Пролог

Отложив бумаги, Кристобаль де Ривера встал из-за стола и прошёлся по комнате. Голова неприятно ныла — сказывалась усталость последних дней и почти полное отсутствие отдыха, который ему, воину Христову, положен не был. Впрочем, это инквизитора не печалило: он прекрасно понимал, ради чего всё делается, и готов был не спать хоть целую вечность, лишь бы процесс наконец состоялся. А процесс обещал быть громким. Как и все служащие недавно образованной испанской инквизиции, Кристобаль был истово верующим христианином и смысл своей жизни видел исключительно в деятельности на благо католической церкви и Господа Бога, но, в отличие от многих других служителей, он не мог довольствоваться ведением рядовых дел против старух, которых в колдовстве обвиняли некогда обиженные ими соседи. Таких, конечно, тоже осуждали за ересь и связь с нечистой силой, но не для того папа Сикст IV разрешил Фердинанду и Изабелле создать собственный трибунал священной канцелярии инквизиции. И уже скоро Кристобаль готов был представить суду настоящую ведьму, чья вина была столь же очевидна, сколь и ужасающа. Из недавно пойманной Ариадны даже не нужно было вытягивать признание — сам за себя говорил тот факт, что от её руки чуть не погиб молодой инквизитор, проводивший допрос. Сейчас юноша с тяжёлыми ранениями метался в горячечном бреду, беспрестанно повторяя, что ведьма наслала на него адских чудовищ. И Кристобаль верил каждому слову монаха, нутром чувствуя, что тот не приукрашивает ни на йоту.    Закончив со всеми насущными делами, Кристобаль велел слугам накрыть на стол и принялся ждать своего гостя, некоего Эрхарда Атэрсона, недавно прибывшего из Стокгольма. Мужчина, случайно встреченный де Риверой в театре, оказался невероятно эрудированным собеседником, прекрасно подкованным в философии и богословии. Инквизитор вынужден был признать, что этот шведский землевладелец был в разы образованней почти любого из его местных знакомых. К тому же он проявлял искреннюю заинтересованность в деятельности трибунала, чем очень быстро расположил мужчину к себе. И сегодня Кристобаль намеревался поделиться со своим новым другом потрясающим успехом их организации.   Эрхард пришёл, как всегда, вовремя, принеся в качестве гостинца бутылку двадцатилетнего вина. Не преминув напомнить о вреде пьянства как смертного греха, Кристобаль от предложенной выпивки всё же не отказался, и она, более того, даже помогла ему примириться с тем, что пришёл швед не один, а в компании своих семерых собак, повсюду неотступно его сопровождавших. Инквизитор ничего не имел против этих животных и даже находил в них некоторое сходство с собой, слугой Божьим, но именно псы Эрхарда почему-то вселяли в него смутное беспокойство: слишком зловещими выглядели расположившиеся в вечерних сумерках террасы чёрные, как смоль, звери с большими блестящими глазами. – Ещё раз благодарю за приглашение на ужин, друг мой. Признаться, весь день с нетерпением ждал той истории, которой ты обещал меня побаловать, — отпивая вино, улыбнулся Эрхард. – О, эта история, прости за повтор, войдёт в историю! Наконец я смогу доказать, какой важной миссией в действительности занимается инквизиция. Кристобаль в самом деле был невероятно рад возможности поделиться собственным успехом и рассказать о пойманной ведьме, суд над которой должен был состояться уже на следующий день. Желая осветить тему как можно более подробно, он начал издалека, подробно описывая все подробности дела. Эрхард слушал крайне внимательно, не перебивая. Из-за того, что мужчина почти не знал испанского, инквизитор вынужден был общаться с ним на латыни и иногда с досадой думал о том, что даже его превосходное богословское образование не позволяло ему изъясняться на древнем языке столь же бегло и в то же время элегантно, как его скандинавский гость. Это, как и некоторые другие мелочи, наталкивало Кристобаля на определённые мысли, которые, однако, никак не складывались в единую идею. Ему лишь казалось весьма удивительной история этого шведского дворянина, который от скуки и желания новых впечатлений приехал в Испанию, где запросто обзавёлся целым рядом влиятельных знакомых. Подчас в душе де Риверы даже появлялось смутное ощущение не то подозрительности, не то зависти, но эти мысли вынужденно отступали, когда Эрхард показывал себя достойным католиком, от всего сердца радеющим за благое дело борьбы с колдовством и ересью. В этот день всё было так же: увлечённый рассказом, Кристобаль не умолкал ни на минуту, но где-то на задворках сознания мелькало неприятное чувство, будто он упускает из виду что-то важное. Инквизитор часто испытывал подобное во время допросов, когда всё выглядело понятным и однозначным, но отчего-то не сформировывалось в стройную и правильную картину. Так и сейчас природное чутьё нашёптывало ему, что за проницательными зелёными глазами гостя скрывается некая тайна, которой он не спешит делиться; но Кристобаль рассудил, что ещё успеет подумать об этом на досуге, и не стал заострять внимание на неприятном предчувствии, целиком посвящая себя истории о ведьме.   – Что скажешь, Эрхард? — поинтересовался де Ривера, наконец закончивший свой рассказ. – Что очень рад за тебя, — обезоруживающе улыбнулся швед, поднимая бокал, — это ваша победа! Уверен, после суда ни у одного человека во всём Мадриде не останется ни малейшего сомнения в том, что папа принял мудрое и правильное решение, позволив создать вам собственный орган инквизиции. По правде говоря, я сам несколько волновался за репутацию трибунала, послушав некоторые разговоры в городе. – Что ты имеешь в виду? – Видишь ли, некоторые считают, что полученными полномочиями инквизиторы пользуются, как бы так сказать, в личных целях, убирая неугодных. Это, разумеется, полнейшие глупости, но простого горожанина можно понять: я сам видел, как жертвами аутодафе становятся люди, в чью связь с дьяволом поверить сложнее, чем в личный умысел инквизиторов, ведших дело. Впрочем, очевидно, что на то и было расчёт еретиков. Но в случае с этой женщиной любые сомнения и превратности понимания невозможны. Хотя… – Что? – Да нет, ничего. Так, глупости в голову лезут. – Так расскажи. Каждая мелочь сейчас имеет значение, — Кристобаль нахмурился, резко напрягшись: ему всё в деле виделось абсолютно однозначным, и меньше всего инквизитор хотел, чтобы в процессе возникли какие-то неясности. – Ты сказал, что во время первого допроса Ариадна серьёзно ранила беседовавшего с ней монаха и попыталась сбежать, но её задержали другие инквизиторы, я верно понял? – Да, всё так. И следующие допросы вёл уже лично я в присутствии нескольких служителей трибунала. Мы все будем выступать на суде. – Это всё, конечно, хорошо, но лично у меня возник ряд вопросов. Во-первых, почему девушка не предприняла попытки навредить вам и сбежать снова? Во-вторых, почему дело не будет дополнительно рассматривать светский суд, если признательные показания так и не были получены? И, наконец, на основании каких именно обвинений было принято решение о казни? – На все эти вопросы я могу ответить. Нам она не навредила исключительно по той причине, что была лишена способности колдовать, после того как я прочёл над ней молитву экзорцизма. Передавать дела в светский суд мы уже не обязаны, за исключением некоторых особых случаев, к каким этот процесс не относится, даже учитывая отсутствие признания. И, как я уже говорил, мы поймали её после того, как к нам обратилась женщина, чей новорожденный ребёнок пострадал от колдовства Ариадны. – Да, я помню, что ты это говорил, но всё ещё не до конца понимаю, что произошло. При каких обстоятельствах ведьма вообще столкнулась с этим ребёнком и какова была её выгода? Младенец ведь не умер. Какое-то время Кристобаль помолчал, но в конце концов решил поделиться информацией, которую до этого хотел оставить при себе: – Эта женщина сама обратилась к Ариадне, чтобы та помогла ей забеременеть. Как она утверждает, Господь обделил её способностью к деторождению. Та согласилась и с помощью колдовства выполнила просьбу, но мальчик родился тяжело больным. Что лишь в очередной раз доказывает: никогда нельзя идти на сделку с нечистой силой. – Почему ты не упомянул это в своём рассказе? – Тому есть весомые причины. Инквизиции… нужны верные осведомители. – Что ж, могу понять. Однако ситуации это не проясняет. Доказательств, что ребёнку навредила Ариадна, нет, как и не будет, полагаю, истории самой пострадавшей на суде. – В твоих словах есть доля истины, но, учитывая всю омерзительность самого преступления, не думаю, что кто-то обратит внимание на эти детали, чтобы оправдать ведьму. К тому же, она обвиняется не только в колдовстве, но и в том, что не желает в нём раскаиваться. Доказательство тому — нападение на инквизитора. – Чего тоже, как я понял, никто не видел. – Не видел, но ни у кого не может возникнуть сомнений в правдивости его показаний. Поверь мне, я чувствую ложь нутром — он не лжёт. – Я верю тебе, Кристобаль! И я не меньше твоего хочу, чтобы процесс состоялся. Дело действительно из ряда вон выходящее. Я не знаю, сколь низко должен пасть человек, чтобы причинять вред ребёнку. И подобное нельзя оправдывать ни при каких обстоятельствах. Всё это я сказал лишь для того, чтобы указать тебе на некоторые тёмные места в этом деле. Пока суд не состоялся, можно ещё поработать. Де Ривера, который был окрылён и счастлив ещё несколько часов назад, начинал чувствовать себя всё более подавленным. Дело, обещавшее не только возвысить испанскую инквизицию в глазах народа и властей, но и принести личную славу ему самому, оказывалось отнюдь не таким стройным и однозначным, каким виделось ещё совсем недавно. И если всё это заметил один человек, могли заметить и другие. – Что ты предлагаешь? – Я не считаю, что вправе предлагать что-либо. Увы, я не вхожу в число служителей церкви. Конечно, я мог бы сам побеседовать с ведьмой, представившись сторонним лицом, а в процессе беседы она в отчаянии могла бы напасть и на меня, о чём я мог бы рассказать вам, инквизиторам… Но не уверен, что это будет правильно. Кристобаль, в отличие от Эрхарда, был вполне уверен в том, что это будет абсолютно неправильно. И крепли в его душе опасения насчёт проницательного шведа, слишком уж сильно вовлечённого во внутренние дела инквизиции. Именно поэтому, вставая из-за стола, мужчина произнёс: – Правильно то, что делается ради блага церкви. Думаю, это можно устроить.   Сквозь крохотное зарешёченное окно под самым потолком камеры не было видно месяца. Не было видно ничего, кроме всепоглощающей тьмы испанской ночи, после которой не будет восхода, а будет лишь серая пустота и сплошное ничто. Ариадна хотела спать, но не могла из-за пронизывающей всё тело боли. Пытать у инквизиторов получалось намного лучше, чем допрашивать. Собрав крупицы оставшейся энергии, девушка прошептала простое заклинание. Это пришлось повторить несколько раз, прежде чем магия наконец сработала и боль отступила. Правда, спать Ариадне уже расхотелось. Да и смысла она в этом не видела, ведь уже скоро ей предстояло уснуть навсегда. Однако мысль о скорой казни не пугала девушку, напротив, она видела в этом долгожданное освобождение от боли, которая стала повсюду сопровождать её задолго до того, как она попала в цепкие лапы инквизиции. Сперва Ариадна, конечно, хотела бежать, и у неё даже почти получилось, но потом ей почему-то стало всё равно. Она могла покалечить хоть всех инквизиторов Мадрида и провесить портал аж до самого Ватикана, но что бы это изменило? Ариадна невольно вспомнила заплаканное лицо матери в тот день, когда та поняла, что очередная девушка в семье оказалась серой волшебницей. Она не хотела пугать дочь своими слезами и успокаивала её, как могла, обещая, что жизнь будет добра к ней. Жизнь не была: мать убили у неё на глазах, вместе с сестрой и бабушкой. И это были даже не ослеплённые верой и яростью инквизиторы, а такие же волшебники, которые отличались лишь тем, что смогли выбрать сторону. Вернее, тем, что сторона выбрала их — у самих магов выбора никогда, в общем-то, не было. Им всем просто повезло оказаться светлыми и тёмными. Сколько бы войн они ни устраивали, как часто бы в них ни погибали, у них всегда был надёжный тыл и общие узы крепче кровных. Поэтому инквизиция не ловила ни светлых, ни тёмных: за ними всегда приходили, их спасали и вытаскивали. Только до серых никому не было дело, даже другим серым, которых запугали до такой степени, что они уже не желали иметь каких-либо связей с себе подобными. Думая обо всём этом, Ариадна чувствовала, как в груди поднимается волна гнева: она ненавидела инквизиторов и людей, помогавших им, доносивших на любого, кто хотя бы немного отличается, но куда сильнее она ненавидела других магов, которые относились к ней и ей подобным, как к грязи, как к ошибке природы. Особую ярость вызывало то, как быстро все забыли, что вообще-то во времена, когда человек только познавал этот мир, не было светлого и тёмного волшебства, был лишь первозданный хаос и люди, которые могли черпать из него силы и управлять им. Тогда им поклонялись как богам, а сейчас все стали брезгливо отворачиваться, имея наглость называть предателями, не решившими, на чью сторону встать.   От тяжёлых мыслей Ариадну отвлекли раздавшиеся в коридоре шаги и последовавший за ними короткий разговор: двое мужчин обсуждали её. Голос одного она узнала: это был допрашивавший её инквизитор, а вот второй был ей незнаком. Вскоре разговор стих, и дверь отворилась: в камеру с факелом в руке зашёл человек, который, очевидно, и был собеседником де Риверы. Ариадна не без любопытства оглядела своего гостя, которого в свете пламени было хорошо видно, и с её губ слетела горькая усмешка: в роскошно одетом красивом мужчине, смотревшем на неё сверху вниз, невозможно было не признать старого и сильного тёмного мага. – Здравствуй, Ариадна. Так тебя, кажется, зовут? – Зачем пожаловал, тёмный? Позлорадствовать? – Отнюдь нет, мне это не свойственно, — поставив факел в держатель, мужчина подошёл ближе к Ариадне, — просто решил на огонёк заглянуть, — тонкие губы искривились в усмешке. –  Я Эрхард Атэрсон, верховный тёмный в Швеции. – Какие люди к нам заглянули! — девушка присвистнула, продолжая сидеть на полу и не думая подниматься. — Чем обязана, Ваше Темнейшество? – Так сложилось, что я здесь подружился с Кристобалем, вы вроде тоже познакомиться успели. Он, конечно, дурак, хотя себя таковым не считает, но довольно забавный. От него про тебя узнал, и как-то вдруг посетить захотелось. Знаешь, я часто слышал, что вас, серых, ловят, как крыс, обвиняют в колдовстве и быстренько сжигают на потеху публике. У нас в Швеции тоже подобное практикуется, но не так активно. И мне вот любопытно стало: а почему вы так легко даётесь? Просто я сегодня еле смех сдерживал, когда мне этот славный католик рассказывал, как силой молитвы лишил тебя способности колдовать. И ведь искренне так рассказывал! Надо было видеть, как его распирает от гордости при мысли о собственном могуществе. Слушая Эрхарда, Ариадна ловила себя на мысли, что все пытавшие её инквизиторы, вместе взятые, не вызывали у неё такого отвращения, как этот человек, который пришёл к ней, потому что ему просто стало любопытно… Насмешливые зелёные глаза, уложенные по последней моде светлые волосы — вся его холёная внешность избалованного аристократа была ей просто омерзительна. Хотелось наброситься на него с кулаками, утащить за собой на костёр, но Ариадна уже слишком хорошо понимала, что такие, как он, живут сотни лет, не зная бед и печалей, тогда как ей оказалось не суждено дожить хотя бы до человеческой старости. – Лучше бы ты пришёл позлорадствовать. Это было бы не так оскорбительно. – Оскорбительно в данной ситуации только твоё собственное поведение. Дать себя поймать, напасть на монаха, при этом даже его не добив, и сидеть теперь сложа ручки — я разочарован! Когда Кристобаль хвастался, что они поймали сильнейшего прислужника дьявола, я ожидал увидеть что-то соответствующее. Кстати, ещё не поздно! Ты можешь сбежать, убив напоследок всех своих мучителей. С удовольствием посмотрю на их лица, а то как будто зря приходил. – А какой смысл? Да, я могу их всех убить и сбежать, но зачем это всё? — Ариадна не надеялась, что её собеседник поймёт хоть что-то из того, что она чувствует, но, подчинившаяся внезапному порыву, продолжала говорить. — Я убегу из этого города, меня найдут в другом. Может, снова инквизиторы, может, другие маги. Как нашли и убили мою семью. Мне некуда бежать, я везде буду чужой. А жизнь в постоянном страхе не по мне, я даже рада, что завтра просто отмучаюсь и смогу наконец встретиться со всеми, кого потеряла. Какое-то время Эрхард молчал, и Ариадна даже подумала, что её речь что-то затронула в душе тёмного, который всё-таки был ей в определённом смысле близок, но через несколько секунд произошло то, что окончательно показалось ей отсутствие какого-либо сходства между ними: маг, согнувшись пополам, зашёлся в приступе хохота. Отсмеявшись, он достал платок и стал вытирать проступившие слёзы: – Ой, насмешила, серая. Где ты с кем встречаться собралась? В Бога, что ли, уверовала после общения с инквизиторами? Ты не обижайся, мне тебя жалко, на самом деле, ты ж ребёнок совсем, хотя волшебница, очевидно, способная. Но у меня вся эта глупость в голове не укладывается. Ты зачем вообще к той бабе полезла, раз так всего боишься? Кристобаль, кстати, на суде вообще не собирается говорить про её настоящую роль в произошедшем, чтобы она и дальше ему на колдунов доносила.  – Это, наверное, тоже не уложится в твоей голове, но я хотела помочь. Я знаю, какого это — быть лишённой счастья материнства. Сама я поклялась, что никогда не рожу, не хотела обрекать ребёнка на такие же страдания, с которыми столкнулась сама, но то я — волшебница, а она — обычная женщина, которая просто хотела малыша. И я бы ему никогда не навредила. Да и нет особого вреда, на самом деле. Он поболеет, но выживет. Такое может быть, когда бесплодие лечат магией: беременность и роды сложнее протекают, но в итоге всё хорошо заканчивается, мне мать рассказывала, — тут Ариадна запнулась, и её осенила гениальная в своей простоте мысль, — так вот чего ты пришёл… Ты не злорадствуешь, ты завидуешь! — девушка поднялась с пола и встала напротив Эрхарда, заглядывая в его глаза. — Тебе сколько лет, несколько сотен, тысяча? – Две тысячи двести пятьдесят восемь недавно исполнилось, — не отводя взгляд, ответил мужчина. – Много! Больше, чем Испании! И уж тем более больше, чем мне, совсем ребёнку. А колдовать, как я, никогда не сумеешь. Обидно, наверное? Мне всегда было интересно, каково вам тёмным: когда всё есть, кроме самого важного, кроме власти над жизнью? – Не слишком ли много чести звать властью над жизни способность поправить одну болезнь или чуть срок страдальцу продлить? — Эрхард не отводил взгляда и был всё так же насмешлив. — Не самый полезный навык, по правде говоря, много берёшь на себя. – Нет, это вы на себя много берёте, а мне много дано. И я сильнее тебя, Эрхард, и ты это знаешь. Маг какое-то время стоял молча, после чего усмехнулся и, забрав факел, пошёл к двери: – Кому много дано, с того много и спрашивается. Да и мёртвые сильнее живых не бывают. Прощай, серая.   После ухода Эрхарда Ариадна так и не легла спать: её трясло от бессильной ярости, она всё возвращалась и возвращалась в мыслях к их диалогу, к безразличной жестокости мага, который даже не попытался поставить себя на её место, который не испытал ни капли сострадания к ней. Становилось тошно от осознания того, что он живёт уже больше двух тысяч лет и будет жить дальше припеваючи, никогда ни в чём не нуждаясь, даже в пресловутой власти над жизнью, которой Ариадна так гордилась и за которую ей в конечном итоге пришлось расплатиться. И если бы сейчас у неё кто-то спросил, чего она хочет больше всего, она бы без колебаний ответила, что желает лишь того, чтобы однажды Эрхард, а вместе с ним и все остальные тёмные и светлые, столкнулись с таким же страхом, с таким же абсолютным ужасом перед этой жизнью, как она, молодая серая волшебница. Ариадна покачала головой, понимая, что такой день никогда не наступит, в отличие от дня её бесславной смерти. Как и сказал Эрхард, на суде не было сказано и слова о том, что пострадавшая сама обратилась к Ариадне, чтобы та вылечила её от бесплодия. А женщина, которая ещё не так давно валялась у неё в ногах, умоляя о помощи, кричала о том, что бессердечная ведьма прокляла её ребёнка и наслала на него болезнь, чтобы забрать его жизненные силы. И не было ни одного человека, усомнившегося в правдивости обвинений, была только беснующаяся толпа, требовавшая крови. Пока несколько монахов вели её на эшафот, Ариадна вглядывалась в лица людей на площади. Она успела заметить нескольких светлых и тёмных волшебников, некоторые из которых даже занимали высокие посты в магической иерархии Мадрида. Для них её казнь — лишний повод порадоваться тому, что серых становится всё меньше и меньше. Был в числе пришедших и Эрхард, разговаривал о чём-то с Кристобалем в первых рядах. Сил злиться на него у Ариадны больше не было, как не было вообще никаких сил и желаний. Она не сопротивлялась, когда её грубо привязывали к столбу и обкладывали дровами, ей не было обидно или больно, когда зачитывали приговор, даже в глаза поднёсшего факел инквизитора она посмотрела с благодарностью. Когда первые языки пламени стали прикасаться к ногам, Ариадна не проронила ни звука: заклинание, позволявшее не чувствовать боли, она произнесла не для того, чтобы избежать мучений, а чтобы не дать никому из присутствующих повода для кровожадной радости. Ей доставляло своеобразное удовольствие видеть лица горожан, смотревших на неё с недоумением и перешёптывающихся между собой. Было только очень горько не видеть в огромной толпе, заполонившей всю площадь, ни одного человеческого лица. Закрыв глаза, Ариадна обвисла на верёвках, постепенно теряя сознание. Ей не было страшно, она думала о маме, о сестре, о бабушке, которые — она это знала — ждут её. И вдруг, когда девушка уже переставала что-либо чувствовать, всё её тело наполнила непонятно откуда взявшаяся сила и на последнем издыхании она набрала в грудь воздуха и заговорила не своим, мощным, как раскаты грома, голосом: – Проклинаю вас! Проклинаю всех вас! Проклинаю и предсказываю: не будет вам покоя, не будет прежней жизни! Явится на заре третьего тысячелетия в мир серое дитя и принесёт с собой великий хаос! Начнётся новая война, и в огне её сгорит всё, что было до неё! Сойдутся хаос, свет и тьма в последней битве, от которой никто не сможет спрятаться, и не будет больше равновесия!  Народ стал шарахаться, кто-то судорожно крестился, кто-то в панике убегал с площади. Но простые ротозеи не понимали смысл услышанного, в отличие от собравшихсямагов, которые по-настоящему поникли, с ненавистью глядя на костёр. Ариадна, правда, уже не видела этих полных смятения и страха глаз.   Самые противоречивые чувства терзали душу Кристобаля де Риверы. С одной стороны, он был рад, что суд над Ариадной состоялся и что её единогласно признали виновной, не заметив в деле ничего подозрительного. Сам епископ подошёл к нему после аутодафе и сказал, что невероятно доволен проделанной работой. Но с другой, не могло не печалить произошедшее во время казни: ведьмино проклятье многих очень сильно напугало, и теперь даже некоторые инквизиторы обсуждали между собой, что же могло значить сказанное. Сам Кристобаль тоже был несколько обеспокоен, но всё это не шло ни в какое сравнение с тем неприятным открытием, которое он для себя сделал: когда Эрхард пошёл разговаривать с Ариадной, де Ривера вовсе не ушёл ждать на улицу, а притаился в одной из соседних камер. Некоторые архитектурные хитрости обеспечивали прекрасную слышимость, и инквизитор стал свидетелем разговора, поразившего его до глубины души. Многое он не понял, но суть была в том, что его новый друг, которого он пустил в свой дом, с которым делился своими печалями и радостями, о здравии которого искренне молился, оказался колдуном, сатанинским отродьем. Да, Кристобаль подозревал, что с Эрхардом не всё так просто, но и представить не мог, насколько. Когда швед вышел из камеры Ариадны и сказал, что беседа не задалась и он ничем не сможет помочь, инквизитор хотел сразу же обвинить его, но вместо этого с огромным усилием сделал вид, что ни о чём не догадывается. Ему не хотелось рисковать, поэтому он решил сперва довести до конца одно дело и только после этого браться за другое. Так что, в следующие несколько дней он был вынужден продолжать общение с Эрхардом, словно ничего не произошло, хотя сам хотел лишь поскорее отправить его в мир иной вслед за десятками других пойманных им лично еретиков. К счастью, вскоре такой случай представился.  Помолившись Богу и попросив Его о помощи, Кристобаль пришёл к дому Эрхарда и принялся ждать. Мужчина появился только поздно вечером. Судя по его расслабленной походке и довольному виду, он возвращался с какого-то очередного праздника и явно не ожидал засады. Когда швед уже собирался заходить к себе, из тени выступил де Ривера: – Именем Господа, повелеваю тебе подчиниться мне и отречься от дьявола!  – Кристобаль, друг мой, что это значит? Неужто ты меня с кем-то спутал? – Довольно лжи, теперь мне всё известно! Я слышал твой разговор с Ариадной. Ты думал, что сможешь быть безнаказанным вечно? Что ж, ты меня недооценивал. К удивлению инквизитора, Эрхард не стал оправдываться или врать. Вместо этого маг только глубоко вдохнул и по-простому, без обычной напускной вежливости, улыбнулся: – Наконец-то ты всё знаешь. Мне уже становилось за тебя стыдно. Опытный инквизитор, а не заметил, как пригрел змею на груди. Было бы, конечно, лучше, если бы сам догадался, но так тоже неплохо. Кристобаль нахмурился: – Не думай, что я шучу, Эрхард. Для тебя всё кончено, и наша былая дружба тебе не поможет. Ты предстанешь перед судом и будешь казнён за службу дьяволу. Де Ривера сделал шаг навстречу колдуну, но ближе подойти не смог, потому что между ними встали оскалившие длинные острые клыки собаки, готовые в любой момент броситься защищать хозяина. – Кристобаль, будь благоразумен. Я бы не хотел доводить до кровопролития. Моё путешествие всё равно подходит к концу, мне пора возвращаться домой. Предлагаю расстаться добрыми друзьями.  – Это исключено! Мой долг — находить и убивать таких, как ты, — понимая, что добровольно Эрхард не сдастся, и не желая подвергать себя опасности, де Ривера решил пойти на крайнюю меру: мужчина резко начал кашлять, что являлось тайным знаком для взятого им с собой солдата: скрывавшийся в густых зарослях олеандра мужчина нажал на спусковой крючок арбалета, и в Эрхарда полетела стрела с серебряным наконечником — лучшее, наряду с молитвой, оружие против нечистой силы.  Кристобаль ожидал почти чего угодно, даже того, что маг переживёт выстрел или уклонится от него, но никак не того, что, пролетев половину пути, стрела вдруг резко изменит траекторию полёта и вонзится ему в грудь пониже рёбер. Не ожидал он и того, что это окажется настолько больно. – Нет… Нет! — отказываясь верить в произошедшее, инквизитор схватился за древко, пытаясь вырвать стрелу, но лишь обломал его, загоняя ещё глубже. Пронзённый нестерпимо острой болью, он упал на колени, перед глазами поплыли круги. – Тише, тише, Кристобаль, без резких движений, так только хуже сделаешь, — Эрхард наклонился, кладя руку ему на плечо, — я же просил по-хорошему. Ну что это за глупость: спрятать в кустах стрельца? Ты думаешь, я его не заметил? Или думаешь, не заметил тебя в соседней камере? Всё я видел, всё знал. Только надеялся на ум и дружеские чувства. Зря, видимо, — мужчина встал и, поправив камзол, собрался уходить. – Нет, Эрхард, нет! — Кристобаль не просто чувствовал – знал, что его рана смертельна и ему остаётся совсем немного. — Не оставляй меня, я не хочу умирать! Прости, я тебя не трону, делай, что хочешь, колдуй, только помоги мне! Пожалуйста!  Уже отошедший на несколько шагов швед вернулся обратно и, подхватив инквизитора под плечи, уложил на спину: – Кристобаль, помолчи, я уже достаточно в тебе разочаровался. Прими смерть во благо Церкви достойно. – Нет, нет, я не хочу! Исцели меня, умоляю! Всё сделаю! Проси, что угодно! Ещё пару минут Эрхард постоял молча, задрав голову к небу и разглядывая многочисленные созвездия. Потом резко сделал несколько пассов руками, но исцеления Кристобаль не почувствовал — вместо этого он стал свидетелем того, как разом полыхнул огромный особняк и окружавшая его территория, как завопил всё ещё прячущийся в кустах солдат, как пламя стало подбираться к его обессиленному и беспомощному телу. – Какая же, однако, паскудная страна… Эти слова были последним, что инквизитор Кристобаль де Ривера услышал в своей жизни. Последним, что он видел, была растворявшаяся в ночи фигура самого странного его друга.