Глава 5. В тени прошлого (дополнение)

Ветер Севера, Спой мне о доме моём Что посмела забыть. В небо серое Мы на рассвете уйдём До Чертогов Судьбы. Лёд дробят у крыльца Кони Часа Конца В ожидании зова последней трубы.

      Марселла не любит тишину, ведь в отсутствие шума она отчётливо слышит неумолкающий голос совести, безжалостно шепчущий о совершённых ошибках, не подлежащих исправлению. Тот факт, что в девяносто девяти процентов случаев иначе поступить было никак нельзя, этот голос нисколько не приглушает. Потому что у любой ситуации есть моральная сторона вопроса. Её можно игнорировать, но нельзя исключить.       В каждодневной суете, высасывающей последние силы, можно найти предлог и возможность не слышать совесть, но в моменты затишья…       Тишину в спальне нарушает лишь размеренное тиканье настенных часов. Сквозь плотно перекрытое шторами, но чуть приоткрытое окно проникают порывы бодрящего ночного воздуха. Неровный бледно-жёлтый свет стоящей на тумбочке маленькой лампы отбрасывает вокруг себя длинные кривые тени и блики. Под потолком уже клубится пышное облако сигаретного дыма, которое порывы ветра помогают развеять лишь отчасти.       Вжавшись затылком в гладкую стену, Марселла сидит в своей постели, подложив под спину подушку. Её длинные ресницы слабо трепещут, выразительные глаза полуприкрыты, угольно-чёрные волосы разметались по плечам, спине, частично упали на её лицо, обрамляя его. Ночная сорочка с небольшим вырезом, как и наброшенное одеяло, скрывает многое, но даже при этом нельзя не подметить, что итальянка была уже давно сформировавшейся женщиной, причём весьма красивой, и, сложись всё иначе, была бы одной из самых завидных невест. Но всё сложилось так, как сложилось, и свой жизненный путь она проходила, пользуясь красотой лишь как вторичным фактором, безотказно усиливающим первое впечатление при встрече.       В тонких длинных пальцах зажата очередная сигарета — Марселла привычным движением подносит её к губам и затягивается. Ничто не меняется на её лице или во взгляде, и это, возможно, вызывает у неё некоторую досаду, судя по нахмуренным бровям. А может, дело просто в количестве выкуренного. Так или иначе, но похоже, что курение ничего не пробуждает: возможно раньше, на первых порах, оно служило катализатором или способом расслабления и отвлечения от проблем, но сейчас это — просто пагубная привычка, от которой, судя по всему, не суждено избавиться.       Итальянка старается слушать, как тикают часы, раствориться в этом звуке, сделать его настоящим шумом в своей, измученной бессонницей, голове. Но ничего не выходит: она уже привыкла к этому тиканью, и не может заострять на нём внимание, этот звук отходит на задворки сознания, в котором, лишь усиливаясь, мечутся в беспорядке мысли, голоса, воспоминания…

Звонким вереском Спрячутся наши следы И не вспомнят о них. Кто поверит нам, Рыцарям падшей звезды Из отвергнутых книг? Пусть в узоре времён Ни стихов, ни имён, Но напомнит забывшим их полуночный крик.

      Она снова в саду, как и каждый день с недавних пор. Только теперь, в отличии от детства, это место не является оазисом спокойствия и созерцания, а служит лишь временным пристанищем. Марселла сидит на лавочке, её рука машинально протянута к какому-то не пышному низкорослому кусту, который венчают какие-то совсем мелкие блеклые цветочки, но она совершенно не думает о своих движениях или о том, где находится — все её мысли заняты другим.       — А, милая сестричка, вот ты где! — неожиданно слышится совсем рядом знакомый голос, — Так и знал, что найду тебя здесь!       Она, вздрогнув, оборачивается, вскидывая на подошедшего растерянные глаза.       — Анхель!.. — старается улыбнуться, но улыбка наверняка выглядит плохо прилаженной к тонким пересохшим губам, и ещё менее подходит заметно исхудавшему лицу.       И конечно её состояние не остаётся незамеченным.       — Сестричка, что с тобой? Ты выглядишь чем-то встревоженной, — молодой итальянец улыбается неподдельно и безо всяких усилий, наклонившись, чтобы коротко поцеловать её в щёку, но его взгляд делается встревоженным, когда он подмечает её настроение и внешний вид.       — Анхель, брат мой, прошу! — Марселла хватает его за руки, заставляя присесть рядом, и вся напрягается как струна, говоря громким взволнованным шёпотом, — Не уезжай, умоляю…. Умоляю тебя! Здесь твоя семья, здесь сама земля помогает тебе, а там… ты можешь не вернуться! Умоляю…       — Так ты этого боишься?.. — Анхель заметно расслабляется, и даже, кажется, хочет рассмеяться. Но увидев её по-настоящему перепуганный взгляд, отвечает со спокойной серьёзностью, — Марселла, это вовсе ни к чему, поверь. Это не первая моя поездка вдали от дома. Не стану обещать, что вернусь скоро, но точно уезжаю не навсегда.       Его слова призваны успокоить, но Марселла знает больше, чем ей положено, поэтому она не обманывается: она УБЕЖДЕНА, что всё будет не так, и знает даже, чья злая воля, перешедшая в умысел, лежит в основе этого отъезда.       Потому-то из её глаз, вопреки братским увещеваниям, льются слёзы, а сама она, вцепившись в чужие теплые ладони, шёпотом, словно зациклившись, шепчет:       — Не уезжай… Не вернёшься… Не уезжай…       Вот — ещё одна сигарета выкурена, смята и брошена в пепельницу. Марселла медленно и громко выдыхает, после чего, щёлкнув выключателем и улегшись, снова пытается заснуть. Вообще бессонница — нечастый её спутник: обычно она засыпает, едва коснувшись головой подушки, и спит мертвецким сном до самого утра. Но бывают и исключения, и если ей не удаётся заснуть в первые полчаса, то сна уже не видать.       Это — как раз такая ночь.       Обступившая темнота не пугает, но и не дарит сновидений, зато на её фоне то, о чём она так отчаянно не желает вспоминать и думать, становится лишь ярче.       «Анхель — не единственная твоя потеря!» — шепчет внутренний голос.       А мозг — уже подбрасывает калейдоскоп давно минувших событий…       Она понимает: уговоры бесполезны. Но в этот момент вместе с отчаянием в ней пробуждается невиданная кипучая злоба.       — Чудовище! — рука взлетает вперёд и чуть вверх, раздаётся сухой и громкий звук пощечины, — Ты жуткое чудовище.       Лука, кажется, вовсе не удивлён её поступку, хотя такого она не делала никогда. Его голова слегка дёргается вбок — в удар были вложены все силы, — но лицо остаётся спокойно-непроницаемым, таким, словно принадлежит не человеку, а мраморной статуе.       Марселла, осознав совершённое, замирает, ожидая, что теперь будет. Она опасается возможных последствий, но ни за что не отречется от только что сказанных слов.       На щеке Луки уже проступает след от её пощёчины, когда он, пошевелившись, подаётся чуть вперёд, и, не разрывая образовавшегося зрительного контакта, тихо, но чётко чеканит:       — Пусть так.       Это его непоколебимое спокойствие и отсутствие хоть малейшего намёка на оправдание, качают маятник в сторону: злость становится сильнее страха.       Итальянка вздергивает подбородок, поджимает губы, а затем медленно поднимается. Сейчас он сидит в кресле, а она стоит на ногах, так что смотрит на него как бы сверху вниз, хотя на самом деле он выше её. Но эта вынужденная разница в росте только как бы усиливает её последующие слова:       — Что ж, — злостью наполнена сейчас каждая чёрточка девичьего лица, — Видит Бог, я сделала всё, что могла, и не только ради спасения Анхеля, но и для тебя, ведь то, что ты сделаешь, наполнит чернотой твою душу, — девичий голос тих, но звучит с пугающей убежденностью, — Я стояла перед тобой на коленях, целуя твои руки и обмывая их своими слезами, и Бог свидетель, верила, что это поможет… верила, что ты — ещё ты. Теперь я знаю, что жестоко ошиблась… Ты так сильно хочешь походить на нашего отца, что забыл, что ты не только его сын, но и наш с Анхелем брат. Пускай, — небольшая, но напряженная пауза, — Ради нашей матери, я буду делать вид, что всё как прежде, что мы одна семья. Но знай: отныне я не считаю тебя братом.       Последняя фраза — как бы черта под разговором, и проведя её, Марселла покидает комнату, шурша складками длинного платья.

Словом брошенным

Будет разрушен покой,

И живое тепло

Мелким крошевом.

Мир под жестокой рукой,

Как цветное стекло.

По веленью творцов

Нам смеются в лицо.

От руки неумелых умирать тяжело

      Когда-то гнев был единственным источником её сил и мотивации, и всё началось именно с этого разговора, но сейчас, вспоминая его, она испытывает лишь невообразимый жгучий стыд и сожаление.       В районе грудной клетки продолжает ширится пустота, недостаток сна выматывает, и Марселле очень хочется сейчас почувствовать хоть что-нибудь новое. Она готова к этим эмоциям и встретит их во всеоружии выработанного самообладания! Но ничего не происходит: внутри не ощущается ничего нового, нет ни слёз, ни душащих за горло отчаянных вскриков. Выражение эмоций перестало быть привычкой, и все они просто копятся в ней, не находя выхода.       Итальянка сжимается щекой в подушку, зажмуриваясь так, что под веками начинают плясать какие-то разноцветные точки! Но процесс уже запущен — и не вспоминать не получается…       — Боги, ты же ничего-ничего не знаешь! — голос Луки прорезался до крика, полного боли и отчаяния.       — Так расскажи мне… — хрипло проговорила пересохшими губами Марселла. — Попробуй оправдаться.       Лука вдруг резко сел на корточки и приблизил своё лицо к лицу сестры так, что она невольно вздрогнула.       — Всё, что ты знаешь не вся правда, но лишь её часть. Да, наш отец действительно думал избавиться от Анхеля, потому что думал, что он слишком милосердный и, да, я там был, но это не всё. Я всегда считал, что слово отца — закон: жестокий, но нерушимый. Но узнав о том, что он задумал… я впервые воспротивился поддерживать его игру. Да, Марселла, да, я выступил против отца! Когда он понял, что я не собираюсь поддерживать его, то решил поступить по-другому. Он знал, что я не отступлюсь от своего решения и тогда, — итальянец вздохнул, — и тогда он сказал в гневе, что если я предупрежу брата, то он убьёт и его, и тебя.       Из глаз Марселлы вдруг хлынули слёзы. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слышались лишь хрипы.       — Нет…нет… — шептала она.       — Да, Марселла.       — Пожалуйста, не говори… Я не хочу…не хочу, чтобы ты это говорил… — с мольбой проговорила девушка.       Воздух разрезал гулкий смешок Луки. Он пальцем подцепил подбородок сестры, заставив посмотреть в глаза.       — Точно также и я молил тебя, чтобы ты выслушала меня перед моим отъездом в Англию, но ты не захотела меня даже слушать, дорогая сестра, — холодно и чётко проговорил он. — А теперь я скажу тебе то, что надеюсь, причинит такую же боль, как и твои слова, сказанные тогда мне: я не виновен в смерти Анхеля. И я тебя не прощаю, — проговорил, чеканя каждое своё слово.       Марселла слышит, словно со стороны, свой тихий вой, переходящий в какой-то скулеж, и тут же утыкается лицом в подушку чтобы приглушить его. Она хочет заплакать или зарыдать, но слёз нет, а тяжесть — есть, груз того, с чем ей предстоит жить до конца своих дней, никуда не исчезает.       Она ошиблась, чудовищно ошиблась! Избрала объектом ненависти одного из братьев, но настоящим злодеем всегда был их отец, готовый устилать свой путь чьими угодно костями, даже собственных детей. Винсенте Чангретта, кажется, возлагал надежды на одного лишь Луку, на которого у него были большие планы, а Анхель и Марселла, будучи не настолько важными и полезными, в любой момент могли стать расходным материалом. Помнится, до определённого момента Марселла больше всего мечтала выйти замуж — чтобы больше не быть во власти отцовской воли… Сейчас она идёт своей дорогой, с которой не свернуть, и вполне может не бояться вновь стать бесправной.       И всё же он победил, их отец победил! Анхель мёртв, как и Лука, она, Марселла, пока не в могиле, но не живёт, а существует, по инерции. Этот безжалостный ублюдок переиграл всех…       Интересно то, что она не должна была всё это понять: сложись всё по-другому, не сунь она нос куда не следует, не прояви упорства — так и жила бы, видя лишь верхушку айсберга. Потом вышла бы замуж, и дела Семьи её бы и вовсе не коснулись…       В последнее время ей всё чаще хотелось чтобы всё было так, а реальность оказалась страшным сном.       Марселла мечется по постели, запутываясь в одеяле, прячет лицо в ладонях, давит на глаза в попытке вызвать слёзы, но безуспешно. Ей кажется, что она задыхается, что пустота вот-вот поглотит её целиком, что она распадётся на атомы и исчезнет, перестанет существовать.       Пусть так. Ведь это всё невыносимо! У всего есть предел, и одна близка к тому, чтобы достичь свой.       Итальянка, тихо скуля сквозь упрямо стиснутые зубы, зарывается руками в волосы, болезненно оттягивая их. Она ломается, но это не даёт внутренней эволюции: изнутри ничто не собирается, чтобы стать чем-то новым, так и остаётся — одни лишь осколки в бескрайней пустоте…       Уже сегодня, на рассвете, Марселла Чангретта вновь будет сильной и никто не узнает, чего ей это стоило, никто не заподозрит и не уличит её в слабости. Но это будет позже, а сейчас — она позволит себе ощущаться ничтожеством, быть разбитой и раздавленной…       быть слабой. Быть той, кто оплакивает своё прошлое, а не просто шагает вперёд с гордо поднятой головой.       Она позволит себе быть. Просто быть.

Сон безвременный В липкой глухой тишине Переписанных фраз. Ядом медленным Ложь в почерневшем вине - Дар последним из нас. В окна бьётся рассвет, Больше времени нет, Мы достигнем Чертогов в установленный час.