Эпилог. Невыносимо проста

      Заледеневший парапет холодил пальцы сквозь перчатки. Странно. Почему-то думалось, что климат в ГДР более мягкий и на местный февраль сгодились бы то, что обычно в Москве носили в конце октября. Увы.       В голове пустовало: весь объем занимал тяжелый туман тоски и усталости. Казалось, мыслям тоже было тяжело проталкиваться сквозь эту вязкую густоту, поэтому до Алены долетали только какие-то глупые, бессвязные отрывки. Может быть, она глушила их намеренно, потому что никого не хотела слышать — даже саму себя. Особенно саму себя.       Лед на озере, на которое открывался прекрасный вид с набережной, был серым. Совершенно не вдохновляющим — грязным, унылым, как какой-нибудь лед на Москве-реке или петербургских каналах. Как будто бы они с Арсением никуда и не уезжали. Алена мечтала вырвать это чувство с корнем, так ей хотелось, чтобы изменения ощущались, чтобы они были на самом деле, чтобы обрезать, наконец, эту невыносимо долгую нить, тянущуюся прямиком из прошлогоднего марта, когда судьба свела ее с театром на Чистых Прудах.       Иногда, на пике раздражения, мысль, что лучше бы не сводила, громом литавр дребезжала меж висков. Алена всегда старалась избавиться от нее как можно скорее.       Она знала, на что шла, еще тогда, год назад — этот год теперь ощущался отдельной жизнью, которая, по иронии судьбы, закончилась на кладбище Ангермюнде. Там, где Алена надеялась обрести второе дыхание, новый дневник с чистыми страницами, может быть, даже взаимную любовь… но уж точно не настоящее, являющееся призрачной пародией на прошлое.       Иногда ей казалось, что тогда она была счастливее. Но потом Алена смотрела на Арсения — на Арсения, который по-настоящему задышал, расцвел, стал мягче, вдохновеннее и растерял во взгляде ту тяжесть, которая моментально высасывала всю радость из того, кому не посчастливилось с ним столкнуться; на того Арсения, который при всем перечисленном никогда не был ее, — и что-то внутри тоскливо отзывалось пониманием, что она выбирала бы его снова и снова.       Иногда Алена задумывалась над тем, что он ей совсем не чужой человек, самый родной и нужный; что она для него — в точности наоборот. Возникал вопрос о смысле их отношений, сожительства, брака. Они ведь так и не стали семьей. Алена заранее знала, что с Арсением ей недоступно другое, но все равно оказалась не готова к часто лишь вежливым улыбкам и цветам, к холодной половине кровати, потому что Арсений ночевал на диване, к одиноким вечерам, которые он проводил на кладбище, к обручальному кольцу только на своем пальце, к сочувственному взгляду Славы, когда тот их навещал, приезжая из своего Лиона, где устроился не без помощи Марины.       Иногда… «Иногда» случались слишком часто. Настолько, что из них состояла, кажется, вся ее нынешняя жизнь. Одна сплошная уступка. Одна сплошная случайность. Какой-то сюрреалистичный сон. То, что не должно было случаться, но что все же произошло. И теперь Алена пожинала плоды.       Она уже больше не плакала, и каждый раз, когда хотелось, ругала себя и пыталась сдержаться. Успокаивалась тем, что это просто период, что это с непривычки, что надо просто перетерпеть. «Пе-ре-тер-петь», — проговаривала она с закрытыми глазами, зубами цепляясь за согласные, растягивая набившую оскомину «е», и пыталась вбить это слово себе под кожу.              «Пе-ре-тер-петь», — каждый раз, когда Арсений одаривал ее холодным, пустым взглядом и опять забывал, что она пьет кофе с молоком.       «Пе-ре-тер-петь», — перед выходом на сцену и на поклоне их совместной, той самой пьесы, когда в крохотном зале местного театра (Арсением и учрежденного) дрожали стены от аплодисментов, а каждый третий считал своим долгом подарить букет, который обязательно бы завял через два дня и гнил в вазе, источая тошнотворный смрад.       «Пе-ре-тер-петь», — и сейчас, когда колючий ветер с воды залетал под наспех повязанный платок, а пальцы уже покалывало от холода. Что он такое по сравнению с тем, что переживала Алена каждый день, вставая с постели, готовя отвратительный кофе, который в Германии стоил дороже, но совершенно кошмарно горчил, раскрашивая посеревшее и постаревшее лицо опостылевшей косметикой? Нет уж, холод ей совсем не страшен.       «Пе-ре-тер-петь», — ради Арсения. Для него. Вопреки всему. Любовь ведь именно про это.       Алена уже давно приняла как факт, что с того момента, как ее устроили в театр на Чистых Прудах, ее жизнь перестала ей принадлежать, потому что центром стал Арсений. Причем ведь далеко не сразу: все поменялось в Ленинграде, когда пугающий лед в чужих глазах начал внезапно таять. Не успела Алена моргнуть, как захлебнулась талой водой и больше уже не выплыла. Она зависла где-то на глубине, не доставая ногами до дна и не имея возможности сделать вдох, как рыбешка вот хотя бы из этого озера, Мюнде, только запертая в бездне Тихого океана.       Эту въедливую, неправильную, убийственную соль тоже надо было перетерпеть.       Погода портилась. К вечеру в Ангермюнде обычно собирались облака, выплескивая ночью из себя содержимое. Воздух изменил запах — значит, будет метель. Такая родная, напоминающая о России, о которой в свое время писал Пушкин… Вот и все, что осталось Алене: белый снег, серый лед — и Арсений.       Что же, ей достаточно. Пусть будет так.       Под злорадные завывания ветра она шла обратно в город, спрятав околевшие руки в карманы пальто. Не страшно: непогоду тоже можно перетерпеть.