| It's Time To Decide |

      Вслед уходящему за горизонт солнцу выступает черная пелена ночи. Чтобы не сидеть во мраке деревенщины зажигают жировые свечи, а кто живёт не впроголодь довольствуются лучиной. Простые усталые лица освещаются тусклым пламенем, что еле отгоняет подошедшую тьму из дома, боясь лезть на улицу. От маленького пламени поднимается едкий дымок, ударяющий мужчину прямо в нос, отчего он глухо прокашливается, но даже так звук разносится по всему дому, отражаясь от древесины. Крестьянин отходит к окну, чтобы закрыть его. Нечего пришлым взглядам подглядывать за его и не так богатой жизнью.       Хлопок обрывает те крупицы бравого света, что освещали траву, от улицы. Тени вновь окутывают зеленые растения, забор и хибару заодно. Пускают свои извилистые чёрные отростки куда хотят, осматривают оставленные на улице предметы быта, доску для стирки, поломанную лодку, которую хозяин не может починить уже с пару лет, а там в кустах сделанная из сухой травы кукла; видимо чей-то ребёнок потерял пока играл на улице.       И тьма могла бы и дальше рассматривать отголоски дневной жизни, недоступной ей, однако где-то в вышине проплыло густое облако, прежде застилавшее белоснежный надкусанный диск луны. С каждым мгновением её мягкие лучи сковывали свою извечную спутницу всё сильнее, не давая теням восторгаться людской убогой жизнью.       Ночь становилась глубже, а мир стихал всё больше. Окна гасли один за одним, уже и самые поздние совы ложились спать. И теперь тишину улицы разбавляют лишь порывы ветра или же его лёгкий свист. Колыхание травы и блеклых цветков, шелест листьев на покачивающихся ветвях. Где-то в лесу изредка раздавался треск. Это волк охотится.       А это — один человек трудится. Но не деревенский он, не здешний, пришедший издалека. Сидит сейчас в уютной, светлой комнате Цитадели богов и строчит что-то в бумагах. Золотистые глаза уже слипаются, а под ними копятся мешки, в которые, видимо, откладывались пропущенные сны. Рефлекторно, рука прикрывает рот, когда парень зевает, а после вновь возвращается к написанию, всё с той же концентрацией. Выводит буквы с отточенной годами точностью, одна за одной, а после вновь перо опускается в чернильницу, чтобы повторить этот цикл ещё раз.       Звук работы заполнял комнату одинокого трудяги. Впрочем, она была не сколько местом для отдыха, а больше работы. За жизнь попривык избегать царство Морфея, когда на носу висело что-то важное. Именно поэтому на роскошный интерьер было обращено внимания не больше чем на какого-нибудь муравья в лесу. Но думается, если бы главный зодчий узнал об этом, то явно был бы недоволен, ведь его гений и труды прошли незамеченными. «это же Цитадель богов!», сказал бы он, смотря на масштабы, которые были спрятаны под носом целой империи. Но никогда не скажет, лишь с грустью вспомнит о ней, занимаясь проектированием очередного замка или баронского дома. И будет гнить его гений, забытый и незамеченный всеми, кроме основателей этого места.       Но Цитадель будет стоять. Точнее покоиться под тоннами земли, ведь это безопасная зона, место, где боги с полубогами могут чувствовать себя в безопасности. Потому внешне — это простая таверна, не сильно выбивающаяся из архитектуры города, а для отвлечения внимания — ярусом ниже отстроены помещения для аристократов. И уже под ними всеми — будто целый город. Сюда сбредаются различные торговцы, алхимики и странники. Кто-то связан с полубогами, а кто-то — просто за свои таланты. Так сюда попал и Пугод. Быстро развивающийся торговец, который к удивлению, многих, не проживя и полувека, уже оказался здесь, так ещё и комнатку себе и своим спутникам успел заграбастать. Именно он тот, кто сидит и копит кипы рабочих бумаг, что-то прорабатывая, вместо того, чтобы прогуляться по этому месту, поучаствовать в общем галдеже, выпить и поесть то, что никогда не ел. Это место отстроено из лучших материалов, лучшими мастерами, из тех, кого смогли найти, здесь есть то, чего вовек не сыщешь. Но нет. Работа важнее.       Это принцип Пугода. И этому принципу помогает то, что материал стен отрезает его от шума полубогов в основном зале, которые полукультурно выпивали, проигрывали и выигрывали деньги в различных лудоманских играх, а также крыли грязью инквизицию. И шатен ценил это, ведь для успешной торговли, выбивания “сделок века” и избегания налогов, — тишина была в большинстве своём бесполезна, если не губительна, но для него самого оставалась спасительной.       Шарканье пера по мягкой бумаге, — кипой скопившейся друг на друге, — ласкало уши и убаюкивало молодого торговца, периодически устало смотревшего на отбитый цилиндр. Каждый такой взгляд приносил ему секундный зуд, во избежание которого он возвращался к работе.       Юноша продолжал выводить почти что непрерывные линии чернил, складывавшихся в буквы, а после и в слова. Они должны были уменьшить объём работы, однако создавалось ощущение будто результат был обратным. Может это уже полусонное сознание отказывалось что-либо делать и просто показывало представления из фантазий о процессе работы? Пугод готов поспорить, что так всё и было, но самостоятельно останавливаться он точно не планировал.       Документы заполняются, однако неожиданно он ловит себя на том, что пару секунд таращится на цилиндр. Ровный и идеально сидящий на голове. Чёрный материал так и манит отвлечься и пощупать, чтобы ладони почувствовали нечто иное, нежели приевшуюся поверхность документов и осточертевшее перо, которое оставило несколько чернильных пятен на столе, — что только сейчас заметил Пугод.       Поля головного убора были мягкими, как и вся шляпа в целом. Не зря он тогда потратился на обшивку дорогим шёлком. Причём мягкость даже слишком сильная, что парень заметить не успел как уже с пару минут наглаживал свой цилиндр, а, заметив это мгновенно замер, пытаясь осознать: «А это точно не было пару секунд?».       Усталость давит спину, словно тыкая в нужный ответ, отчего юноша вздыхает, закрывая глаза и опуская плечи. Сил всё меньше, а веки только тяжелее. Он пытается мысленно подбодрить себя, проводя большим пальцем по золотистой шёлковой ленте у основания своего цилиндра, отчего на макушке появляется более сильный, но всё такой же мимолётный зуд.       Глухой звук открытия двери — который отлично слышно в тишине комнаты — проходится отрезвляющей волной, от которой Пугод замирает, вслушиваясь в шаги. Да, Цитадель богов является одним из безопаснейших мест, — если не самым безопасным в мире, — но никогда нельзя терять бдительности. Вдруг по его душу придёт какой-нибудь шибко самоуверенный наёмник, который решит, что сможет скрыться от поисковой группы «Гончие» — которые входят в состав охраны этого места, — или же богов Смерти и Крови.       Но опасения напрасны. Шаги мерные, не крадущиеся, не несущие опасности. До ушей доносится отдалённый разговор охраны у его двери. Обсуждают какую-то женщину, её одежду, черты лица или волосы. Это не важно, важно то, что всё нормально. Ему не о чем беспокоиться, можно вернуться к работе.       Но не успела рука взяться за перо, как и перо, и бумаги были отодвинуты в сторону, а на их место был поставлен поднос с картофельным пюре и котлетами, присыпанные какой-то зеленью. А Пугод уже думал это по делу. Впрочем, желудок болезненно сжался, напоминая о своём существовании. Но хозяин тела мгновенно отмахнулся от него и устало-удивленно посмотрел через плечо на своего визитёра, решившего прервать его ой-какие-важные дела.       — Вы не покидали своей комнаты последние... — женский голос заминается, прикидывая примерное количество времени, — Несколько дней. — это Пушка, протеже, которой он позволяет до больного много.       Она поправляет свои волосы цвета морской волны, а в аквамариновых глазах, — как раз под стать волосам, — некое беспокойство, смешанное с дружеской злобой. Пугод лишь устало смотрит, совершенно не видя проблемы в её словах.       — Просто много работы… — быстро отвечает он и кидает мимолётный взгляд на отодвинутые бумаги, а после вновь на неё. Чёрные штаны и жилетка, под которой белая рубашка. Просто и стильно. И это всё служит украшением для её аккуратного лица.       — Я понимаю, что Вы хотите по максимуму использовать этот выпавший шанс покрасоваться перед богами и другими купцами, но какой будет толк от этих бессчётных планов и идей, если Вы просто будете валиться с ног от усталости?       Она кладёт левую руку ему на плечо, по которому тут же проходит странная волна, а правую — на стол, рядом с подносом, жестом предлагая поесть. Его взгляд тупится на фарфор тарелки. Он обдумывает услышанное.       Берёт ложку и из его памяти будто выныривает воспоминание о том, как он ел материнскую похлёбку с другими её товарищами ещё тогда, в детстве. А от воспоминаний зуд на макушке всё сильнее. И почему он вспомнил именно это... В этот момент головы что-то касается.       — Надеюсь Вам понравится, я старалась. — утомлённое сознание Пугода получает разряд и не знает на что реагировать первым, на прикосновение или то, что для него в первые за долгие годы, кто-то готовил.       Раздумья отягощаются тем, что Пушка слегка водит рукой, будто бы гладя его. Приятно даже. Последний раз, когда кто-то делал подобное, было-...       — Хм? — Пушка удивлённо хмыкает, что-то замечая.       Пугод же переводит взгляд к ней, но головы не поворачивает, будто надеясь, что глаза повернутся сверх положенного и позволят ему увидеть свою протеже. Но ему остаётся видеть лишь часть её тела. И того — торса. Пальцы девушки раздвигают тусклые рыжие волосы, будто в поисках чего-то. И поиски увенчались успехом. От осознания грядущего у него пробегают мурашки по спине.       — А я не знала, что Вы — кот. — в голосе непомерное удивление.       Проводит пальцем по одной из зудящих неровностей, усиливая неприятное ощущение. В это же мгновение Пугод отвечает настолько холодным тоном, который Пушка ни разу от него не слышала. — Я не кот.       На языке горько и мерзко.       — Но у Вас же уши. А хвост есть? Он такой же? В плане почти что отсутствующий.       — Да. — и на кой чёрт он ей отвечает? «Неважно» в следующую отрезает он свои размышления.       — Что же с Вами такое случилось? — в ответ лишь тяжкий вздох.       — Лучше присядь… — наконец смотрит в её аквамарины глаз. Они слегка успокаивают. — История будет долгой. ***       Пугод. Пугод де Фелин. Сын Даниэля де Фелина, купца, поднявшегося с низов и купившего баронский титул. Мальчик с детства был красивым, послушным и умным. Как выражались светские дамы: «Ну просто булочка с корицей», любили ещё подмечать его рыжие ушки и хвост, которые, вкупе с золотистыми глазами, превращали Пугода в подобие ангелочка. Только без крыльев.       Хотя сильно от своих сверстников он не отличался. Не блистал внеземной красотой или умом. Просто из-за отсутствия тяги к фехтованию и прочим забавам, его увлечения книгами выглядело как то, что заполняет всё его свободное время. А если книг много, то сам ты — умный. Обычная логика жителей Славной Империи... Грибного царства, да и в принципе любой страны.       И вот перед этим золотцем, одной ночью, лежит дохлый разбойник. Глаза стеклянные, на горле горизонтальный порез, глубиной чуть ли не в половину толщины шеи, а опускаясь ниже картина была не лучше. В нос бил стойкий запах крови, которой пропиталась чёрная рубаха мертвеца, от многочисленных уколов и разрезов.       Опустившаяся тьма не могли ничего скрыть, точнее скрывая некоторые детали она делала лишь хуже, превращая хладный труп в подобие некого застывшего на месте монстра. Это дело таких же как он.       Живот воротит, а страх оплетает тело ребёнка. Каждый вдох всё чётче вгоняет в детский разум значение слова «смерть», формируя на языке привкус металла. Дыхание дрожит, впрочем, как и руки, и собственно сам Пугод.       — Котёнок, — от мягкого окрика матери разум мгновенно затихает, точно так же, как и природа перед бурей. Широко распахнутые золотые очи, с сузившимися от страха зрачками, смотрят на женщину крепкого телосложения, сидящую на бревне, со слегка загорелой кожей. Рядом с ней сидят другие котолюды, её верные друзья и товарищи.       Труп скрылся во мраке ночи, а юнца, вернувшегося к костру, обволакивал тёплый свет тлеющего огня. Стало чуть спокойнее, а когда мать взъерошила волосы своему сыну так он о страхе и забыл, но не о тревоге или же том мертвеце.       — Да я вам говорю, в этот раз имбицилы какие-то были! — продолжает свою мысль один из напарников матери.       — Ага. Особенно тот... Который последний.       — С шеей который?       — Да-да, тот дебил.       — «Пощадите, у меня дочка», — намеренно кривляясь и каверкая голос, начал дразнить умершего один из наёмников. — Будто у нас нет родных. — голос строгий и полный презрения, — Нехер было лезть, не зная броду.       — Нечего ему было вообще за клинок браться. А то держался за него, как девственница за хер мужской. — басом вклинился один из тех, кто до этого молчал.       И мать смеялась, и её товарищи тоже. Им было плевать на тех, кого они убили. Плевать, что где-то дочка больше не увидит отца... Однако таков мир, ведь так? Нельзя беспокоиться о каждом. Не наберёшься сожаления на целый мир. И всё же...       — Ну не важно. Таковы эти людишки. Обделены матушкой природой, вот и лезут к нам.       — Завидуют. — вклинился один из наёмников, доедавший похлебку.       — То-то же. — подхватил другой. — У нас ведь ушей две пары. Мало того, что видим лучше, так и слышим в два раза лучше. — с этими словами он указал сначала на общую черту людей и всех зверолюдов — человечьи уши, а после и на одно из нескольких их основных отличий — уже собственные, кошачьи уши.       Женщина вздыхает, но продолжает молчать. Никто не обращает на это внимания, —  привыкли к тому, что муж у неё — человек, — продолжая обсуждать как это нападение на них было бессмысленным с самого начала. Никто не обратил, кроме Пугода, который мысленно спрашивал: "ты тоже так думаешь, мама? А папа? Тоже обделённый?".       — Ребят, чего вы каждый раз эту шарманку разводите? — устало, но на веселе говорит изо спин парень, распластавшийся на холодной траве. — Просто помните, что мы лучше и всё. Мы же не доказываем бродячим котам, что превосходим их. Это ж очевидно, как божий день.       Все присутствующие, кроме матери и нескольких зверолюдов начинают заливисто смеяться. В мыслях мальчика же проигрывались жалостливые мольбы о прощении от того разбойника... Человек молил свою дочь о прощении. Брови сами непроизвольно супились, а на языке вертелся вопрос, что никак не соскакивал: «— А чем мы-то лучше?»       Солнечный денёк, пару месяцев до этого вопроса.       Черноволосый котолюд стоит на коленях и молит пощадить его жизнь. Сбоку, в метрах шести стоит юнец и наблюдает, слушая.       — Не убивайте. — голос жалобный, а кошачьи уши прижаты к смоляно-чёрным волосам. В ответ загорелая женщина лишь осматривает свой меч, заостряя внимание на окровавленном лезвии.       — Твои прошлые жертвы, думаю, говорили то же самое. — взгляд холодно ложится на пленника, пуская мурашки вдоль его позвоночника.       — Я осознал свою ошибку, прошу, дайте мне шанс! — голос дрожит от страха, а из-под чёрного кожаного нагрудника слышится стук паникующего сердца. — Я вернусь к себе и вы никогда меня не увидите! — в голосе и глазах теплится надежда, что у него есть шанс выжить.       — Учитывая твоё снаряжение — не думаю, что такое отребье, как ты, стоит оставлять в живых. — женщина резким движением отставляет клинок в сторону, разрезая воздух катастрофически близко к лицу котолюда.       — Нет, стойте! Это снаряжение досталось мне от отца! — мгновенно начал оправдываться, не отводя испуганного взгляда от своего палача. — Он был странником! А все деньги с грабежа я тратил на еду своим детям и себе. Урожай погиб, а продержаться до следующего как-то нужно. Надеюсь вы понимаете, что выбора у меня не было.       «— Продать броню? — резко, словно выстрел из пушки, возникла мысль в юном разуме Пугода. — Такое качество с руками оторвали бы, может предложили бы столько, что и не пришлось бы разбойничать...»       Дальше оправдания, но мальчик не слушал, не запомнил, а потому в настоящем размышления ударяются об стену собственного умозаключения: того разбойника убили, чтобы не рисковать. И потому ответа он не получил, но получил понимание каковы котолюды и сами зверолюды в на самом деле.       В руки суют тарелку. Это мать даёт сыну еду, одаривая мимолётной и тёплой улыбкой. Но вскоре женщина поворачивается обратно к товарищам, наконец вклиниваясь в их разговор.       Мальчик смотрит на похлёбку. Мутная жижа с плавающими кусочками картофеля и мяса. В глубине, вероятно, скрыты и другие ингредиенты. Смотрит опечаленным взглядом и тихо вопрошает:       — Едим же мы одно и то же... ***       Шестнадцать лет. Больше половины этого времени Пугод потратил на учёбу, штудировал экономику, торговлю, историю и прочие необходимые дисциплины чтобы стать торговцем. Хотел стать как отец, взобраться до тех высот, до которых он не осмеливался. И потому с ранних лет просился на всякие аристократические встречи. И Даниэль брал, однако все попытки ребёнка встречались стеной чужого опыта и рвом предвзятости к юношеской незрелости у высших слоёв.       Но даже так Пугод выковыривал клочки информации, опыта и поведения из которых и выстраивал ориентиры для будущего себя. Искал любую возможность для достижения своих целей, полностью пропуская мимо ушей нескончаемые советы от взрослых зверолюдов о том, чтобы не пытаться прыгнуть выше головы.       И вот однажды: день, первая половина лета, центр одного крупного города. Светило уже прошло полуденную высочайшую точку и медленно соскальзывало к горизонту. Тёплые лучи падали на повозку, в которой были какие-то коробки, обычные и накрытые тканью; она стояла рядом с лавкой, на вывеске которой красовались тёмные буквы, слегка сливавшиеся с древесиной, и декларировали «травничий домик Иоганна».       Из дома вышел мужчина с короткими каштановыми волосами и увесистым ящиком в руках, он поспешно прощался с кем-то, кто так и остался внутри. За несколько быстрых шагов он уже взбирался на козлы. Посмотрев на отца, Пугод учуял лёгкий мешанину из запахов, немного листьев, немного цветов и очень много сухости.       — Получилось ещё немного сверху выманить, — убирая принесённую вещь к остальному грузу, сказал мужчина. — Так что можно будет вечерком почаёвничать. — в голосе была какая-то странная радость. Дёрнув поводья и в следующее мгновение лошади начали движения.       Выдерживая необходимую паузу, пока отец усядется поудобнее, юноша продолжал смотреть на него, изредка посматривая на принесённый ящик. Лицо у него было каким-то гладким, отчего улыбка казалась ненастоящей, скорее натянутой, взгляд карих очей был также устремлён в пустоту, а не на дорогу. Возможно, Даниэль даже не слышал топота копыт, полностью уйдя в свои размышления.       — А сорт у него какой? — с непониманием спросил юноша, силясь понять причины чужой улыбки.       — Говорит из Литомы. Го-…       — Портовый город, который является центром торговли с Атлантидой? — перебил с неким неверием, — Не думал, что в океане можно делать чай. — кажется, теперь Пугод понял, чего отец так светился — такой чай можно крайне хорошо продать.       — Ну, мермейды довольно удивительные. — с усмешкой сказал отец, — Мало того, что в воде спокойно себя чувствуют — так на суше у них тоже проблем нет.       — Ну да, я слышал, что сестра короля на сушу перебралась. Хотя то пьянчуги обсуждали.       — Ну-ну. И пьяные бредни не на пустом месте прорастают.       — Знаю-знаю. — с лёгким вздохом сказал Пугод и слегка откинулся назад, опираясь локтём на ящики.       Деревянные колёса повозки слегка поскрипывали, а попадающие под них камни трещали. Птицы пели, лёгкий ветер колыхал рыжие волосы юноши, заставляя кошачьи уши слегка подёргиваться. И город жил. Там группа мужчин обсуждала что-то явно важное, но видимо важно оно только для них, ведь проходящая мимо женщина просто закатила глаза, услышав лишь малую часть их сплетен. В этот момент мимо неё проносится ребёнок, отчего она от удивления вздохнула, а буквально через секунду промчался и следующий. На выдохе она усмехнулась. Дети остаются детьми.       — Помнишь виконта Экуза?       — Что? — вопрос оказался неожиданностью и, вместо ответа, юноша пытался вспомнить не пропустил ли он мимо ушей чего, ведь зачем вспоминать их недавнего покупателя.       — Тот что всю хрустальную посуду выкупил.       — Это я помню. — как-то неуверенно ответил он.       — Он того самого, оказывается готовится к встрече с Нолюком. Канцлером императора.       А ведь Нолюк редко отвечает на чьи-либо приглашения, а ещё реже — решает явиться. Его из-за бледной кожи и нелюдимости и прозвали Ноктюрном. Хотя сам он был, по слухам, высок отчего и худощав. Всё это вкупе давало подозрения, что живёт он уже не одну сотню лет. Может бессмертен как большая часть полубогов, а может не заимел такой удачи и получил лишь замедленное старение, однако императорское окружение не спешило клеймить его одним из таких. Даже наоборот, защищало от инквизиции, которая так и тянула свои руки к его шее, желая прикончить потенциального божка без суда и следствия. Хотя то, что его защищают и не мудрено, Нолюк крайне предан Славной Империи, что видно в его кропотливой работе.       — Удивительно, что его почтут подобным визитом. Я думал, чтобы на тебя обратил внимание сам император, то нужно быть хотя бы герцогом, а тут вот какое. — и ведь в собственных словах веры нет.       — Ага. Он из-за этого и приглашает других высоких аристократов к себе. Хочет устроить банкет. Знаешь зачем? — улыбка слегка померкла, а во взгляде появилось ожидание. В ответ лишь мимолётное задумчивое мычание, а после ничего.       — Хочет и с ними контакт наладить? Или же… — вопрос поставил Пугода в тупик. — Может хочет, чтобы за ним словечко замолвили? Как подкупные люди просто скажут пару хороших вещей о нём, чтобы ему лучше показаться в глазах канцлера.       — Хороший ответ.       — Только не пойму, как он хочет это провернуть. Точнее, какой им от этого толк?       — И следом хороший вопрос. — радостно сказал Даниэль, смотря с одобрением на сына. — Я тебе этого не объяснял, да и ты особо не замечал, хотя, бывало, подсознательно делал также. Суть-то в чём. — возвращая взгляд на дорогу, он задаёт риторический вопрос. — Им нахождение на банкете тоже является выгодным. Представь: у тебя, пусть будет барона, есть какое-нибудь производство. Допустим — виноградная плантация. Хорошая, много даёт урожая, но что с ним делать? Все письма различным герцогам и маркизам, которые занимаются виноделием, не дают результатов, ведь они просто их игнорируют, потому что по статусу ты — им не ровня. А из других вариантов у тебя — только твой пласт, другие бароны и виконты, чьё виноделие оставляет желать лучшего, а обычная продажа в таких количествах никому не нужна. Что же тогда делать?       — Я бы стал искать возможности встретиться с ними лично. Пускай не как личный приём, но… — молчание, означающее осознание. — Но тот же банкет. Там я смогу подойти и начать разговор с нужным графом, сразу выкладывая плюсы моей плантации. Если игнорировали мои письма, то я, видимо, неизвестный аристократ, а значит мой статус не узнают по внешнему виду. Так что представиться можно и позже.       — Молодец. Вот здесь также. Он даёт им всем возможность завести знакомства, договоры, сделки, а в ответ уже они — скажут пару ласковых самому канцлеру. К лести они все привыкшие, так что это им ничего не будет стоить.       — А зачем тогда туда приходить герцогам?       — За Нолюком. Это хорошая возможность получить толику внимания Империи. Если получится, то они смогут выйти в столичный торговый район, а может получать спонсорство. Есть много желаний, которые могут исполниться от пары сказанных слов.       — Хм… — Пугод обязательно запомнит это, — Однако. Ты же так и не сказал по какому поводу банкет.       — Ну естественно. Что же могло заинтересовать канцлера самого императора? — выдержав мизерную паузу он посмотрел сыну в глаза и сказал. — Экспедиция в Незер.       — Он собирается организовать шестую экспедицию? Как он убедил Нолюка даже в гипотетическом успехе?       — Там и узнаем.       — Там?       Юноша на мгновение замер. Последний раз, когда он был на банкете, на котором присутствовали аристократы высшей пробы, был свыше четырёх лет назад. Естественно ни о каком формировании связей речи и быть не могло. А тут, судьба даёт этот самый шанс на фарфоровом блюдце, обрамлённом золотыми росписями.       — Я ведь Экуза и встретил в магазине. Поговорили и он решил помочь нам в поиске новых знакомств. Уверен, там ты сможешь выучить тонну важных уроков. ***       Банкет был намечен на конец недели, а потому это время Пугод потратил на обдумывание собственных предпринимательских идей, над тем, что и кому говорить, как представить себя.       Судьбоносный день наступил незаметно, хотя его действительная значимость проявится позже. А сейчас юноша ступает из кареты, которую его отец однажды купил по дешёвке у обнищавшего барона. Вымощенная дорога отзывается звонким стуком сапог, что Пугод находится там, где собраны люди высшего сорта в таком количестве, какое ему только снилось.       Хотя знатность имения лишь мимикрировала под стать прибывшей знати, что было явно видно по наспех, — пускай и всё же хорошо, — сделанным низким квадратообразным кустам. Они, по словам хозяина, должны иметь какой-то узор, который видно с высоты птичьего полёта, как бы имея некий символизм. А вот сам особняк выглядел если не лучше, то точно не уступал соседствующей растительности, пускай и было это с первого взгляда. Всматриваясь чуть больше, чем ничего, то можно было увидеть недочищенный мох на каменном основании, который поспешно пытался убрать садовник ещё с самого утра, но к прибытию первых гостей закончил лишь лицевую часть, хотя местами и пропустил.       Пугод издаёт смешок, — поправляет воротник белого костюма, который ему дал отец, — подмечая, что прислуга, возможно, даже не отдыхала как проснулась, пытаясь привести имение в настолько презентабельный вид насколько было возможно. Ощущение, будто это последний день, когда пригласивший их виконт живёт. Всё на кон поставил.       Однако, учитывая, как непринуждённо и привычно грациозно идёт пришедшая аристократия — ставка сделана не зря. Будто всё на своих местах. Всё, кроме рыжего юноши, чей хвост весь распушился от навалившего стресса. Он здесь чужой, в его жилах нет и капли голубизны, присущей аристократии. Он не рос там, где этикет вбивают в организм с едой и водой, не был в утробе носительницы голубой крови. Ему не повезло с условиями рождения, однако повезло с тем, что он родился собой. Целеустремлённым, встающим после любого падения и продолжающим карабкаться к своей мечте.       Вернувшись из мыслей в реальность — ускоряет темп, догоняя отца, уже открывающего кедровые двери, с высеченным на них гербом рода Плори. Когда свет с хрустальной люстры падает на Пугода — он начинает осознавать, что вся его недельная подготовка стремительно утекает в не пойми откуда взявшуюся дыру в уверенности. Из всех запланированных задач осталась лишь одна, держащаяся на добром слове — не упасть в грязь лицом.       Внутри их тут же встречает женщина с подносом, на котором стояло три вида напитков: бледный желтый, оранжевый и светлого зелёного цвета. Первое явно было шампанским — Пугод четко помнил его, ведь из нескольких ящиков, что отец купил на продажу — одну бутылку он забрал и подарил матери, — а вот второе уже было чем-то, что будущий торговец раньше не видел.       — Вам шампанского или излимы? — сразу переходя к делу, проговорила прислуга, мило улыбаясь и подёргивая кошачьими ушами.       Ах, точно. Пугод как раз вспомнил, что читал про "Изливы Магмы", которые сокращают до простого "излимы". Алкоголь, который пришёл с приграничных территорий Северной Коалиции и полюбился аристократии Славной Империи за свой вкус, слабую горчинку и согревающий эффект.       Отец же только кивнул ей и взял шампанского, жестом показывая сыну, что пора идти дальше. «Не до алкоголя юнцу должно быть дело», явно это имел ввиду Даниэль.       — Приношу извинения, но может юный господин хочет коли? — уже начав идти за отцом, Пугод посмотрел на третий напиток. Довольно простой в изготовлении, но, по словам котолюдов, от этого не менее вкусный. (Коли — или же, по первоначальному названию, "Кот де ля Мату". Пиво с добавлением настойки из кошачьей мяты и редстоуна.) — Котолюды его ещё живительным нектаром называют.       — Отказываемся.       Холодный ответ отца прозвучал раньше, чем Пугод успел даже подумать, а потому из-за отсутствия времени пришлось быстро покинуть прислугу, забыв об алкоголе. Ступая дальше, взгляд цеплялся за местечковых чиновников, бургомистров мелких городов и просто торговцев, купивших себе баронские или виконтские титула. Вот, например, женщина в белом платье, видно баронесса, согласилась на танец с мужчиной в алом. А там виконт со своей женой, в голубом наряде, стоит. Здесь мужчина с пепельно-розовыми волосами и дорогих одеждах. Вот мимо него прошла женщина с пышными белыми волосами, в какой-то странной одежде, словно бы недавно с корабля. Однако высшее сословие лишь ждало, не трогая ни яства, ни питьё, ни прибегая к прочим развлечениям. Все они ждали Нолюка.       — Прошу прощения. — Пугод с отцом повернулись на спокойный мужской голос. — Вы ведь Даниэль де Фелин? — это был зверолюд, волк если точнее, одетый в хорошо сидящий чёрный мундир, на груди которого был хорошо пришит карман. Из него треугольником выглядывал фиолетовый платок, кромка которого была прошита золотой нитью в виде незамысловатого узора. Изо спины выглядывал пепельный хвост, медленно качавшийся из стороны в сторону. Волчьи уши неизменно торчали двумя серыми горками на фоне чёрных коротких волос.       — Здравствуйте, — на лице отца тут же появилась улыбка продавца — Не знал, что слава обо мне дойдёт до Ваших ушей, граф.       — Не скромничайте. Пускай вы всего лишь барон, но дела ведёте не хуже графов, местами даже лучше. Уверен на пользу пошло то, что у Вас есть товары из таких мест, куда они скупятся соваться. — Даниэль лишь дружески посмеивается на лесть. Обычное дело, а потому Пугод сам стоит с улыбкой на лице, ожидая черёд вставить свой медяк.       — Поэтому хотелось бы узнать, есть ли у Вас… — поспешная натура так и манит прервать на полуслове, но то будет некультурно, поэтому юноша даёт договорить. — Краски?       — Да, — мгновение после вопроса раздаётся ответ. — Однако, граф, мы можем предложить нечто лучше. Холсты. Сделанные из первоклассных материалов, они превосходно передают весь шарм того, что будет нарисовано. Будто бы картина оживает. — крючок закинут. И де Луз на него клюнет, ведь рисование — это не просто хобби графа, а выражение скорби по умершей жене, чьи портреты он пишет вот уже семь лет. Об этом никто не говорит вслух, но сплетничают много. Особенно в тавернах и пивнушках.       — Я, — в голосе такое сомнение, в котором чувствуется неохота признавать, что ходят правдивые слухи, но в то же время не может устоять перед оставшейся любовью к покойнице. — Подумаю. До сих пор проблем с холстами не было, но я учту. Насчёт красок отправлю прислугу, если договоримся о цене после банкета…       — Пугод.       — Хорошо, сэр Пугод.       Граф ушёл, держа руку на груди, пальцами приминая платок. Золотые глаза смотрели в спину, пытаясь понять насколько он хорошо и аккуратно справился. То ли он вообще сказал и будет ли также легко со всеми? Нет, не будет, понимал юноша. Ему повезло, что вокруг де Луза ходят эти слухи и, что рядом был отец, на которого и обратил внимание граф. Сейчас была просто тренировка с настолько низкой планкой, что…       — Помнишь сколько они прожили? — неожиданно от мыслей отвлекает вопрос Даниэля. Зачем спрашивает? Разве важно это?       — Год или два. — точно и не вспомнить, в памяти отложилось лишь «мало».       — Ага, два года. А рисует даже спустя семь лет. Сильно же он её полюбил. — взгляд зелёных очей был устремлён куда-то в пустоту. В нём чувствовалась какая-то меланхолия. Будто составлял в голове некое нравоучение. — Будет превосходно если ты найдёшь себе кошечку, которую полюбишь также сильно. — «мило», блекло прозвучало в голове Пугода. Просто… Тактичность. Да, она самая. Ему сейчас не до того, чтобы бегать за первой юбкой в поисках той самой. ***       Скучающий взор выразительных небесных очей медленно плыл по собравшимся. То красавцы, пользующиеся новейшими мазями алхимиков, то богатеи, транжирящие направо и налево семейные богатства, а то и просто дворяне, не отличившиеся какими-то дурацкими наклонностями. Однако всё это аристократка уже видела. Одна начинка в разной обёртке: то люди, то зверолюды. Все как один стараются изобразить себя такими “самыми-самыми”, тужатся показать несуществующую изюминку, которая постоянно куда-то ускользает. «Ску—Ко—Ти…»       Последний слог застыл в незавершенной мысли, когда взгляд зацепился за белый наряд, а потом и мысль пропала, когда юноша повернул голову вбок, на мужчину, стоявшего рядом. Речи их она не слышала, но оно и не важно, одного лишь его лица было достаточно, чтобы отвести взгляд стало непосильной задачей. Эта мягкая улыбка и рыжие волосы. В груди стало как-то тесновато. Мысли добивает и то, что не стар, а в самом соку. В возрасте, когда этот сок так и сочится.       Вдруг изо рта чуть не раздался восторженный стон, когда изо спины не показался вильнувший кошачий хвост. С закушенной губой женщина пыталась унять разыгравшиеся фантазии, но безуспешно. Ведь, идя на банкет с ожиданием увидеть одну лишь скучную медь, ей повстречалось чистейшее золото из всех злат этого мира.       В фантазиях уже так и слышатся его тихие стоны наслаждения, ласкающие уши. Чувствуются его нежные прикосновения, расползающиеся по коже приятным трепетом, и голова, покоящаяся у неё на груди. И уставший, и горячий он лежит на ней и слушает как бьётся её сердце, как наслаждается она их общею истомой. Слушает и грезит лишь о ней.       А жар уже спустился ниже, на свой родной этаж. Нужно с ним бы совладать, пока лакомый кусочек никто другой не урвал. Женщина отдаёт недопитый коли прислуге и идёт к юноше. ***       Пока Даниэль рассказывал что-то ещё из своих житейских мудростей. Об отношениях, о том, как нужно разделять их и работу, иные советы. Но вдруг он замолчал и несколько раз посмотрел на сына, а в следующую секунду уже в другое место. Это был оценивающий и проверяющий взгляд. Так смотрят ища недостатки. Но зачем?       — Хороший вечер? — раздался женский голос. Он прошёлся бархатом по груди Пугода, спирая дыхание. А редкие вдохи наполнены ароматом сирени.       — Сложно не согласиться, мадам. — а отец уже адаптировался. Хотя, чего удивляться, у него же есть мама, подумал юноша, пытаясь прийти в себя. — Но прежде, всего, не будет ли это наглостью узнать Ваше имя?       — Элеонора Баст.       Спокойный и размеренный голос раздался звоном колоколов в мыслях Пугода. Он знал, что здесь будут столь влиятельные особы, но подготовить себя он не успел. Так усугубляло это всё то, что она больше смотрела на него, нежели отца, на которого он подсознательно надеялся, как на своеобразный щит.       — Чтож, когда Вы узнали и моё имя, — говорил Даниэль, переводя взгляд на сына, терявшего суть только начавшегося разговора, — Позвольте представить Вам моего сына.       Секунда. Хотя бы столько вымаливал себе Пугод, пытаясь привести беспорядочные мысли в порядок. Заранее пытается придумать, что говорить, но не знает, что сказать после того, как назовёт имя. Сказать, что она красивая? Как-то не в тему, хотя фигура у неё хороша. Ей сколько? За сорок, Пугод же правильно запомнил? В таком возрасте выглядеть на дюжину лет моложе и без всяких алхимических приблуд — впечатляет. Нет. Не об этом нужно думать. А секунда-то уже кончилась. А плана нет. Может сказать про собравшихся? А нет, плох-…       — Я Пугод… — «пиздец» — Д-де Фелин. — «полный». — Рад знакомству. — и запнулся, и заикнулся, и голос странный, и то, и сё. Лицо стремительно заливается красным со стыда, а держать зрительный контакт становится донельзя сложным.       — Ха-хах, — она непринуждённо усмехнулась, а после мгновенно спрятала странную ухмылку, пока её не заметили, — Я тоже рада, Пугод. — этот акцент на его имени прозвучал слишком приятно.       Но по выражению лица отца не сказать, что здесь что-то было. Может… Показалось?       …       Да. Она герцогиня, богата, влиятельна и живёт в этом всём с рождения. Это просто любезность. Высшее сословие должно оставаться высшим даже при общении с челядью вроде него с отцом. К тому же, они оба котолюды. Возможно из-за этого.       Мысли странным образом успокаиваются. Да, это его шанс, но единственный ли он будет? Сколько было шансом у отца? Сколько он падал в грязь лицом, сколько поднимался, сколько упускал их рук? Да. Много. На жизни не будет поставлен крест от одного случая.       Поднимает решительный взгляд и тут же отводит. В мыслях он, может, и Лев Толстой, но на деле ощущения совершенно иные. Благо сейчас не так беспокойно, как минуту назад. Ещё один вдох, и он сможет попытаться нормально говорить с ней.       — Вам плохо, мисс? У Вас жар? — неожиданно сказал Даниэль. И да, щеки Элеоноры пылали алым цветом.       — Не беспокойтесь, просто коли оказался чуть покрепче чем я ожидала. Вот щеки и покраснели. Удивительно, что оно здесь настолько хорошее, хотя ни граф, ни Нолюк далеко не котолюды.       — Может Экуз собрался урвать за какой-нибудь герцогиней? Двух птиц одним камнем, так сказать, ха-хах. — Элеонору позабавила эта шутка, и в голове Пугода пронеслось, что, смеясь она выглядит… Красиво.       — Нужно будет узнать у него, у кого брал коли. — продолжил Даниэль, — Может там будет и прочий алкоголь, который можно будет где-нибудь пристроить. В любом случае, торговые отношения пригодятся, когда мне на смену выйдет сын. Да, Пугод?       — Обязательно.       — Так вы торговлей занимаетесь?       — Я бы сказал, что я живу торговлей. Хотя думаю Пугод добьётся большего, ведь в отличии от него у меня не было стольких книжек, лекций и примеров перед глазами, на которых можно было бы учиться. Но даже со всем этим, не думаю, что смог бы добиться тех же успехов, которые сделал он. Думаю, этому поспособствовали корни котолюдов от матери. — по спине прошлись мурашки, которые были проигнорированы юношей.       — Учился сам? Совсем нигде не обучался?       — Совсем.       — Впечатляет. — Элеонора смотрит на Пугода, понимая, что такого подарка судьбы она и ждала всю жизнь. Красив и умён. — Но извините мне моё любопытство. Чтобы ты предложил тем, кто организует экспедицию в ад? — «морозильные сумки и термостатики? Или просто провизию с прочими вещами?»       — М? Если с позицию уже устоявшегося продавца, то у меня есть ассортимент, в котором я хорош, так что смысла нет, ибо потенциальная прибыль от адских вещей уйдёт на покрытие расходов на эксперименты, да и прибавка не будет столь большой. Если, конечно, я смогу предложить непрофильную вещь лучше тех, кто ими и занимается, что я сомневаюсь. — юношеских заскоков не наблюдается, что приятно поражает Элеонору, ожидавшую, что ей расскажут о «идеальной стратегии сесть на все стулья разом», но нет.       — Но теша ваше любопытство, которое, не думаю, что будет удовлетворено простым «продавай, что умеешь», — с позиции неизвестного торговца придётся заморочиться спекуляциями. Купи у одного уже ненужное, сходи ко второму, доведи до презентабельного вида и продай третьему, кто делает из этого, например, те же самые морозильные сумки. Купил за бесценок, продал за лишний медячок. — через жестикуляцию стало уходить всё волнение и напряжение. Даже и забыл, что было пару минут назад. — Но вещи это не единственное, чем можно торговать. Можно предложить рабочую силу, охрану и много других способов использовать людей.       — О-как. — со смешком сказала женщина. Это не была насмешка над ним, а над своими низкими ожиданиями. Пускай он и выглядит юно, но разбирается в этом деле не хуже взрослого. Именно поэтому губы сжимались, мешая искривиться в предвкушающей улыбке. «Хочу его.»       Звенит в голове Элеоноры, неспособной унять похотливый трепет своего сердца. ***       — Барон, — после лёгкого молчания, значившего окончание основной части разговора, герцогиня привлекает внимание Даниэля. — Было интересно слушать Ваши рассказы. Потому, что скажете посетить моё имение к ближайшей субботе? Вы, наверное, уже слышали о нём. Рядом с Райнтой. — дождавшись от мужчины кивка, показывающего, что он вспомнил где это, она продолжила основную мысль, — Хотелось бы послушать и Вас, и Вашего сына в менее… — она окинула взглядом всех собравшихся аристократов, занимавшихся своими делами, совершенно не обращая на них троих внимание, — Людной обстановке. Просто, я давно ищу какого-нибудь перспективного торговца, с которым можно будет вести дела.       — Хох, сочтём за честь.       — Мы обязательно навестим Вас. К какому часу будет угодно? — Пугод говорил плавно, словно капля росы, стекающая по листу, чем обеспечил очередной удар прямо в сердце Элеоноры, которой понадобилось лишние пару секунд, чтобы собраться с мыслями и ответить.       — Немного позднее полудня.       — Хорошее время.       — В таком случае, на этом я откланяюсь. Буду с нетерпением ждать вас. — на прощание она украдкой посмотрела на Пугода двусмысленным взглядом.       С каждым звонким стуком её туфель нарастал и стук собственного сердца в ушах юноши, неспособного оторвать взгляд от уходящей герцогини. От её пурпурного платья с лёгким декольте, длинных золотистых волос, белых перчаток, на вид таких тонких, что передают всю изящность её, наверное, нежных рук. Вдыхает последние остатки аромата сирени, сводившего его с ума на протяжении всего разговора, а в памяти отпечатываются её насыщенные голубые глаза.       Воротник будто сдавливает горло и становится трудно дышать. Кажется, зря он ослабил хватку, ведь с нахлынувшими эмоциями стало обращаться, слегка затруднительно. Остаётся просто стоять, дышать и держать не слишком эмоциональную физиономию, которую хотят исковеркать и страх, который он держал за шею весь разговор с герцогиней, радость, которую он душил, когда она его хвалила, и напряжение.       — Учиться тебе и учиться. Но хорошо справился. — отец посмотрел в ему глаза. — Правда хорошо. Думал с непривычки запнёшься перед целой герцогиней, но я удивлён. — он одобрительно хлопнул сына по плечу. — Хотя держать эмоции тебе всё же придётся подучиться.       — В плане?       — Глаза. У тебя они особенные. Золотые. Привлекают внимание больше чем твой рот. Хотя и с ним ты малясь напортачил. У тебя уголки губ слегка подрагивают. — Пугод задумался, однако тут же получил ещё один хлопок по плечу. — Не начинай думать, что где-то облажался. Многие на твоём месте не то, что половины, трети не смогли бы осилить так же хорошо, как ты сделал. Возможно она даже заметила, что к нам подходил лишь граф, так что можешь считать, что ты её впечатлил своей выдержкой. — отец посмеялся. На душе даже легче стало. Биение сердца в ушах начало стихать, а воротник и вовсе перестал быть таким вредным.       — Ладно, — Даниэль быстрым движением забрал со стола кусочек мяса, тут же съев. — Надо бы и ещё попрактиковаться? — спросил с улыбкой на лице. С кивком в ответ, начались похождения от одного аристократа до другого.       Графы, городничие, торговцы, не обращающие внимание на собственный титул, ну и чего греха таить, герцоги. Ни с кем из них не было и капли того стресса или неуверенности, которые были при общении с Элеонорой. Однако, несмотря на это, близкий и многочисленный контакт с аристократией всё же давал плоды — Пугод чувствовал себя уверенней.       Один за другим он брал больше и больше инициативы в разговоре. Самостоятельно предлагал примерные цены на товары, не забывая поглядывать на отца, чтобы в случае чего, опираясь на его мимику, как бы невзначай поинтересоваться достаточно ли его у нас, как там поставки, чтобы после завысить цену, если сначала назвал слишком низкую.       — Уверяю Вас, с транспортировкой будет столько же проблем, как с утренней сонливостью. Если и будет — решатся, не успев ни на что повлиять. — боковым зрением увидел, как прислуга, только зайдя с улицы, стремглав побежал куда-то.       Меньше чем через минуту вышел и сам виконт, отчего все перешли на шёпот. Каждый понимал, что Нолюк уже здесь. Отец подошёл поближе, а маркиза, с которым он только что говорил, уже след простыл.       Дверь резко распахивается от глухого удара. Медленно, под всеобщее молчание, входит мужчина в чёрной одежде, прошитой золотыми нитями, с золотыми пуговицами. Чёрный плащ с красной изнанкой и тканевыми наплечниками, также прошитыми золотом, закрывает спину. На голове одинокое волчье ухо. Волосы у него короткие цвета редкого, говорят натурально белоснежные, а может просто растеряли весь цвет в тёмных канцлерских кабинетах. Словно вурдалак из древних историй нелюбящий свет и прячущийся от него в самых дальних углах. Оттого-то, наверное, у него кожа и белая.       — Приветствую, Ваше сиятельство канцлер. — начал Экуз, когда долгожданный гость не успел даже пройти пяти шагов внутрь. — Всё, как и было мной обещано.       — Можете бахвалиться сколько угодно, однако покажите мне тех, кто уже согласился предоставить вам свои товары, с теми условиями, которые вы мне травили.       — Увы на те условия найдутся лишь несколько человек, — после этих слов канцлер одарил его настолько ледяным взглядом, что показалось, что изо рта виконта вышел пар. Однако в следующую секунду он продолжил. — Но я смог договориться на ещё более выгодные условия, чем о тех, о которых заявлял в самом начале. — пускай ситуацию и удалось сгладить, однако по шее Экуза всё же соскользнуло несколько капель пота.       Остаток банкета прошёл без чего-то сильно интересного. Малые дворяне боялись подойти к канцлеру, когда тот заканчивал говорить с одним из вероятных спонсоров. Некоторые боялись встретиться взглядом с усталыми глазами Нолюка, под которыми были чуть ли не чёрные мешки. Пугод с Даниэлем продолжали ходить от одного аристократа к другому, пока треть гостей не ушла.       — Иди пока к карете. Думаю, наш кучер скоро со скуки помрёт. — с усмешкой сказал отец. — Мне тут нужно будет утрясти несколько вопросов. Скоро догоню. ***       Только закрыв кедровые дверь за собой — протяжно выдыхает. «Кончилось», мелькает в мыслях у Пугода. Небо уже усеяно звёздами, а где-то за облаками прячется луна. Вечерний воздух наполняет лёгкие приятной и расслабляющей прохладой. Кроме разговора с Элеонорой ничего толком сложного и не было. Всё в пределах того, к чему готовился. Если в дальнейшей торговле всё будет так гладко идти, то дело отца разрастётся ещё больше. Может даже сможет какому-нибудь негласному богу что-то продавать.       Но это уже мечты, от которых он тут же отмахнулся, помахав рукой сбоку от лица, пока идёт к своей карете. Ну и раз всё кончилось, то он наконец может ослабить давку одежды на шею. Хоп. И сразу стало легче. Так же легче, как и их кучеру, разлёгшемуся на козлах и закинув ноги на борта.       — Кристоф, — мужчина сразу подорвался усесться к полагается. — Сейчас придёт отец и поедем. Так что просыпайся.       — Как вечер прошёл? А то тут половину кучеров просто попрятались в кареты своих нанимателей, когда прибыл канцлер. Но тот пиздюк, — мужчина с морщинами и лёгкой щетиной, взяв с головы шляпу ей же и указал на парня на вид лет шестнадцати-семнадцати в метрах тридцати от них двоих. Он сидел словно статуя, держа в руках поводья. — Вообще всех переплюнул. Так испугался, что сидит так с его прихода, ха-хах. — смеётся, а в рту пары зубов нет.       — Хах. Хорошо, уж думал, что будет хуже.       — Не сочтите за грубость, но волнение было видно за километр. Но раз хорошо, — пожимает плечами, как бы давая понять, что исход был очевиден, — то было всё до первого толстосума, да? Поговорили и поняли, что они не сильно-то отличаются от остальных. Радуются тому, что доступно только им. Как со всеми. — здесь Кристоф решил замолчать, слегка улыбнувшись. — Ладно, садитесь уже, Ваш отец идёт.       Пугод обернулся, чтобы украдкой глянуть правда ли, и получив подтверждение — сразу залез в карету, особо не всматриваясь. Темно к тому же, не то что в карете, в которой стояла алхимическая лампа с противоположной от двери стороны. Усевшись, тело расслабилось окончательно.       Вскоре в карету вошёл Даниэль и тут же что-то блеснуло в районе его руки, привлекая внимание юноши. Слегка подавшись вперёд он увидел коричневую бутылку, которую он держал за горло. Пугода слегка смутило решение отца остаться ради какого-то пойла. Он выпивал, но не так часто, чтобы сейчас тратить время на подобное не столь уж редкое.       — Ну? — спросил мужчина, даже не смотря на сына, — Как тебе твой первый выход в люди? Полноценный выход. — на второй части он открыл бутылку. Воздух сразу наполнился хмелем и сладковатым ароматом. Пугод удивился ещё больше, когда отец стал наливать алкоголь в стакан, который он достал из инвентаря.       — Он прошёл… — юноша не отводил взгляда от стакана. — Хуже, чем я надеялся, но в тот же момент, думаю, он прошёл ещё лучше, чем я то представлял. Знаю, звучит-….       — Да нет, совершенно не странно. — оборвал его отец. — Ты ожидал, что всё пройдёт идеально, не будет никакого страха, неловкости и волнения. Но испытав это ты понял, как с этим справляться. Как говорится, не упав — не узнаешь насколько больно падать и как вставать.       — Да.       — А теперь давай бери. У меня рука устала, ха-хах. — взяв стакан, его охватило сомнение, однако, только отец налил и себе тоже — оно тут же отпало. — Ну, за успех. — Даниэль опрокинул стакан, а следом за ним, с небольшой заминкой, опрокинул стакан и Пугод.       Отец слегка кашлянул, отодвигая руку с остатками алкоголя. Его лицо слегка скривилось в попытке перетерпеть нахлынувшую горечь, чего не скажешь о юноше, который выпил стакан залпом за милую душу.       — Горьковатая, зараза.       — Слишком уж она сладкая.       Оба посмотрели друг на друга с непониманием.       — Теперь понятно, чего котолюды её так активно просят. Вам мята весь редстоун перебивает, да?       — Видимо. А вы с мамой разве не пили коли?       — На удивление — нет. Со мной она старалась отказаться от всего кошачьего, чтобы, не знаю, угодить мне, наверное. Так что мы пили вино, пиво, лепу (ледяные пустоши), — поднял глаза на потолок, вспоминая чего они там только не пили. — кроно (кротовые норы), сидр, эль и эшь. Не советую ни лепу, ни эшь. Первое язык морозит будь здоров, а у второго вкус… — вспоминая, наливал сыну второй стакан, себе, по понятным причинам не стал. — Как бы тебе его описать. Безвкусный по большей части, однако послевкусие у него какое-то земляное, сухое.       — Видимо много прибыли ты не досчитался, пробую всё это. — только получив заветный напиток в руки — тут же припал губами к стакану.       — А тут ты ошибся. Пьяницей была твоя мать. — с какой-то ехидностью сказал Даниэль, удивляя сына откровением. — Не знаю где она брала всё это — но знать и не хочу. Всё равно время тогда хорошо провели. А, и ещё, — совершенно беззаботно сказал он, наливая сыну в очередной раз. — Матери ни слова.       — Почему так? — с лёгким замешательством спросил Пугод, делая слабый глоток.       — Мы же с тобой хотим, чтобы ты вырос торговцем. Причём ещё более успешным, чем я, так? — в ответ кивок. — Ну вот. Ты ей только повод дай — она тебя мигом споит.       — Ты про эти несколько ужасных лет рассказывал? Когда у тебя почти ничего не покупали, а заказы перебивали другие?       — Ага. — сдерживая смех подтверждает Даниэль. — Она меня без бутылки никуда не отпускала, ни город, ни встреча, никуда. Пока я с треском не проебал дело с-… — отец совершенно не выбирал выражения, а зачем? Все свои.       — Герцогом Леонтьевым, помню. — перебил его на самом важном. Точнее раньше важном.       — Так что пока ты под моим крылом — с ней бухать не будешь. Выпить? Можно. — в это мгновение Даниэль замер, поняв к чему может привести подобное послабление. Картина маслом: он в пьяной отключке, сын, клюющий носом, а мать уже открывает новую бутылку.       — Пап? — обеспокоенно спрашивает Пугод, передавая стакан ради добавки. Вскоре отец взял его, продолжая что-то обдумывать.       — Буду надеяться, что запал у неё под упал, а то даже так сопьёмся с ней. — коли хватило лишь на половину. Что-то Даниэль не уследил за этим, забывшись в разговоре. — В принципе у нас ещё года четыре есть. У тебя ещё есть время, чтобы сбежать, ха-ха-хах! — под конец отец заливисто рассмеялся.       — А почему так?       — А у неё в семье так принято. Просто смотри, кошки живут двадцать с чем-то, а это людские сто лет. То бишь вся жизнь. Ну вот, первую двадцатку лет ты учишься всякому, от простой учёбы до фехтования. То есть посвящаешь «целую» жизнь на обучение. А начиная со второй ты можешь делать, что хочешь, хотя все придерживаются дальнейшего негласного распорядка: половину второй двадцатки они путешествуют или что-то такое. Суть в том, чтобы применить свои навыки. Но мать у тебя, благо, оказалась вменяемой. Она пошла не показывать навыки, а зарабатывать с помощью них. Так собрала давно тебе известные «Лунные клыки». О женитьбе, если правильно помню из её рассказов, думают лишь в середине третьей двадцатки.       — Бредятина.       — Та ещё. Кстати, дыхни. — Пугод послушно дыхнул. — Ну да. Вторую бутылку будешь пить с матерью.       — Ты меня нищим пьяницей видишь? Я не выдержу попойки с ней.       — Не бойся. Она тебя в чувство приведёт, если уж до этого дойдёт. — совершенно спокойно сказал он, словно в этом нет вообще ничего такого.       — А кто-то уже терял сознание?       — Все, кто пытался её перепить. — Пугод готов поспорить на всё, что у него есть и собственное будущее, что его отец гордился тем, что сказал.       — Так, давай забудем о страшилках. Лучше поговорим о том, что сегодня было.       — О, хочешь об Элеоноре поговорить, маленький ловелас?       — Не в этом плане!       — Ха-ха-ха. ***       Время до субботы пролетело незаметно, однако бесцельно. Какие бы ситуации не обдумывал Пугод, всё кончалось одинаково — думал об исходе и выглядел он хорошо, уверенно, но только он представлял перед собой статную фигуру Элеоноры — вся уверенность испарялась, словно и не существовала вовсе.       Ещё эти её взгляды. От которых хер ночью уснёшь, без возможности выкинуть их из головы. А когда Морфей всё же соизволит явиться под самый рассвет — сны с её участием. Всё как на банкете: неразборчивый шум разговора аристократии, было слегка душно; в нос ударил аромат сирени и воротник тут же стал натирать, вынуждая чаще, а оттого и более жадно вдыхать манящий запах. Он наполняет лёгкие душащей тяжестью, молящей о большем, и он подчиняется, словно котёнок, изучая новое для себя чувство.       Она всегда выходит из-за его спины, с периферии, радуя юношу своим утончённым профилем, еле заметным румянцем и игривым взглядом, заставляя заливаться ещё большей краской. Но теперь Пугод её не прячет, ведь зачем? Всё равно знать ничего не поймёт, ведь говорят на выдуманной тарабарщине, всё равно отца рядом нет, не увидит его глупого поведения. Есть только он и Элеонора. И он мог бы любоваться ей вечно. Готов не отрывать взгляда от её розовых губ, держащих будто бы ехидную улыбку, от кошачьего хвоста, похожего на маятник часов, гипнотизирующий его, готов добровольно тонуть в синеве её глаз.       И вот. Делая шаг вперёд — Элеонора начинает тянуть руку к его лицу. И Пугод замирает. Не дышит, сердце не бьётся, голова пуста. Он застыл томящейся от ожидания статуей, пристально смотрящей на приближающуюся ладонь. Рефлекторно тянется, подставляя лицо, просит ласки. Но она рушит его ожидания, лишь поглаживая по голове. Но рушит в лучшую сторону. Ладно бы он почувствовал это щекой, но как плавно скользят её пальцы сквозь рыжие волосы, как мягко ощущаются её прикосновения к кошачьим ушам. А она балует его и дальше, начиная почёсывать его подбородок второй рукой.       Но ощущения резко становятся расплывчатыми, запах сирени куда-то улетучивается, а образ герцогини становится нечётким манекеном разодетого в непонятный пурпур. И вот воротник уже не давит, сердце не бьётся с тем же трепетом, что секунду назад, голова тяжелеет от усталости, а в глаза бьёт утреннее солнце.       — Подъём, солдат! — уши дерёт женский строгий окрик. — Я дала тебе поблажку, ведь ты вчера был на том банкете, но поблажка кончилась. Время для зарядки. Форму держать надо! — сквозь еле разодранные глаза Пугод мог явно видеть, как его мать улыбалась во-все-тридцать-два, хотя её силуэт и засвечивало находящееся за ней солнце.       В принципе у него пожизненная поблажка от неё: дала ему идти по стопам отца и даже не мешала, навязывая тренировки с мечом. Наоборот, приняла его отказ, хотя удивительно, учитывая какое внимание уделяется боевым искусствам в её семье. Хотя может это была просто забота. Чтобы он не стал убийцей.       — Хорошо, мам. — сквозь сон пробормотал он. ***       Ну вот. Суббота. Они с отцом уже на подъезде к усадьбе Элеоноры. Скоро они встретятся. В живую. Слегка волнительно, но рядом отец, так что напортачить будет проблематичнее. По крайней мере он надеется на это.       У самого имения их ждал одетый в тёмно-серое пальто и чёрные брюки мужчина почтительных лет. Его руки были заведены за спину, а сам он не отводил взгляда от их кареты. Только карета стала останавливаться — мужчина двинулся к ним.       — Приветствую вас, барон Даниэль, и вас, месье Пугод. — он слегка поклонился, отчего стало лучше видно его седые волосы с лёгкой залысиной. — Ваш экипаж будет перенесён в эти стойла, — он указал ладонью на деревянную постройку, откуда донеслось приглушённое ржание. — А теперь прошу проследовать за мной.       Мужчина шёл самым коротким путём до комнаты герцогини, отчего отец с сыном не успели даже обратить внимание на интерьер. Как-то подсознательно заключили, что да, дорого. А что дорогого — может потом успеют понять.       Дворецкий остановился перед закрытой дверью, с занесённой для стука рукой, и стал вслушиваться.       — А зачем нас привели сюда? Если герцогиня занята, то мы могли подождать и в холле.       — Госпожа наказала мне привести вас сразу к ней. — в этот момент он стучится, — Госпожа, гости прибыли. — изо двери слышится еле разборчивое «Войди», которому мужчина подчиняется. Через несколько секунд он выходит. — Месье Пугод, госпожа желает видеть Вас.       — Меня? — юноша повернулся на отца, ожидая, может он знает в чём тут дело. Но ничего.       — Прошу, пройдите. А я в это время сопровожу господина Даниэля в обеденный зал. — выбора нет, нужно идти, раз герцогиня просит.       Открывая дверь — нос тут же улавливает аромат сирени, в этот раз ещё более стойкий. Дыхание потихоньку спирает и, чтобы отвлечься — Пугод смотрит на интерьер. Диван с узорами, косящими на традиционные из Северной Коалиции, шкаф с кучей книг с переплётами разной ценности материала: то дешёвый кожаный, совершенно без обработки, то с таким, что выкинь его посреди леса и вернись пару столетий спустя — будет как новенький.       Делая шаг внутрь — слышит, как переговариваются служанки, ходящие туда-сюда. Глотает поступившую робость и наконец заходит в комнату. Элеонора стоит спиной, а рядом копошились две девушку, помогавшие ей одеваться в фиолетовое платье. В этом им активно мешали её длинные золотые локоны.       — Что насчёт хвоста? — вдруг спросила Элеонора, отчего служанки вздрогнули, понимая, что её золотистый хвост остался под корсетом.       — Вы хотели меня видеть? — медленно заливаясь румянцем выдавил из себя Пугод, продолжающий обводить её фигуру взглядом. И сейчас она более манящая, чем на банкете, словно бы она ничего не ожидала от мероприятия, а сейчас решила затянуть корсет.       От этой мысли стало даже слегка жарковато, ведь она и тогда выглядела стройной, а сейчас к этой стройности добавилась и изящность с крайне манящими изгибами. И сейчас Пугод настолько рад, что не уродился зверолюдом волком или псом, а то ведь явно бы сейчас завыл, но отец сделал верный выбор и сейчас он может просто наслаждаться видом. Пускай это просто заставляет его прикладывать волевые усилия, чтобы просто вдохнуть, не вызвав у неё подозрений.       — Извините, я думала, что к Вашему заходу уже смогу поприветствовать Вас в лицо, но нужно закончить с корсетом. Не будет ли Вам сложно помочь мне в этом. — пускай не видит его, но точно знает, что он повторно сглатывает, пытаясь успокоиться. И на её лице расплывается самодовольная улыбка, быстро сменяемая милой и гладкой.       — Сочту за честь.       Стоять позади неё — ощущение в корне другие. Она даже убрала волосы на плечо, облегчая ему доступ к корсету, однако и усложняя работу тем, что ему открылись её нежная кожа шеи и плеч, изящные лопатки. Всего этого он не мог увидеть из-за платья, которое было на ней на банкете, где из открытого — одно лишь декольте.       — У Вас красивая спина. — беспричинно даже для самого себя, хвалит её Пугод.       — Хах, — мягко усмехается в ответ, — Тогда можете развязать его, для лучшего вида. — в ответ молчание, вызывающее ехидную улыбку у Элеоноры.       Развязывает узел и ослабляет корсет, приоткрывая его. Тут же под материалом что-то начинает слабо дёргаться. «Хвост», понимает Пугод и ослабляет ещё больше. Смотрит в её затылок, пытаясь уловить хоть какой-то дискомфорт у неё, но ничего. Потому он начинает медленно просовывать руку под корсет, чтобы достать из-под него хвост, однако, только коснувшись её мягкой кожи на пояснице, тут же замирает.       — Не бойтесь, Вы же мне просто помогаете. — может ему мерещится, но он явно слышал игривые нотки в её невинном голосе.       Однако рука идёт глубже, пальцами подхватывает её мягкий хвост и аккуратно тянет вниз, чувствуя, как Элеонора слегка подрагивает. Ещё чуть-чуть и вот, он достал его.       — Спасибо, а то ходить с зажатым хвостом было бы чересчур неприятно. — перед ним тут же вклинилась служанка, начавшая завязывать корсет по новой. Хотя Пугод даже благодарен, можно перевести дух и выкинуть мысли о мягкости её хвоста, о его тепле, а особенно мысли как она бы провела им по его подбородку в манящем жесте, а после обвила бы его предплечье. «Не о таком мне сейчас бы думать…»       И минуты не прошло, как герцогиня повернулась к нему лицом. С расслабленным взглядом, от которого он чувствовал себя странно невесомо, и лёгкой улыбкой, приковавшей его внимание алыми губами. И она знала куда он смотрит.       — Коти. Тебя же помада привлекла, сладенький. — последнее слово привело его в чувство быстрее ведра ледяной воды. Он слегка улыбнулся, «ну и послышится же такое».       — Мы пытались продавать помаду, только дело это отчасти гиблое.       — Есть у меня подозрения, что вам просто не повезло. В южной части империи оно пользуется спросом.       — Правда? Отправлю туда людей, пусть всё разузнают. А теперь, может пройдём к моему отцу? — она лишь хихикнула. ***       Пугод кладёт кусочек жаренного лебедя на язык. По языку пробегает железный привкус, за которым следует приятная горчинка шафрана, с которой гармонично шёл… Наверное мускатный орех. Прямо как тот лебедь, которого отец купил несколько лет назад. Хотя тот был приготовлен менее искусно, отчего был жестковат и, в какой-то степени, тяжёл из-за жирности мяса. Но пробуя лебедя, поданного к столу Элеоноры он не мог сказать ничего подобного. Он был приготовлен идеально.       — Превосходно. — говорит Пугод, смотря на герцогиню. Она лишь улыбается в ответ, польщённая такой похвалой.       — Рада, что вам нравится, — она подала прислуге знак и тот скрылся, после чего посмотрела на Даниэля, вкушавшего дорогое мясо. — Но давайте поговорим о чем-нибудь более обыденном. — Элеонора взяла бокал с вином. — Я слышала, что вы вдвоём стали одной из тем, которые аристократы запомнили с банкета Экуза. Сошла бы крайне интересным узнать, почему же так произошло. — она отпила вина.       — Думается мне, что Вы уже поняли — это был первый выход моего сына в высший свет, а потому и натаскивался он в реальных беседах, боевое крещение, так сказать. Грех упускать такой подарок судьбы, сами понимаете, ха-хах. — Даниэль слегка усмехнулся, отпивая немного вина. — И так уж получилось, что Пугод самостоятельно смог договориться о паре-тройке сделок, о выгоде которых я даже подумать не мог. — он глянул на сына, с одобрительной улыбкой. — Что-что, а язык у него явно хорошо подвешен.       — В этом я ни капли не сомневаюсь. — она бросила краткий хитрый взгляд на Пугода, наслаждающегося лебедем.       — Кстати, не сочтёте ли Вы за грубость узнать, как Ваши предки заимели столь большие богатства?       — Вам действительно интересно? — она была искренне удивлена. — Ну хорошо. Все слухи, что рассказывают о моей семье — правда. Конечно, кроме тех очерняющих баек. Как та, что всплыла несколько лет назад, в имении барона Марка Дитера, мол мы якобы измывались над побеждёнными. — пока говорит, слабо жестикулирует, дабы не разлить вино. — У моих предков не было никакого желания идти на войну по политическим соображениям. Они не испытывали ни ненависти к Дихланду, ни чего-то другого, а потому шли лишь с целью обогатиться. И теперь скажите, какой смысл тратить время на подобную чушь, когда можно лучше обдумать дальнейший план или просто отдохнуть.       — В этом есть логика. — кивает Даниэль.       Пугод же продолжает есть лебедя и соглашается, только мысленно. Однако заметив на себе оценивающий взгляд — замирает. Она ждёт его реакции? Он слегка приподнимает уголки губ и кивает, после чего её алая улыбка становится шире, а сама она спрашивает:       — Мне, кстати, было интересно, месье Даниэль. Что же вас сподвигло заняться торговлей? Слышала я, что вы баронский титул — купили. — без осуждения спросила герцогиня.       — Так я ацефал . — Элеонора тут же задумалась, пытаясь вспомнить кого-нибудь, кого убили полубоги лет двадцать назад. Но барон продолжает раньше, чем она вспоминает нужное имя. — Виконта Боржа.       — Действительно? Но, если мне не изменяет память, граф Сераф не сообщал, что кто-то из крестьян пропал. — удивлённо замечает Элеонора, отпивая вино, и смотрит, дожидаясь ответа.       — Всё потому, что я был единственным, кто свалил. Да и будем честны, брал он то имение постольку-поскольку. Просто, чтобы было где можно отдохнуть, да и чтобы оно в целом не простаивало за зря. Лишившись имени Боржа мы ведь больше не могли продавать что-то ценное. Именно поэтому я и покинул отчий дом, чтобы заняться торговлей самостоятельно.       — Так просто?       — Ну что Вы. Основы-то я знал.       — У Вас был учитель?       — От части. Моя сестра… Близкая знакомая. Она отвечала за больше, чем половину всех денег Боржа.       — Впечатляет.       — Наблюдая за ней думал, что смогу также. Смогу лучше. И вот я здесь. Сижу трапезничаю, приглашённый одной из влиятельнейших герцогинь империи.       — Думаю она гордится Вами. — польщённым тоном ответила Элеонора.       — Не сомневаюсь.       — А что насчёт тебя Пугод? — Даниэль приятно замер, пытаясь понять не послышалось ли ему обращение на «ты».       — Я? Сколько себя помню меня больше тянуло к отцу. Он выглядел более спокойным нежели мать. Сидел, что-то писал, читал, думал, что да как. За этим было интересно наблюдать. Потом я подрос и понял, чем он занимается. Это интересовало меня всё больше и больше, пока я случайно не попал на одну закрытую встречу. — он усмехнулся — Отец не хотел, чтобы я там был, потому не взял меня, когда уезжал. Но я спрятался в задней части кареты. Узнал он об этом лишь тогда, когда вышел на первой остановке. Пришлось взять. Наказал, чтобы я сидел в карете, когда приедем, но…       — Дай угадаю, ты не послушал? — со смешком спросила Элеонора.       — А как же? Сложно просить ребёнка не делать что-то, особенно если он этим чем-то загорелся. И вот, на обратном пути он хотел было меня наказать, но стоило мне начать рассказывать о своих впечатлениях о встречи, о том, что тоже хочу стать торговцем — передумал. Ну а потом я стал читать книги, которые помогут в торговле, слушал наставления и вот, неделю назад, как ты уже знаешь, смог сделать полноценный выход в люди.       — И, по личному мнению, — успехи были?       — Были, но, думаю, можно было и лучше себя преподнести.       — Ой, да что ты, — вклинился Даниэль, допивающий ещё один бокал вина. — Всегда. Всегда можно сделать лучше, но смотря на небо — не заметишь вымощенную собственными усилиями дорожку. Смотри вперёд, на свой путь, а не грезь о небе.       Пугод кивает, и все собравшиеся здесь продолжают трапезу. Слышны лишь постукивания по посуде. За окном раздавалось пение птиц и неразборчивые голоса прислуги, на которые бросает косой взгляд, стоящий у двери дворецкий, пытаясь всё-таки понять о чём же там говорят. Он ведь обязан знать всё, по крайней мере стараться.       — К слову, — нежданно начинает Элеонора, — Даниэль, Вас интересуют раритетные вещи?       — Разумеется. — отвечает он, слегка протянув «е».       — Рада слышать, — она улыбается, прикрывая глаза, — Тогда Вы явно не откажетесь посмотреть мою скромную коллекцию?       — А Вы сомневаетесь?       — Нисколько. В таком случае Армитр отведёт Вас и всё покажет после трапезы. А мы с Пугодом прогуляемся по усадьбе.       — Звучит замечательно. — с ехидной улыбкой сказал Даниэль, отпивая вина. ***       Прожевав последний кусок жаренного лебедя, Пугод аккуратно кладёт столовые приборы на тарелку. Заметив это, Элеонора прерывает свою небольшую беседу с Даниэлем, делая круговое движение пальцем, поднимая руку на уровень головы. Дворецкий подходит, вставая по правую руку от госпожи.       — Отведи барона в коллекционный зал. — он кивнул и направился к встающему Даниэлю. В эту же секунду Пугод, не снимая улыбки, стеклянно произнёс.       — Папенька, будьте добры одно слово. — он поспешно встал и подошёл к отцу, на ухо спрашивая, — Ты куда? Мне без тебя чё делать-то?       — А я-то думал, чего ты за маминой юбкой не прячешься, как другие дети. – шёпотом ответил отец, совершенно не по теме.       — У неё юбок отроду не было. — прошипел сын, стараясь держать улыбку.       — Я знаю. Так что продолжай идти вперёд, не думая за кем же спрятаться.       — Ты меня сейчас поучать решил?!       — Да чего ты брешешь. Ты себя недооцениваешь. Вспомни банкет, ты там себя отлично показал, вообще без подготовки. А здесь? Здесь она сама нас пригласила, ты уже разговаривал с ней. Бояться нечего. Да и думаю вам будет о чём поговорить, а мне пора смотреть на её коллекцию.       И Даниэль ушёл, напоследок услышав сдержанный выдох сына, отчего на его губах появилась улыбка. А пока он не скрылся за захлопнувшейся дверью — Пугод продолжал смотреть ему в спину, морально готовясь к неизбежному.       — Ну как? — начала Элеонора — успели обсудить, что хотели? — с чуть более лёгкой улыбкой спросила она. Он же повернулся и, как-то виновато, улыбнулся.       — Можно и так сказать. ***       Солнечный свет, пробиваясь сквозь кружево листвы, рисовал на земле дрожащие золотистые узоры. Здесь царил тот редкий баланс освещения - не слепящий полуденный зной, но и не угнетающая лесная тень, - что так ценили чувствительные глаза котолюдов. Воздух, наполненный ароматом цветов, казалось, сам излучал мягкое сияние.       Тишину сада нарушали лишь далекие трели птиц, чьи голоса переплетались в сложную полифонию - то звонкую и задорную, то переходящую в задумчивые рулады. Но под эти природные мелодии герцогиня и её спутник шагали в почтительном молчании, наслаждаясь отсутствием духоты помещения и мирностью момента. Лишь лёгкий шелест шёлка её платья да мерные постукивания каблуков по выложенной камнем дорожке отмечали их неспешный путь.       — Люблю воздух здесь. — нежданно начинает Элеонора, делая лёгкий вздох, будто лишь она одна понимает прелесть чего-то такого. — Он лёгкий, не сухой… Мягкий, я бы сказала. Хотя, думаю звучит странно.       — Ни в коем случае, — мгновенно отвечает Пугод, смотря ей в лицо. — ночной воздух тоже бывает таким же. Вот, когда лежишь на прохладной траве, вдыхаешь полной грудью эту свежесть, а ветер щекочет за нос, и просто смотришь на звёздное небо.       — Ты у нас не из любителей любоваться луной?       — Будь ты моей луной — любовался бы даже днём.       — Ха-хах. — она прикрывает рот кистью, как от дворянской привычки, чтобы не обнажить зубов, так и чтобы скрыть подступивший румян. — так ты про комплименты его спрашивал?       — Конечно же нет. — выдавливает из себя, пытаясь спрятать от неё нахлынувшего смущения. — Просто… Просто хотел уточнить некоторые вещи, которые будут ждать дома.       — Ну хорошо-хорошо, поверю тебе. — как-то лукаво ответила она, улыбаясь ещё больше.       — Ох, мы так быстро пришли? — спрашивает она сама себя.       Когда её взгляд скользнул по цветущим кустам, Пугод машинально последовал за ним. У самого края дорожки, у каменной скамьи, росли два переплетённых куста роз - один усыпанный алыми, как капли крови, цветами, другой - белоснежными, будто выточенными из мрамора. Их ветви так тесно сплелись, что казалось - это одно растение, решившее цвести двумя разными красками. Алые лепестки падали на белые, создавая причудливый узор у подножия кустов, а тонкий аромат смешивался в воздухе, создавая дурманящий, противоречивый букет.       — А здесь у нас скопилось больше всего цветов. По крайней мере, садовник явно питает к ним особую привязанность.       — Привязанность — ещё мягко сказано. Он их, видимо, любит всем сердцем. Как эти розы. — Пугод указал жестом на куст, — Бутоны выглядят такими мягкими, насыщенными.       — Эти? — она слегка наклонилась, рассматривая цветок. — Напоминают ту баронессу с банкета. Тоже в белом.       — А красные — танцевавшего с ней кавалера.       — Значит не я одна на них обратила внимание? Забавно. — она украдкой перевела взгляд небесных очей, а кошачьи уши на её слегка дёрнулись.       Элеонора направилась дальше, вдыхая полной грудью свежий воздух, пока не наткнулась на куст голубых гортензий. Она была уже готова спросить, знает ли её спутник, что и они значат, однако Пугод оказался быстрее.       — Ох, эти крайне похожи на ту маркизу. Говорят, что голубые гортензии символизируют семейную гармонию. — он взял небольшую паузу, и в этот момент у него дёргается кошачье ухо. — Любопытно выходит, что танцевала она именно с мужем.       Элеонора приподняла бровь, её синие глаза сверкнули любопытством. — Как занимательно, — проговорила она, слегка наклоняясь к цветку. — Не думала, что ты разбираешься в языке цветов. Может, знаешь что-нибудь и про хризантемы?       — Долголетие и вечность. Хотя если углубляться в некоторые цвета, то значения могут слегка меняться.       — Может тогда уточню? Фиолетовая хризантема. Она цветёт чуть дальше, очень красивая. Может даже напомнит кого-нибудь, как розы или гортензии.       Пугод примолк. Перед глазами сплыл платок де Луза. Фиолетовый не был частым цветом в его жизни. Он вообще не был частым.       — Граф де Луз, наверное. — в ответ удивленный взгляд. — Хотя ему подошла бы жёлтая, как упущенная любовь и печаль. Долголетие, проведенное в горе об ушедшей супруге.       Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь шелестом листьев. Внезапно Элеонора повернулась к нему, и её взгляд стал твёрдым, как сталь.       — Можешь дать локоть?       Голос её звучал спокойно, но в нём была та же непоколебимость, с какой возводят крепостные стены. Пугод замер на мгновение, его тусклый рыжий хвост непроизвольно дёрнулся. Затем, слегка растерянно, он выполнил просьбу. Её пальцы легли на его руку — лёгкие, но уверенные.       — Знаешь… — уголки её губ дрогнули, а затем медленно поползли вверх, складываясь в улыбку, такую же лукавую, как у настоящей кошки. Она заметила, как его уши развернулись в разные стороны, как капли пота выступили на висках — и улыбка её стала ещё шире. — Каждый раз ты умудряешься меня удивлять.       — М, — он глотает слюну. И это громко. Настолько громко, что Элеонора закусывает губу, отворачиваясь. В мозг опять лезут развратные картинки. Лезет ощущение как входит в неё, но нет. Нельзя. Не сейчас.       — Спасибо за комплимент, — пробормотал он, и его голос прозвучал мелодично, как перезвон колокольчика на ветру.       Слыша его благодарность — она почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди, она готова заплакать от собственной беспомощности. Она вытянула золотой билет на том банкете. Настолько притягательным он казался, что Элеонора даже сомневается, продержится ли она до вечера.       — С тобой всё хорошо? — обеспокоенно спросил Пугод, заметив странности. Он шагнул вперёд, нарушая дистанцию, и слегка наклонился, пытаясь поймать её взгляд. Элеонора всё ещё отворачивалась, но теперь он видел — её щёки порозовели, а кончики ушей, выглядывающие из-под золотых волос, подрагивали. — У тебя жар? — и слава императору она решилась обращаться к нему на «ты». Если бы он сейчас начал «выкать» — она бы точно не смогла сохранить лицо.       — Нет. Всё хорошо, — её голос звучал ровно, но слишком уж нарочито спокойно. — Просто резко голова закружилась. Не стоит волноваться.       — Точно? — не дожидаясь ответа, он резко снял перчатку и приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Кожа оказалась прохладной. — Вроде жара нет.       Прикосновение ударило по ней, как летняя гроза. Волна жара прокатилась от лица до самых кончиков пальцев ног, заставив её хвост судорожно дёрнуться. Она замерла, боясь даже дышать, пока его пальцы легонько скользили по её коже, проверяя температуру.       Он пытает её. Это Элеоноре нашёптывает её подсознание. Играть с огнём опасно, особенно, когда этот «огонь» начинает лезть к тебе сам. А когда чувствует прикосновение — пиши пропало. До этого, ночами она только и представляла себе его руки, ласкающие её тело в местах, о которых в приличном обществе принято молчать. Хотя даже не знала какими будут его руки. А сейчас, почувствовав на себе их нежность, совмещённую с лёгкой грубостью на подушечках пальцев, когда касается её щеки — в голове лишь пошлости.        «Просто возьми меня за грудь.» чуть не вырывается из её уст. Благо держится, знак хороший. Вдыхает, прижимаясь к его плечу сильнее. «Подожди. Всего-то вечера дождаться…»       — Всё хорошо. — наконец отвечает Элеонора, продолжая идти по саду дальше.       Оставшаяся часть прогулки превратилась в молчаливое испытание. Каждый шаг Элеоноре давался с трудом — она чувствовала, как жар продолжает разливаться под кожей, — в особенности жар возбуждения, — а хвост беспокойно подрагивает за спиной. Её обычно безупречная осанка слегка ссутулилась, будто пытаясь скрыть внутреннюю борьбу.       Пугод же шел рядом с даже какой-то лёгкостью, его белый костюм ярко выделялся на фоне зелени. Он то и дело бросал на спутницу заинтересованные взгляды, но, видя её напряжённый профиль, тактично хранил молчание. Только кончик его рыжего хвоста время от времени подёргивался в такт шагам, выдавая необычную задумчивость.       Сад, обычно радовавший её, сегодня казался слишком тесным, а аромат цветов — удушающе густым. В это же время Пугод вдыхал его полной грудью. ***       Вечерние тени уже начали понемногу выползать, с тем как солнце клонилось к горизонту. День проведённый вдвоём оказался на удивление скоротечным, и вот уже Элеонора показывает Пугоду его покои.       — Это твоя комната. — от её слов он как-то даже опешил.       — Не хотелось бы Вас разочаровывать, госпожа Элеонора. — неожиданно вернулся он к «выканьям», пытаясь максимально сгладить собственный отказ. — Однако мы с отцом не планировали оставаться с ночевой, дабы не злоупотреблять Вашим гостеприимством.       — Ничего страшного, я показываю заранее. — её хвост плавно извивался за спиной (там, где он не видел), выдавая скрытое удовольствие. — И в таком случае, прошу за мной. Наконец выслушаем впечатления твоего отца о моей коллекции.       Они направились к коллекционному залу, где должен был находиться Даниэль. Проходя по коридорам, Пугод невольно ловил взглядом то, на что в начале дня обратил слабое внимание: картины, на которых были изображены прошлые главы рода Баст, хотя большая часть из них и включала в себя именно Элеонору, которая, по всей видимости, просто убрала других родственников, оставив лишь самых важных, как бы поддерживая ими свой авторитет; на стенах были старинные светильники из железа, окрашенного в тёмный, а вдоль стен изредка встречалась искусно сделанная мебель. Рыжие лучи пробивались сквозь окна, не давая забыть, что главной темой всё же будет их ночёвка у герцогини. Дверь открывается и Пугод видит, как его отец что-то завороженно рассматривает.       Взгляд невольно скользил по комнате, задерживаясь на раритетных вещах, расставленных с небывалой педантичностью. Всё выглядело так, словно находилось на своём законном месте, хотя вещи были из разных времён, мест и людей. А особенно ценные предметы покоились на бархатных подушках, как, например, этот золотой сервиз, расписанный чёрными полосками.       Пугод подошёл ближе к витрине, пока Элеонора первым делом решила обсудить с его отцом их ночёвку. Дворецкий кинул настороженный взгляд, но тут же расслабился, вновь смотря на госпожу.       — Довольно мало экспедиций находили бастионы, однако ещё меньше приносили оттуда что-то. Целью ведь была адская крепость, а не простой грабёж каких-то свинолюдей. — размышлял юноша, — И того мы имеет где-то три-четыре экспедиции, которые принесли что-то. Это явно не двенадцатая по поиску третьей крепости, там узоры были слишком небрежны, да и Славная Империя забрала всё себе.       — А какой экспедиции эта посуда? — спросил он, повернув лишь голову.       — М-м, — катко промычала она, силясь вспомнить, — Второй на третий.       Второй? Ну да, там были вроде прямые линии с кругами, если правильно помнит, то и трещины похожи. Или нет. Сложно быть уверенным, когда откуда-то из дальнего угла разума шепчет, что что-то всё ещё не так. Он и так смотрит и сяк, но… Всё ещё ничего. А трещины ли это? Он смотрит внимательнее, на первое, второе, следующее и так по кругу. Это не трещины, а отметины. Четвёртая?       На этой мысли Пугод переводит ошарашенный взгляд на Элеонору и видит чёткое подтверждение собственным умозаключениям — широкая будто лисья улыбка. Было бы глупо предполагать, что она не знает реальной ценности собственной коллекции, но, чтобы четвёртый поход? Да он за целую не скопит столько, чтобы хватило хоть на одну тарелку, а тут реликвии, которые были утеряны четыре века назад.       Вдруг на плечи опускаются лёгкие, но по-странному тяжёлые руки, а над кошачьим ухом раздался шёпот.       — Впечатляет? — не дожидаясь ответа продолжает. — Не удивительно. По зазубринам же понял? — её мелодичный голос так близко к его уху заставлял нервничать. — Одна из самых малоизвестных баек, которая является единственной, позволяющей отличить этот сервиз от второго похода. Вот только меньше всего известно, что оставил их генерал Штрафен, желая подменить ценности по возвращении. Он писал об этом в личном дневнике. Итог ты знаешь сам, убит был адскими шавками. Проверяя его инвентарь, Исиолд, главы похода которого изначально и считали похитителем, и нашёл этот дневник, отчего разразился гневом так сильно, что забрал у всех всё добытое к себе в инвентарь. Естественно по праву главнокомандующего. — Элеонора наклонила голову и уже говорила в другое ухо, благо Даниэль смотрел вдруг заинтересовавшую его куклу какого-то Полазника.       — И вот, что иронично — именно жадность и опрометчивость Штрафена дала шанс походу на завершение. Ведь по рассказам Исиолда он шёл в тот бой с горячей головой, благодаря чему откинул холодный расчёт, дав своим людям больше свободы в этом бою, отчего план гончих не сработал как они того хотели и началась открытая битва. — а ведь он слабо углублялся во всю ситуацию, которая произошла четыреста лет назад, а она решила повыделываться своей осведомлённостью.       — Тоже засмотрелся на пиглинскую посуду? — нежданно раздался голос Даниэля. Элеонора тут же отступает, убирая руки с плеч Пугода, оставляя какую-то неприятную прохладу.       — Есть такое. А ты? Уже узнал какой поход? — на лице начала вновь появляться лёгкая улыбка.       — Да не знаю. Расписана она, как и подобает роду Косорылых. Случайные линии, парные неровные круги и кольцевые узоры на дне тарелки, показатель иерархии.       — Косорылые? — Пугод и Элеонора были в замешательстве.       — Да. Не слышал? Ну оно и не мудрено. Эзер тогда помогал императорскому дворцу, так что об этом не распространялось. Под защитой нескольких полубогов на службе империи он посетил все известные на данный момент бастионы, а также просмотрел всё, что оттуда было забрано. И выглядели они не настолько случайно различно. Было лишь семнадцать разных бастионов, в то время как остальную массу можно было разделить на четыре или пять групп, точно не упомню. Услышал только про Дюрок, а про род Косорылых смог разболтать одного имперского солдата.       — Поразительно! — воскликнула Элеонора, а в комнату вошла горничная, тут же мышкой пробежав к дворецкому.       — Госпожа, — начал мужчина, ожидая пока уделит ему немного внимания, чтобы он мог сказать, что — Уже порядком темнеет, а Вы ещё не дали чётких указаний какие именно комнаты выделить гостям. — в эту секунду лицо герцогини слегка помрачнело в раздумье.       — Как можете видеть, месье Даниэль, время тянется к ночи, а возвращаться в такое время пускай и можно, но сами знаете, раз на раз не приходится. Потому я бы хотела вам предложить остаться на ночь в моей усадьбе, а завтра, с первыми лучами солнца, вы сможете отправиться обратно к себе.       — Как же я могу отказать, когда Вы так настаиваете, госпожа Элеонора. — он смотрит на сына, сразу замечая, как тот оживился, даже не поняв этого. Он, естественно, хотел остаться, хотел ещё побыть в компании Элеоноры, но соглашаться без согласия отца он не стал.       — Приятно слышать. В таком случае, прошу пройти за прислугой, они покажут вам ваши комнаты. ***       Первым делом отворилась дверь в просторную, царящую прохладой и порядком комнату в восточном крыле. Даниэль внимательно осматривал свои будущие покои: мебель из тёмного, почти что чёрного эбена, и зелень бархатного балдахина над резной кроватью. На полках все книги были отсортированы по возрастанию в высоте, а в воздухе пахло воском и старым добротным пергаментом, словно в кабинете важного сановника.       На стене была обычная картина некой охоты, окончившейся успешно — в руке охотник держал за уши зайца. Был ещё простенький — насколько это было возможно в поместье герцогини, — стол со всеми письменными принадлежностями, камин, сложенный серым мрамором, а на полке его покоился графин с янтарной жидкостью и гранённый стакан. Около него также стояло кресло, ожидавшее пока в него сядут, чтобы насладиться алкоголем. У кровати был ларь.       Даниэль припомнил несколько встреч, где его ждали ещё больше, но покои выделили куда скромнее. «Это у неё такое гостеприимство или просто денег куры не клюют?», но даже так, было приятно, когда к нему отнеслись не как к простому барону, а кому-то даже выше. Посмотрев на сына, он понял, что ему интересно какая будет его комната. Видимо мгновенно понял, что слишком дорого и нужно обсудить с ним, а что дорого — ещё успеет узнать. Если конечно отец согласится, и на это — ему повезло.       Ужин прошёл более быстро, отец обсудил с Элеонорой слухи, что уже разошлись об экспедиции Экуза, а также дела в империи, где Пугод уже старался брать инициативу, пытаясь создать хорошее впечатление под конец дня. Первой их покинула Элеонора, следом отец, а буквально за ним закончил и сам юноша, к которому тут же подошёл дворецкий, предложив отвести к его покоям.       Золотистые лучи давно сгинули за горизонтом, а на их место пришла бархатная синева ночи за высокими окнами. Пугод откинулся на гору шёлковых подушек, прислонившись к резному ясеневому изголовью. Раскрытая книга «Как убедить людей работать» от Краса Мазова лежала у него на коленях, однако слова расплывались перед глазами в бессмысленные чёрные строки. Белый камзол был давно небрежно брошен на кресло рядом с камином. Осталась лишь тонкая льняная рубашка с расстегнутым воротом, открывавшая линию ключиц — непривычная свобода, которая, впрочем, не принесла облегчения мыслям.       Он откинул книгу, и она мягко приземлилась на стёганное бордовое покрывало с замысловатыми золотыми узорами, напоминавшими сплетенные ветви. Затылок коснулся прохладного дерева и Пугод протяжно выдохнул. За сегодня случилось слишком много всего, вообще за последнее время произошло приличное количество вещей, к которым он был совершенно не готов, хотя и убеждал себя в обратном. В особенности все прикосновения Элеоноры и её взгляд, который он вновь ловит в выделенной специально для него комнате, но уже на картине с ней.       Молодая Элеонора верхом на буром коне смотрела на него с холста — уверенная, дерзкая, с тем же хищным огоньком в небесных глазах. У ног ее коня, ослепительно белая на фоне опавшей листвы, лежала лань. Охотники, стоящие чуть позади, замерли, смотря на изящное животное: старый барон, прижав шляпу к груди, юный паж и егеря, потупившие взоры. А лань на переднем плане лежала будто умерла так быстро, что будто бы заснула.       И вдруг раздаётся стук в дверь. Не дожидаясь ответа заходит Элеонора, заставая Пугода врасплох. Он дёргается, пытаясь то ли сесть, то ли встать, проявляя уважение, но она лишь взмахивает рукой. Сердце начинает стучать по рёбрам наряду с мыслями «лишь бы я не выглядел странно».       Аромат сирени наполняет комнату, всё больше забивая нос Пугода, с каждым шагом Элеоноры. Платье сидит на ней иначе, волосы спадают будто с целью обрамить лицо, а взгляд заимел нотки хищнического предвкушения.       — Знаешь, Пугод, — она сделала мягкий акцент на его имени, — Ты меня заинтересовал ещё на банкете. Совсем непохожий на всех своих сверстников, растущих по указке родителей, растущих как на какой-то глупый подбор.       Подойдя к самой кровати — она наклонилась, продолжая смотреть сверху вниз.       — Ты и красив, и индивидуален. Смышлён и умён. — Элеонора погладила его щёку, наслаждаясь его золотистыми глазами. — Просто клад из кладов, ты так не думаешь?       — Я… Крайне польщён, госпожа Элеонора, но почему Вы… — окрашиваясь в красный всё больше, он пытался перевести тему, ведь не знал, как себя вести при таком обращении.       — Ну не выкай, солнышко. — не сдержалась она. То, что он «выкает» лишь добавляет баллов к его невинному виду. И Элеонора хочет этого ангелочка себе. Хочет услышать его пение, когда будет выжимать досуха. Вновь посмотрев на него, она заметила, как юноша ещё больше залился краской. — Зачем искать ответы, когда итог прямо перед тобой?       Пугод неуверенно потянулся к ней, чтобы поцеловать, и его робость заставило сердце Элеоноры трепетать ещё сильнее. Он накрыл губы герцогини своими, но не знал, что делать дальше. Тогда влажный кончик её языка скользнул дальше, показывая, как это делается. Он ответил взаимностью, попытавшись углубить поцелуй. Даже простое соприкосновение губами было достаточно для него, он бы принял и такое, однако вторжение Элеоноры прошло волной по его телу, омывая каждую клетку его тела новым, головокружительным чувством.       Её рука шла дальше, к нему на затылок, не давая закончить поцелуй раньше времени. Не желая сидеть как безвольная игрушка, которая может быстро надоесть за своё бездействие — он положил руки ей на плечи. Однако в эту же секунду Элеонора берёт его руку и ведёт ниже, он чувствует рёбра под платьем, — она сняла корсет, — как приминается мягкая кожа. Тогда Пугод второй рукой спускается ниже, переходит на спину и притягивает её, и сближается сам. Она встаёт коленом на мягкую постель, платье натягивается, но она не разрывает поцелуя, наоборот — кладёт руку ему на грудь, очерчивает узоры через рубашку. А перед самым концом — слегка гладит его подбородок, чтобы услышать приглушённое мурчание.       Когда она отстраняется, Пугод пытается отдышаться, а его взгляд затуманен. От этого на её лице всё больше расплывается лукавая улыбка. Заведя руку за спину, она дёргает за шнуровку, быстрыми движениями снимая платье, представ перед юношей в тонкой, полупрозрачной сорочке, идущей чуть ниже бёдер. И уже из-под неё идут две кружевные ленты, крепящиеся к облегающим белым чулкам. Пока его взгляд скользил по её ногам — она уже снимала свои мюли.       — Ты такая красивая. — он неловко улыбнулся, посчитал, что молчать в такой ситуации совершенно нельзя, нужно сказать хоть что-то, пускай это и будет банальным комплиментом.       — Я так погляжу, — она сняла свою сорочку, оголяя перед ним свои груди, рукой поддерживая их для более возбуждающей картины. — Ты хочешь десерта?       Пугод метался взглядом между её лицом и грудью, не зная: «ему ещё держать лицо или уже можно позволить себе подобную низость?». А аромат сирени обвивался вокруг горла, сжимал трахею, заполняя ноздри, и спустя секунду… ***       — Спустя секунду её духи были неразличимы. Словно бы воздух изначально так пах! Они наполняли мои лёгкие, одаривая небывалой свободой, что в следующее мгновение она лежала подо мной!       Эрет сделал паузу, глубоко вдохнул, а затем продолжил, сохраняя прежний энтузиазм:       — Это была самая жаркая ночка в моей жизни. Пока светит луна — она кричит от удовольствия, а на утро — даже встать не может! — он усмехнулся.       Пугод же сидел за коробкой с книгой в руках. Всё его лицо покрылось румяном, который слабо освещал свет фонаря на повозке. Мальчик пытался уткнуться в книгу и не слушать эти похабные байки, но в голову, как на зло, лез образ женщины, лежащей под мужчиной. До этого сотни раз игнорировал их рассказы, сотни раз они проносились мимо ушей, но удача этой ночью порешила совсем по-другому. Теперь ему сидеть и думать, «почему женщина бы кричала от удовольствия».       Он трясёт головой, пытается выкинуть противные мысли, но они слишком крепко вцепились в сознание. Вновь и вновь тыкают женской грудью прямо в глаза. Причём, такой странной: два гладких шара с кожей. Просто две округлости, которые по-странному откликались в организме. Пугод пытается вновь уткнуться в книгу, но в сознании рождается вопрос: «интересно, а какие они на ощупь?». Он секунду смотрит на непонятную белиберду в книге, на которой не может сконцентрироваться, а потом отвечает на свой вопрос тем, что уже не помнит, как сосал мамину титьку. И тут же мгновенно ещё один: «а что там сосать? Разве он только что не представил их гладкими?»       Пугод потряс головой, разум на мгновение прояснился, но лишь для того, чтобы ткнуть женской грудью прямо в глаза. Такой странной: в виде двух гладких шаров с кожей, но даже так, они вызывали странный отклик. Интересно, какие они на ощупь. Он ведь уже не помнит, как сосал мамину титьку. А что там сосать? Разве он не представлял их гладкими? Те два пятнышка на них? Бредни. С этими мыслями он направился в повозку. Мать должна была приготовить ему спальное место. ***       И почему же в его голове всплыло это воспоминание? Из-за груди? Круглой, красивой, манящей? Как ему её описать? А нужно ли её описывать?       Вдруг Элеонора притягивает голову Пугода к себе, утыкая его в грудь. Помнится ей, что Ансельм возбуждался сильнее, когда она прижимала его к своим красавицам. Вдох, наполненный сиренью, так быстро приелся, что юноша убедился в правдивости слов Эрета. Воздух будто так и пах. Постепенно его тело начало обмякать, чувствуя её тепло. Он хотел было обнять её сильнее, прижаться промежностью, даже не понимая, почему его член так хочет ласки. Однако Элеонора мягко отстраняет его и тут же усаживает обратно на кровать.       — Кажется, Пугод младший уже готов к представлению. — улыбка мелькнула на её губах, когда руки легли на его плечи, быстро спускаясь к шоссам. Он не успел ничего понять, когда она вновь одаривает его пьянящим поцелуем, который он уже не намерен упускать.       Уводит за собой, держа за щёки. Старается изо всех сил, вкладывает в поцелуй всего себя, и Элеонора отвечает тем же. Его запал разжигает внутри неё всё большее пламя, разрывающее её на ту, что хочет насладиться всем процессом, дав насладиться и ему, и ту, что жаждет принять его член в себя, узнать одарила ли природа его всем комплектом. Но сейчас она лишь обвивает руки вокруг него, словно мехами раздувая огонь внутри него.       И ведь он продолжает измываться над ней: жмётся уже твёрдым, но всё ещё скованным одеждой членом к её тёплому входу. Жар ударяет в голову, но плод срывать рано, нужно дать ему дозреть. Нужно дать… Дозреть.       И благо Пугод разрывает поцелуй. И он так красив, когда пытается отдышаться, сразу видно, что возбуждение грызёт его с головой, что не замечает такой банальщины, как необходимость дышать.       — Ты так крас–…       — Тс-с-с, сладенький, всё только впереди. — она элегантно поднимается, словно настоящая кошка, и уже доснимает мешающий элемент одежды, обнажая…       Лицо меняется в смятении. Ей явно не стоило фантазировать о размере его члена. Он, конечно, не был столь же маленьким как у Йозефа. В действительности он не был маленьким, учитывая каких обделённых природой она встречала. Просто… Средний. Ни стручок и ни колбаса, ни длинный и ни короткий. Словно бы золотой, как и его глаза, стандарт.       Прежде чем Пугод успевает заметить те мимолётные перемены на её лице — Элеонора накрывает чувствительную кожу полового органа своей нежной ладонью, вынуждая юношу зажмуриться. Начинает медленно, то вверх, то вниз. Даёт привыкнуть, она же не хочет, чтобы всё кончилось слишком быстро. Потому она повторяет эти движения, пока он не разомкнул свои глаза. Только заметив его взгляд, обрамлённый румяном на щеках, — она быстрыми и ритмичными движениями проводит вдоль ствола и вскоре отпускает орган из своей руки, под его тяжкие вздохи и попытки сдержать свой первый оргазм.       Элеонора склоняется ближе к члену, целует ствол, проводит языком до головки, а после — заглатывает до трети. Дрожь пробивает её тело, когда смазка, слегка солоноватая, обволакивает язык, а где-то глубже что-то оседает. Она начинает двигать головой вдоль ствола, с каждым разом беря всё больше, пока вскоре его член не скрылся за её бледно-лиловыми губами, а сам Пугод не сжал простыни ещё сильнее.       И там было жарко, влажно и так приятно. Терпеть было катастрофически тяжело уже в тот момент, когда она только брала его в рот, а сейчас юноша даже не мог понять, как он ещё держится. А голова Элеоноры всё поднималась и опускалась, словно бы смакуя самый вкусный деликатес в её жизни.       Элеонора поднимается, выпуская изо рта твёрдый член, покрытый слюной от основания до самой головки. Вытирает губы тыльной стороной ладони, что в глазах исступлённого Пугода выглядит таким красивым, что лицо само расплывается в глупой улыбке, на которую она отвечает своими полуприкрытыми глазами и ответной лёгкой улыбкой. Фарфоровая ладонь касается его щеки, поглаживает, отвлекая внимание от члена, готового извергнутсья в любую секунду. Закрывая веки он не обращает внимание на движение Элеоноры у него на ногах, что позволяет ей на опыте быстро прицелить его головку и тут же сесть.       От неожиданной стимуляции, идущей по самому краю, по его телу пробегает дрожь, с попыткой осознать кончит ли он или перетерпит. А ей уже было всё понятно заранее: ему нужна передышка, он не альфа-самец, готовый кончать по десять раз за ночь. Он неопытный ангелочек, от сладких мыслей о развращении которого Элеоноре приходилось сглатывать активно скапливающуюся слюну. Она отклоняет торс назад, пальцами опускает его подпородок, чтобы он смотрел не ей в лицо, а на её два других аргумента.       — Не нужно стесняться, — а через кратковременную паузу она добавляет: — кис-кис, можешь потрогать.       Кошачьи уши Пугода мигом навострились и были направлены на неё, а само его лицо утопало в алом цвете, отчего Элеоноре было неиморено тяжело сдерживать самодовольную улыбку. Она берёт его руку и подносит к своей груди. И он начинает её ласкать, если, конечно, тисканье можно так назвать. Он мнёт, наслаждается мягкостью места, к которому доступ открыт лишь для него. Старается массировать буссины сосков, ведь нехотя, но нахватался каких-то обрывков из рассказов о постельных похождений подопечных матери. Склоняется к одной груди и прижимается губами к соску, посасывает, играет языком как может, а Элеонора начинает двигать бёдрами, напоминая о главном блюде. Она кладёт руки ему на плечи, а он слегка прикусывает, и после лёгкого стона отстраняется. И только тогда она приподнимается, чтобы вновь опуститься.       Член начинает входить в тёплые и влажные недра жаждущего тела, вскоре Элеонора подбирает нужный ритм, с которым будет принимать в себя столь желанную вещь. С каждым разом будто по телу проходит нечто странное, пробивает до дрожи, до столь приятной дрожи, что губы Пугода вновь становятся такими аппетитными. И вот, опустившись под самое основание, Элеонора не выдерживает, вкушая плод раньше времени, целуя глубоко и с чувством, уводя язык так глубоко, как он в жизни никого более не поцелует. Он мычит в её губы от неопытности, а она всё давит, перекрывая столь нужный воздух, таким сладким и умопомрачительным поцелуем. Не зная что делать в такой ситуации и, не придума ничего лучше, продолжает мять ещё грудь руками, словно настоящий кот с «молочным шагом».       В этот момент Пугод достигает своей полной длины. Член, уставший от лобзаний своего владельно, уже словно отливают свинцом, хочет движений, хочет подарить наслаждение и сам ощутить ритмичные объятья влагалища. И юноша идёт на уступки, вжимаясь бёдрами в Элеонору, даруя ей осознание заполненности. Не обычной заполненности членом, давящим на матку, — это что-то новое, словно бы…        «Совершенство… — думает она не отстраняясь от губ, но опуская руку себе на живот, слегка приминая кожу. Там, внутри, она заполнена полностью, каждый уголок её влагалища словно нашёл частичку, идеально дополняющую его. — Будто ты был создан для меня, де Фелин, весь ты.»       И наконец, тяжело дыша, поцелуй оказывается разорван. Пугод медленно, скользящим движением спускается к талии, под стоны Элеоноры, проводит пальцами по животу, задерживаясь на тыльной стороне её ладони. Она вновь возврщается к привычному ритму, отчего юноше приходится отвлечь себя и спуститься к бёдрам, объёмным и упругим. Сжимает, не сильно, но чтобы перетерпеть желание извергнуться прямо сейчас. Перетерпеть навязчивые мысли о том, какой же стон издаст Элеонора, когда он будет заливать её матку своим семенем. Закусывает губу, ведь мешление предательски концентрируется на этих предвкушениях, том как она бы вновь поцеловала его во время этого.       — Ты, — сердце Пугода пропускает удар, а то и два, когда её бархатистый, запыхавшийся голос касается его уха. — Можешь кончить внутрь.       Всё на мгновение замерло, внутри будто ударила молния, очистившая все мысли. Он мигом вытаскивает и вот Элеонора лежит на спине, пока юноша возвышается над ней, отчего она возбуждается ещё сильнее, особенно от того, что Пугод положил её на лобок свой член. Словно бы демонстрирует то, до куда он достаёт, а на деле лишь пытается отсрочить столь раннее семяизвержение.       Пытаясь вставить приходится уткнуться лбом в её грудь, водит вверх, вниз, вдоль аккуратных половых губ, одаривая большим количеством смазки с головки ноющего до ласки члена. Отсутствие опыта здесь даёт о себе знать. И вот он вновь входит, так легко, будто родной ключ в замочную скважину. Войдя, он утыкается уже лицом в её грудь, начав двигать бёдрами. И она не против, даже приятно с того, насколько он жаден до ласки. И Элеонора поглаживает его рыжие волосы, подначивая ускорить свой темп, более усердно вбиваться в неё, вкладывая в каждый толчок желание оставить своё семя, как можно глубже. Вскоре член запульсировал, а через ещё несколько мгновений сперма стала заполнять матку герцогини.       Сердце билось, словно сумасшедшее, тарабаня по своей клетке из рёбер. Оно отбивало удовлетворённый ритм, наполненный сплошным экстазом. Слух улавливал лишь томные постанывания Элеоноры, словно если бы остального мира никогда не существовало. И весь организм бился в праздновании, словно бы это был пик его жизни, словно лучше ничего не будет, а потому нужно запомнить этот момент, запомнить, как его первая любовь ответила взаимностью. Как первая любовь приняла его.       — Хуф… — вздохнул Пугод, наконец почувствовав усталость, накатившую неожиданной волной.       Он молча наклонился к её шее, однако у тела были кардинально иные планы. Руки стали быстро обмякать, из спины утекли все силы, а лицо юноши уже покоилось на пышной груди своей более старшей партнёрши.       Её сиреневый аромат начал вновь наполнять его обоняние, забирая те толики оставшихся сил, оставляя его беспомощно лежать, пока она проводит пальцами по его золотистым волосам, пока играет с его кошачьими ушами.       По прошествии некоторого времени, когда Пугод более-менее оправился после своего первого секса — Элеонора вдруг щёлкает пальцами и в комнату входит две служанки полностью без одежды. Одна держит поднос с маленьким полотенцем и двумя бокалами ярко бирюзовой жидкости, а вторая несёт два сложенных халата бархатно лилового цвета. Когда они оказались около постели, госпожа уже сидела, раздвинув ноги.       — Сисилия, почисти его член, — отдала команду Элеонора, пока сама брала маленькое полотенце, чтобы вытереть свою промежность от вытекающей спермы.       — Слушаюсь, госпожа. — девушка с короткими каштановыми волосами встала на колени перед ошарашенным Пугодом.       Обдав горячим дыханием его член, она тут же взяла головку в рот, слизывая остатки спермы и смазки. Он хотел было протестовать, однако не знал, что нужно сказать. Простого «стоп» было бы недостаточно, нужно что-то придумать… Однако Сисилия взяла член глубже, сосала интенсивнее, чем сбивала мысли Пугода, терпевшего странное ощущение в члене.       Чистка не была долгой, всего минуты-полторы, после которых служанка встала, поблагодарила и поклонилась Пугоду, вернувшись на своё изначальное место.       — Выпей, — мягко предложила Элеонора, держа в руке тот самый бокал с яркой бирюзовой жидкостью. — Это настойка, которая поможет тебе быстрее восстановиться после оргазма.       Жидкость была на удивление прохладной, освежающий эффект пронёсся через всё тело, и вот Пугод уже вдыхает полной грудью, словно с его плеч сняли какой-то груз, хотя приятный осадок от секса всё ещё сохранялся. «Хорошо было бы узнать, что это. Даже знаю куда можно было бы оформить ближайшую поставку», думал про себя Пугод.       — Знаешь, за все годы… — Элеонора встала, надевая лиловый халат, пока Сисилия уже держала второй раскрытым, чтобы помочь Пугоду его надеть. — Секс был действительно приятным, а не просто чем-то… Естественным? Даже удивлена, что ты никогда прежде не вкушал женского тела. — сказала без упрёка, с заботой, мягко улыбаясь.       — Как смотришь, чтобы нам помолвиться? — она положила руку ему на щёку, так нежно, что можно было услышать лёгкое, еле слышимое мурчание. — Можно не сейчас, через год, два. Я ждала тебя всю свою жизнь, подождать ещё немного — словно дать вину настояться. Когда ты будешь готов, тогда-то и будет вкуснее всего, милый. — Элеонора наклонилась и поцеловала его в губы. Прошлые поцелуи, которые он давал ей, которые он получал от неё были более тусклыми на фоне этого. В этом было и спокойствие, и тепло, и привязанность, и честность, которые не были затуманены вожделением.       — Это… — Пугод был вновь ошарашен, не знал, что и сказать. — Думаю нужно будет для начала узнать об этом родителям. Но никаких мыслей против я не имею.       — Мне так приятно это слышать, милый. Поэтому одевайся, я хочу тебе кое-что показать.       Минута и они, — Элеонора, Пугод и две голые служанки — уже шли по тёмным коридорам поместья, которые были освещены только тусклой луной. Впереди шёл тот самый дворецкий, который лишь держал перед собой лампу и совершенно не оборачивался. Он считал, что в дела госпожи он не имеет права вмешиваться. У него есть работа и он её исполняет.       И так, ни разу не посмотрев назад, он привёл их к увесистой дубовой двери, которая вела на нижние этажи поместья. Она открылась с протяжным медленным скрипом и Пугод спустился по каменной лестнице вслед за Элеонорой. Вскоре послышались приглушённые голоса, множество мужских и женских. Это не были разговоры, скорее постанывания и обрывистые мольбы на разных языках. Недавний экстаз пытался приглушить панику, однако она уверенно нарастала, пока глазам не предстали металлические решётки, за которыми сидели, лежали, прятались по углам различные люди. Кто-то одет, кто-то голый, а на ком-то обычные рванные тряпки, которые еле покрывали всё тело, что уж говорить о куда более интимных местах. В этот момент что-то в голове Пугода начало стрелять.       — Почему все эти люди здесь?       — Что? — искренне удивилась Элеонора. — Они — будущие рабы. Найду покупателя, договорюсь о цене и всё. Они же не мгновенно продаются, сам будто не знаешь, что товар бывало остаётся на складе. Ха-хах.       — Что значит… Рабы? — он отшатнулся, в голосе через край льётся страх.       — То и значит. Это ведь люди, вид, который лишь пытается конкурировать со зверолюдьми. Естественно мы с тобой, как более развитый вид имеем полное право распоряжаться ими так, как только пожелаем. — Сисилия дёрнулась от этих слов, но старалась держать стойкое выражение лица, хотя слабой дрожи она унять не могла. — Я же, пожелала пустить их в более полезное русло.       — Но… Зачем это показывать мне? — хотел бы пятиться, однако ноги, будто вросли в каменный пол метровыми корнями.       — Ты как мой будущий муж должен знать, на чём будет строиться твоё состояние, милый. В этом нет ничего зазорного. Это ведь люди, а мы с тобой лучше них. — Элеонора сделала шаг к нему и провела рукой по его волосам, задержавшись на ушах. — Вот, посмотри. Это твоё доказательство. Твой превосходный слух, твои зоркие глаза. Люди с рождения такого иметь не могут, но ты был благословлён самим миром, как и все котолюды.       — … — корни ослабли и Пугод сделал шаг назад, смотря с испугом, почти первобытным страхом на ту, на кого буквально час назад смотрел как на единственную родную душу в этом мире. — Это неправильно.       — Понимаю, трудно понять собственную исключительность, когда столько лет жил, без её чёткого обозначения, однако теперь ты здесь. Ты можешь наконец стать собой. Настоящим собой.       В голове каша, во рту носятся слова, ищут себе подходящую пару, чтобы ответить на слова Элеоноры, но никак не могут собраться во что-то осмысленное. Потому приходится лишь смотреть в пол. В этот момент разносятся быстрые, уверенные и тяжёлые шаги. Доносится кряхтение и то, как кого-то волочат.       — Госпожа, мы нашли причину рвоты той девки. — мужской голос басом ударялся об каменные стены коридора. — Этот поганец оплодотворил ту бабу, как её там, Диригу или чё там. — коренастый мужчина бросил исхудалого юношу на пол, к ногам Элеоноры. — Не думали, что такой ебанный хиляк сможет привлечь к себе внимание той красотки. В любом случае, что с ним делать? Здесь пришить, чтобы другие и думать не могли или на шахты отправить, слышал там как раз нужны новые люди, говорят спавнер нашли и монстры многих перебили. — мужчина протянул кинжал. Дворецкий смерил его презрительным взглядом и посмотрел на Пугода, который дрожал то ли от страха, то ли от невесть чего.       — Хм… — на секунду она задумалась, но вскоре у неё появилась улыбка. — Что думаешь? Убить его или на смерть в шахту отправить? — она обратилась к Пугоду.       — Может просто не убивать?       — Так он ведь налажал, причём сильно. Простой человек решил заняться сексом с той, кого выбрал граф. Испортил товар. Ты бы что сделал, если бы твой ценный товар испортил какой-то человек.       — Постарался бы не допустить этого изначально. — Элеонору рассмешил такой ответ, отчего у Пугода пробежали мурашки.       — Ха-ха-хах, тоже верно, однако что случилось, то и случилось. Но это не повод игнорироваь его наглости.       — Нора, — возникнул мужчина. — Твой кошак решает или нет? Мне ещё с Диригу разбираться.       — Я ещё раз повторяю… Я. Не.       — Глупо отрицать свою натуру. — герцогиня кинула злой взгляд на подчинённого, а после перевела спокойный взгляд на Пугода. — Ты ведь слышишь. И слышишь ты именно своими кошачьими ушами. Видишь ты кошачьими глазами. Твоя мимика. Кошачья. Ты…       — Я… — он перебивает, однако страх не даёт закончить быстро.       — Кот. Правильно, золотце.       — Нет.       — Пугод, — её голос режет уши, режет сердце, а прикосновение не столь тёплое, как раньше. Больше нет ласки, лишь металлический холод, гладкое будто железо, а в ладони словно лежит тяжесть чужой жизни. — Я понимаю, у тебя ранимое сердце, я ведь была такой же. Но со временем ты поймёшь, что вера в мир ничего не даст. Единственный шанс жить — быть с такими же как ты, быть выше тех, кто хуже. Поэтому мы, котолюды и стоим выше простых людей. Убей его. Посмотри на смерть вблизи и тогда ты поймёшь, что не так уж она и страшна. Ты ведь давил муравьёв? И даже не думал о том, что смерть такого незначительного существа может тебя напугать. — она делает шаг в сторону, позволяя Пугода наконец закончить жизнь наглеца.       Но он стоит.       — Я… Человек.       — Милый… — устало произносит она. — Ты кот.       — Нет… — она вздыхает.       — Я поняла. Отдай кинжал. — и только сейчас Пугод понял, что то её прикосноение было кинжалом, который она вложила в его руки. Вот только, когда она начал поднимать взгляд с орудия смерти на беднягу-раба, ему в лицо брызнула красная тёплая жидкость.       — Меня заебли эти разборки, у меня дел по горло. — сказал коренастый мужчина. — Поняли, ублюдки?! — он уже обращался к другим заключённым, но Пугод дальше его не слушал. «Беги»       Резко вскрикнуло подсознание, и он побежал, причём так быстро, что ни палач, ни Элеонора не успели среагировать. Бежал, пока мерзкое ощущение взбиралось ему на спину, держась мёртвой хваткой за живот. Он не оборачивался, за него это делал страх, сидевший на его горбу и нашёптывающий, чтобы тот продолжал бежать.       Через несколько минут Пугод останавливается, не в силах больше бежать. Организм, обнаруживший остановку тут же принимается блевать, горечью режет горло, между позывами еле дышит, почти задыхается, а желудок отправляет всё новые порции, отчего из глаз слёзы текут ручьём, размывая те немногие очертания в тусклом коридоре.       Закончив блевать, облокачивается об стену, поддерживает голову рукой, но чувство каое-то слишком липкое, неприятное. Вытирает тыльной стороной глаза от слёз и смотрит на ладонь. И ведь зря он это сделал. Пока бежал успел забыть от чего бежал, успел забыть, что увидел… Что услышал. «Ты кот»       Раздалось в сознании. А следом перед глазами всплыло тело без головы, как брыжет кровь из шеи, как из позвонка сочится кровь. «Он ведь человек», и в их логике людям позволено жить, пока это разрешают коты. «Ты ведь кот»       Словно звон колокола бьёт в сознании Пугода. Но он ведь не такой как они. «У тебя кошачьи уши», но ведь, «и глаза, как у кота», ведь… Он не знает что сказать самому себе. Пугод жил среди котолюдов, рос среди котолюдов, был котом, который лишь думал о том, что разницы между зверолюдами и людьми нет. Он не сделал и шага, за это и корил себя.       Когда труп всплывает в сознании вновь, Пугод винит себя. Он не пытался смягчить казнь, не пытался идти на компромисс. Он жалел себя, боялся, что его убеждения ничего не стоят. И смотря на прошлое он не видит в них какой-либо ценности. Лишь юношеский протест, чтобы не быть таким как все.       Смотрит на дрожащие руки, заляпанные кровью, в них кинжал. Слова Элеоноры вновь бьют по больному, слова той, кого он полюбил, слова первой разочаровывающей любви шептали раз за разом, напоминали, что он кот. А собственный голос был слишком тихим, чтобы перекричать их. Он словно был немым в комнате, где на него безустали кричали. «Ты кот» «Уши ведь кошачьи» «Всё в тебе говорит, что ты кот»«Уши»                                                                                                                «Хвост»                                                «Глаза»                                                                              «Ты ведь кот»                 «Ты. Кот»                                                          «Ведёшь себя как кот»                                 «Ты не человек»                                           «Что в тебе человечного-то?» «Докажи себе, что ты кот»                       «Докажи»                         «Все видят в тебе кота»                 «Ты кот»                             «Не человек»                  «Докажи себе»                              «Докажи» «Докажи»                                                                         «Докажи»                         «Докажи»                                 «Докажи»                         «Докажи»                         «Докажи»         «Докажи»       Рыжие волосы окрапляет кровь. Однако в этот раз она не чужая, а самого Пугода. Больно до чёрта, но больнее слышать все эти упрёки, больнее терпеть, как эти слова давят. Кинжал, предназанченный для убийства человека, в итоге вредит коту, который отрезает ухо самому себе.       Руки подрагивают от боли, сжимает зубы до состояния, что они будто вот-вот треснут. Закончив с первым он не медлит и начинает тут же резать второе, боль его страшит меньше, чем сам факт того, что он является котом. «Глупо отрицать свою натуру…»       Второе ухо летит на пол с мерзким шлепком. Дыхание неровное, не дающее отдышаться, не дающее прийти в себя. А голову всё ещё распирает от напоминаний Элеоноры о том, что он кот, распирает от воспоминаний, как радостно извивался его хвост. Хвост. Пугод смотрит себе за спину и видит раньше приятную часть тела, а сейчас признак его бесчеловечности, признак, что он всё ещё такой же, как и другие котолюды.       Лезвие тут же прислорняется к основанию хвоста. Нет, ему этого мало, Пугод прислоняет его к коже, где хвост прилегает к телу. Согретый кровью метал входит легко, но его нужно вести вслепую, сквозь боль, обезоруживающую боль, из-за которой кинжал чуть ли не выпадает из рук. Но Пугод продолжает, режет, калечит себя в попытке доказать кем он является на самом деле.       Когда хвост падает на холодный пол с мелкими лужами крови — Пугод наконец может взодхнуть. К этому моменту тело уже слишком ослабло, а страх отступил. Он остался один на один с самим собой. Оставив прошлого себя он начал ковылять к выходу где бы он ни был. ***       В покои Даниэля раздаются редкие, тяжёлые удары. Он открывает дверь в полусонном состоянии, хочет ворчать, что его разбудили, когда он заснул несколько часов назад, но вдруг герцогине что-то понадобилось, однако видит сына… Сердце уходит в пятки при виде всей той крови на его голове и лице, на его халате.       — Пугод, что стряс…       — Пожалуйста, давай уедем… — голос жалобный, на грани того, чтобы разрыдаться.       Даниэлю хватило этих слов, чтобы через несколько минут они были у кибитки, в которой спит экипаж.       — Подъём, лоботрясы! — грубо выкрикивает Даниэль.       Из двери вылезает зажмуренный, словно крот, кучер, из-за густых бровей которого было сложно сказать, что он их вообще пытался спросони открыть.       — Мы уезжаем. Немедленно. — мужчина кивнул и нырнул обратно в кибитку, даже не закрыв двери. — Накинули чего успели и быстро в карету.       — Слышали?! — уже внутри кибитки командовал кучер. — Да чё ты свои портки дрочишь, в пути напялишь, пёс смердящий.       Через ещё минуты четыре Пугод сидел в карете, которая уезжала прочь из поместья, на которое он даже не кинул прощального взора. Даниэль пытался что-то сделать с кровотечением, и плевать, что кровьзаляпала сиденья, одежду надетую наспех да и его самого. Он пытается говорить с сыном, утешить его, видя насколько ему плохо, но ничего кроме извинений в голову шибко и не приходит. Однако Пугоду ничего из этого не нужно, он не винит отца, но сил сказать нет. Он трещит по швам изнутри.       Элеонора же стоит у ворот и провожает Пугода растерянным взглядом, с закусанной губой. За спиной стоят служанки, шепчутся, поглядывая на госпожу, которая прикрывается халатом как может, чтобы не продрогнуть до костей от ночного ветра. Дворецкий подходит к ней с бархатным свёртком. ***       — Надеюсь это не будет для тебя бременем и ты сохранишь мой секрет. Пускай все и дальше думают, что я — зевает, видимо усталось даёт о себе знать. — Что я — человек. — он протяжно выдыхает, пытаясь собрать засыпающее сознание воедино.       Пушка кидает сочувственно-спокойный взгляд ему на темя и молчит. Понимает, что Пугоду не нужны сочувственные речи о его «дефектах», а уж тем более прошлом, которое он давным-давно принял. Он человек, а потому она легко приобнимает его за плечо, шепча на ухо, боясь спугнуть его усталь.       — Ваша история крайне занимательна. Человечна, на мой манер. И… Вы всегда будете человеком в моих глазах. — лёгкая улыбка появляется на её лице, когда она отстраняется. А он не отвечает, проигрывая битву своему телу, требующему сна.       Он не замечает, что его спина давно уже не столь пряма, как обычно, что наклонился вперёд, оперевшись руками об ноги, что веки закрыты дольше, чем нужно. И не замечает, как голова уже покоится на плече своей протеже, как глаза не открылись по команде, как он уже сопит.       — Спите, Вам больше ничего не нужно доказывать.