Братство вечно, братья смертны (Бабетта, Довакин)

      Я кубарём лечу в траву. Я собираю шерстью палки, колючки, сухостой, цепких жучков… И слизней, слизней обязательно! Вдыхаю свежий дух чистого леса. Я слышу сотню запахов, моих, родных. Как вдруг один из них мне остро колет в нос. Нет, он чужой здесь и сейчас, но для меня знакомый… След! Беру! Беру! Беру! Там, на его конце, мой друг, я знаю. Иду, крадусь, будто наматываю нить. Эх, сейчас бы ниток пожевать жирный моток да разбросать в округе. Эта черешневая цветом, а на вкус… Как сладость на границе с гнилью, как сухость молотой кости под нежной пудрой из мела и красной глины. Как сочные бутоны аконита и паслёна, как крем на молоке и пересушеный мышьяк, как барбарисовый сироп. Грх, жаль, нить не говорит мне о здоровье моей цели, о настроении, о цикле. Ни слова ни о чём не говорит. Ведь моя цель, мой друг, моя подруга там, на конце следа… нежить. Я вздрагиваю и замираю, подтянув лапу. Откуда знаю я тогда, что это друг мой и «она»? И почему вдруг дух мышьяка с привкусом ягод теплом разносится по шкуре? Я ведь однажды неделю не поднимался с койки после того, как вылизал ведро этого яда, оставленного для злокрысов…              Вдруг меня пробивает. Это память. Я всё вдруг вспонимаю. Понимаю. Осознаю. Гляжу на поднятую лапу: кольцо Хирсина. Жмёт полуволчий-полуящериный палец.              Вот как. Ах да. Не волк я вовсе. Я довакин, аргонианин, Вольх Без-Шагов. Который так соскучился по своей дикой ипостаси, утраченой однажды, что нынче, вдруг снова обретя, совсем потерял голову, как будто обратился первый раз. Я улыбаюсь, я скалюсь. Неплохо снова стать собой, двойным, наполовину странным, наполовину противоположностью своей природе… Как хорошо себя при этом помнить.              А след… Я вспомнил, чей он. Да, это друг. Это Бабетта. Мёртвая крошка, которой, правда, уже за триста, и за «крошку» она мне прорядит когтями хвост. Ширю оскал, и слюни капают в траву. Как здорово, давно мы с ней не виделись, сейчас я как лизну её, горькую очень, пока она не отстранится… И всё же я не двигаюсь. Как замер на трёх лапах, так и стою.              Стою в сердце Фолкрита, в диком лесу, вдали от глаз людей, эльфов и зверорас… Я принимаю телом волну мурашек. Шерсть стаёт дыбом. Вот, где я. Я в считанных шагах от дома Братства. От брошенного, осквернённого, так и не ставшего мне домом. Но бывшего им ей, Бабетте.              Разум смеётся тихо. Какой же я чувствительный, когда сердце гоняет волчью кровь. Какой же я сентиментальный. Я ведь уже встречал Бабетту вдали от Убежища Данстара, в горах Предела и на источниках Истмарха, а здесь, в лесах Фолкрита… Не хочу… Не должен. Я буду ей мешать, ведь здесь она не просто так. Ведь здесь руины её дома…              — Иди уже сюда.              Я путаюсь в ногах, шарахаясь. Пока я думал, цель подкралась к охотнику.              — Тебя за милю было слышно, — говорит девочка, лукаво улыбась. — Кто-то нашёл свои шаги?              И я растерян. И она знает.              — Ну, что ты? Или я путаю твою пёсью мордашку? Как же, я вижу чешую. Я чую твой аргонианский запах. Я слышу рой смущённых мыслей.              — Эй, — я говорю, и наслаждаюсь волчьим хрипом.              — Больше не буду. Ну, озвучишь?              — Я не хотел тебя тревожить. Когда вдруг понял, где мы.              — Брось, Слышащий. Не доросла я до глупых сентиментов.              Бабетта подмигула.              — Но ты же здесь.              — Здесь. А хочешь, большой злой серый волк, сопроводить меня к могилам?              «Не знаю», — подумал я.              — Хочу, — сказал.              Бабетта улыбнулась. И мы пошли, я — на двух лапах.              — И вовсе я не злой, — я пробурчал. — Не серый даже.              — Это из старой сказки. Тебе бы почитать что-нибудь окромя чужих писем и личных дневников.              — Ой, всё.              Мы прошли мимо входа в Братсво. Разбиторого, заросшего. Я покосился на Бабетту, но девочка в лице не изменилась и даже не уронила взгляда на осколки магической двери. Они тонули в тишине, в музыке, упоминания о коей им прежде доводилось только слышать. Мы прошли мимо Чёрных Вод, и я впервые принюхался к ним волчьим носом. Я думал, будет пахнуть смертью, но в нос ударило простым болотом. И правда: они уже не чёрные, ещё чуть-чуть — не воды. Лужа.              Мы замерли перед камнями. Перед шестью надгробиями в виде булыжников с начертаными именами. Лис. Фестус. Визара. Габриэлла. Арнбьорн. И Астрид. Бабетта отцепила с сумки цветок паслёна, оглядела. И порвала. И положила на каждый камень по лепестку. Только для Астрид не хватило, поэтому они делили один с мужем.              — Ну вот, мы сделали, как надо, как человеки, — сказала девочка.              Мне померещилась насмешка в её голосе.              — Тебе не грустно? — я спросил.              Я-то свой хвост давно волочил по земле, и уши опустил. Я не грустил, но пёсья кровь как-будто тосковала. Мне было хорошо тогда. В этом убежище, с этими человеками, и эльфом, и братом по болоту.              — Чего грустить. Мы же со смертью чаи гоняем по вечерам. А этих, — она окинула могилы, — мы ещё встретим, если умрём.              — Я про убежище.              — А тут чего грустить? Я, знаешь, сколько уютных норок повидала? Десятки, сотни… И все они однажды забиваются землёй и порастают мхом.              — И всё же это было некрасиво.              — Смерть некрасивая, — пожала девочка плечами, — не важно, зверей, разумных тварей или мест. Ты только папе с мамой не говори, что я это сказала.              Мы улыбнулись. Папа с мамой знают.              — А ты что же, скучаешь? — спросила девочка.              И я пожал плечами.              — Мне нравилось. Мне было весело. Пожалуй, даже очень. Такие приключения бывают редко. Оно… оно меня задело. Я жил им.              Бабетта одобрительно кивнула.              — И новое убежище мне не по вкусу. Оно нормальное, но… Скучное и рукотворное. Искусственное. Это мне больше нравилось.              Бабетта вдруг пустила пальцы в мою шерсть и почесала. Я вздрогнул. Она вообще-то не любила прикосновений, и я их не любил, но волку надо было. Наверно, нетопырке тоже.              — Конечно, пёсик, тебе не нравится. Ты ж дикий. Тебе бы стены будто в пещере, вьюнок, карабкающийся по спинке стула, и всякие букашки в сапогах.              — И водопадик. Мне очень нравился наш водопадик.              — И водопадик.              Мы захихикали, как позволял её характер и моё тело. И вовсе я не дикий, мы просто шутим по ситуации, а я в ней волк.              — Пойдём охотиться, клыкастый брат?              — Пошли! — я завилял хвостом.              Бабетта скинула одежду и обратилась упырём, а я забегал кругом, радостно рыча, игриво клацая зубами в считаных дюймах от её новой, гладкой и серой кожи.              — Мне нужно много-много жвал морозных пауков, — зашелестела уже не девочка, но всё ещё Бабетта гулким вампирским голосом. — Тушами можешь набить желудок — они мне не нужны.              — Они невкусные. Я лучше отошлю в поместье, и мой хускарл налепит из них чучел. И будет у нас в пауках весь дом.              — Как хочешь.              И вдруг поминки превратились в праздник. В охоту двух чудовищ, в пир смерти с кислой паучиной кровью. А на могилы я всё равно потом донёс цветов, как было по-человечьи на самом деле. И будто по-аргониански одну могилу полил водой да прикопал на ней малька. А над другой будто по-данмерски золу развеял. Может, вернуться, и посадить на этом холмике пепельный батат… Что же мне, делать нечего? И я надел кольцо на гладкий палец, покрылся шерстью и ускакал.