6 глава.

— Ты че так долго, Лёнь? — блондин тряхнул волосами. Сам он сидел за стойкой бара на высокой табуретке в старинном стиле. — Да бля, автобус не приехал, и я полчаса следующий ждал, — Лёня, закатив глаза, уселся за стойку рядом с другом. На танцполе крутился третий «брат акробат» с какой-то тёлкой. Увидев опоздавшего друга, он прокрутил свою даму, поцеловал ей ручку и, оставив несчастную девушку одну на танцполе в самый разгар танца, направился к приятелям. — Вов, ты своими патлами ещё какого-нибудь мужика не подцепил? А то ты издалека на педика похож, мало ли, перепутают ещё? — поржал белобрысый, когда парень с танцпола уже подошёл к ним. — Коль, отъебись, ты лучше на нашего дражайшего друга посмотри, вот кто тут всех мужчин наповал сразит своими косами, — метнул стрелки Вова. — Пацаны, вы в курсе ваще, что причёски дед инсайдов вышли из моды ещё в 23 году? — Начал подшучивать Коля одновременно с этим показушно приглаживая свои классически стриженые волосы — плюс ко всему он был ещё и натуральный блондин — Может вас обрить налысо, как в армию? Ха-ха, не, ну а че? Будете Маяковскими! А Вова так ещё и по имени! Вова лишь закатил глаза: — Молчи, Басков. Коля заржал, а «Вова Маяковский» попросил бармена подлить пива. Потом повернулся к Лёне: — Тебе чего? — Я сегодня пить не буду. Надо к маме поехать, купить ей пожрать. А то так и сдохнет с голода. — Так пусть спермой давится, — Коля заржал, и Вова подхватил его смех. Лёне было не смешно. — Ладно, сорян. Так ты сегодня у мамки на ночь останешься? Лёня, помедлив, кивнул. Как пойдёт. Он постукивал пальцами по стойке, слушая разговор друзей о том, кто сколько телок оттрахал на неделе. Ему эти разговоры приносили лишь отвращение. Он всегда испытывал отвращение при упоминании интима с женщинами. Нет, геем он, конечно, не был, но... Но, наверное, он был асексуалом. Ему всегда так казалось. За следующий час он проронил лишь пару слов. В основном слушал лишь разговоры приятелей, наблюдал за блядями в этом захудалом баре и разок даже решил станцевать, но тёлка оказалась какой-то нимфоманкой и начала тереться об парня чуть ли не до начала танца. По итогу потерпела участь партнёрши Вовы и осталась одна на танцполе. Атмосфера эта Лёне быстро надоела. Если бы он пил, то другое дело. Набил бы кому-нибудь морду или поорал матом, за что его в лучшем случае выволокли бы из бара охрана, а в худшем — добавили бы в чёрный список этого заведения. Короче, по итогу Лёня хотел уже уйти, но приятели с ним прощаться явно не собирались. — Леонид, ну что вы, не покидайте нас! — саркастично усмехнулся Коля. — Ваше общество нам так приятно! — подхватил Вова. — Пацаны, заебали, вот честно. Лёня чувствовал, как чудовище по имени «Ярость» просыпается в нём. Как гремят цепи, удерживающие это существо от необдуманных действий, которые всегда заканчиваются трагедией. — Ну че ты как баба, а? Час посидел и пошёл. Даже общением своим нас не удостоил. Ты чё тут, самый ахуенный, да? Это мы, по твоему, ущербные? — Вова, ростом чуть ниже Лёни, подошёл к тому чуть ли не вплотную. Лёня не видел глаз этого яростного зверя из-за его шевелюры, но чувствовал эту агрессию, исходящую от «друга». — Реально Маяковский, — осклабился Лёня. — Я твоих глаз не вижу, псина. Давай, бросайся на меня, как бездомная дворняга. Силёнок не хва... Изо рта, вместо продолжения фразы, брызнула лишь кровь. Вова, вмазав кулаком по роже приятеля, стоял, тяжело дыша. — Рот закрой. Че ты тут из себя короля Льва строишь? Лёня потёр челюсть и, убедившись, что ничего не сломано, нанёс ответный удар. Поэтому Вовчик выплюнул лишь кровавую слюну, вместо агрессивных слов. Даже не проверяя сохранность своей челюсти, он замахнулся, чтобы показать другу его место в этом мире. Только вот охранник подлетел к месту драки быстрее, чем кулак к лицу Лёни. Вову быстренько скрутили, а Лёня оглянулся вокруг. Оказывается, пока они разбирались, зеваки уже успели их окружить и наблюдать за шоу. — Пидорасы... — пробормотал он, утирая кровь с губы. Другой охранник тем временем подошёл к Лёне, чтоб выставить его из бара вслед за дружком. Но как только он хотел его взять под руку и выволочить за дверь, Лёня одёрнул руку. — Я и сам могу идти, не надо меня как пацана таскать. — Чё, самый взрослый? — Пробасил охранник. — Самый трезвый, — огрызнулся Лёня и направился к выходу. Охранника это, походу, убедило, и когда он проследил за тем, как парень покинул заведение, начал разгонять собравшихся зевак. — Чё, продолжим? Руки чешутся тебе морду разукрасить, а то бледный как моль. — Вова втянул воздух носом. — Да успокойся ты, сопляк. — Вмешался Коля, который только вышел из бара, заплатив за товарищей. — Коль, я и тебе рожу почистить не против. Ты только скажи и испол... — Ты чё, совсем берега попутал? — Какие ещё берега!? Да ты аху... Лёня дальше не слушал, развернулся и пошёл к остановке. — Чёрт, последний автобус проебал, — взглянув на часы, он попёрся домой пешком. — Кто? — недовольно спросил пьяный женский голос, искажённый домофоном. — Я, мам. Молчание. — Чё пришёл? — Я еды принёс. Пусти, а? Молчание. Домофон затяжно пропищал, и Лёня потянул на себя тяжёлую металлическую дверь, потёкшую в разных местах рыжей ржавчиной. Когда Лёня поднялся на пятый этаж, дверь была уже открыта. Причём нараспашку. — Ты ещё кого-то ждёшь или у тебя всегда дверь открыта? Заходи кто хочешь. Ответа не послышалось. Лёня вошёл за порог и сразу почувствовал едкий запах дыма. Он прошёл в кухню и осмотрелся. Ничего нового в целом: бутылки из-под бухла, куча упаковок от презервативов, а рядом и они сами. Липкие белые пятна на всевозможных поверхностях. Повсюду пепел от сигарет и сами сигареты. Одна из них, кстати, во рту матери. В её рту, конечно, были вещи и похуже безобидных сигарет. Но Лёня даже думать об этом не хотел. — Чё смотришь? — прохрипела мать, — осуждаешь меня, я же вижу. Неблагодарный. Я твоя мать. И... — она закашляла, и Лёня, поблагодарив за это небеса, смылся на балкон. Там хотя бы не так воняло. Мать не заставила себя ждать. Она открыла дверь на балкон и шагнула босиком на холодный и грязный пол. — Застудишься, — пробормотал Лёня, отводя полный отвращения взгляд от матери, которая, как обычно, разгуливала по дому в одних лишь трусах. Ну и толстовке, конечно. — Чего ты на меня обиделся? За то, что я тебя домой пустила, а не оставила на улице? Или ты думаешь, что я плохая мать? Да ведь, Леонид? — Она агрессивно рванула его за рукав футболки. — На меня смотри, я с тобой разговариваю. — Она обнажила верхние жёлтые зубы, как делают собаки. Это был её фирменный презрительный оскал, которым она одаряла лишь своего сына. — Как успокоишься, приходи. Спасла лишь сигарета. Он закурил, хотя хотелось орать во всю глотку. Но во втором случае придёт сосед и доведёт начатое Вовой до конца. Лёня выдохнул тучу сигаретного дыма. Покрутив сигарету в руках, он вспомнил её. Ту самую... Почему так вдруг — не понятно. Достав из кармана телефон, он взглянул на время: 00:00. Замешкался. Такой бред всё это. И всё же. — Я хочу, — с хрипотцой в голосе начал он, смотря на эти «волшебные» цифры. — Чтоб... Бля... 00:01. «Наверное, кому-то всё не суждено быть счастливым», — подумал он. Глаза вдруг заслезились. Он стиснул челюсти до желваков и зажмурился, чтобы не полились слёзы. Быстро утёр рукавом чёрной джинсовки с лица всё то, что могло выдать его грусть, и вернулся в кухню. — Откуда синяк? — вместо приветствия при возвращении сына спросила мать. — Опять подрался, что ли!? Да... не так я тебя воспитывала. Лёне хотелось саркастично спросить: «А ты меня, оказывается, воспитывала?» Но это привело бы к скандалу, а может, и к драке, после которой у него бы остались противные следы от её длинных ногтей, покрытых красным потрескавшимся лаком. Он давно привык жрать всё то говно, которое на него выливала мать. И из-за этого постоянно срывался на всех подряд, как собака с цепи. Мать тем временем подошла к нему и потянулась к царапине под губой. Лёня неосознанно отшатнулся. Противно. — А, так я теперь для тебя отвратительная шлюха Лиза, а не мать? — со злостью и показной обидой прошептала она. — Я. Такого. Не. Говорил, — сохраняя спокойствие, проговорил сквозь зубы Леонид. — Но подумал! — громко, срывающимся голосом прошептала она и, развернувшись, быстро ушла в комнату. Леонид ударил кулаком по советскому обеденному столу. Подождав несколько секунд слепой боли в руке, он взглянул на пальцы: побелевшие костяшки стремительно краснели и начинали исходить мелкими кровоподтёками. После осмотра руки он осмотрел кухню. Работы здесь много, так что лучше приступить прямо сейчас. Лёня начал собирать бутылки, окурки, упаковки из-под снеков, доширака и разных закусок к алкоголю. Потом подмёл крошки, пыль и разные огрызки от еды. В совок полетели и презервативы с упаковками. Те, которые лежали на столе, раковине и других горизонтальных поверхностях (даже, блять, в пепельнице), он, не стесняясь, смёл оттуда прям веником. Затем прошёлся самой примитивной шваброй по полу. И наступила очередь самого противного. Он не смог прикоснуться к старой вонючей — он её не нюхал, но не сомневался, что она такова — тряпке, валяющейся в раковине среди грязной посуды с объедками, а потому взял новую из кухонного ящичка. Включив кран, Лёня подождал, пока стечёт ржавая вода, и лишь тогда намочил тряпку. Он подошёл к столу. Его взгляд пробежался по жирным потёкам от масла и рыбы, крошкам, рыбным косточкам. И по белым липким пятнам. При виде последних он сглотнул. Но, поморщившись, он приступил к работе. Сначала медленно он начал протирать поверхность стола, но со временем ускорился и драил его так, что, казалось, дрожал весь дом. Когда стол был чист настолько, насколько его вообще было возможно отмыть, Лёня остановился, тяжело дыша, сжал тряпку так, что кровавые костяшки опять побелели, и заплакал. От отвращения, обиды и злости. От того, что всё всегда не так, от того, что жизнь ебёт его так же, как и его мать любовники. Если этих одноразовых мужчин вообще можно было называть любовниками. Лиза неожиданно появилась у него за спиной, когда Лёня уже протёр все поверхности и занимался тем, что драил свои руки в раковине, пытаясь избавиться от следов всего этого ужаса, этого дна, на котором потеряла свою душу его мать и так боялся потерять он. — Нормально... — подытожила она, обводя взглядом кухню. Лёне хотелось заорать: «Нормально, сука!? Просто нормально? Я драил эту кухню, чуть ли не блюя от отвращения к тебе и твоему обращению со своим жильём, а ты говоришь, что это лишь „нормально”», но он лишь вымучил из себя улыбку. Она скрестила руки на груди, из-за чего её толстовка приподнялась, обнажая обвисшие бёдра с целлюлитом. Все они были покрыты синяками и разного рода покраснениями, намекавшими на весёлые ночи. На ней были красные кружевные трусики, и Лёня невольно задумался: не ожидает ли она сегодня кого-то? Но, подумав об этом, ему стало так обидно и противно одновременно, что он решил вернуться в настоящее, а не строить опасения на будущее. А настоящее происходило в этой забытой богом квартире на окраине Москвы и с этой такой же забытой и заблудшей женщиной, жившей в этом доме. Леониду было жаль свою мать, несмотря на всё то, что она сделала. Он много раз пытался ей помочь, но у него ни разу не получилось. Она постоянно его отвергала. Он был для неё только нежеланным ребёнком, лишь иногда превращаясь в клининговое агентство. Лиза тем временем начала рыться в пакетах, которые притащил Лёня. Она доставала из них на стол фрукты, овощи, зелень, дешёвое, но мясо, сыр да масло и, наконец, хлеб. Достав все продукты, она с непониманием уставилась на них, а затем на сына. — И всё? — прохрипела она. — В смысле «и всё»? А чего тебе не хватает? Она помолчала, а затем неуверенно пробормотала: — Ну... пива там... рыбки... Лёня ничего не ответил, лишь ушёл в спальню. Но в спальне было совсем не лучше, чем на кухне. Лишь противнее. А ещё противнее ему стало, когда Лиза подошла к нему сзади и обняла, прильнув всем телом. Он вздрогнул, ощутив, как её обвисшая грудь, пусть и через слои одежды, прижимается к его спине, а острые кости таза выпирающе слегка протираются о его ягодицы. Мало того, что мать не любила и не воспринимала его как сына, так она ещё и воспринимала его как потенциального партнёра. Ну конечно. Её половые связи были ограничены мужчинами за 40, с пивными животиками и дряблыми хуишками. Причём нередко эти мужики были семьянинами. И холостяками-извращенцами — тоже нередко. А вот перспектива трахаться с молодым красивым парнем — даже несмотря на то, что это её сын — её привлекала. Сын мягко, но настойчиво высвободился из её объятий и, отстранившись, ретировался. Закрывшись в ванной, он вздрогнул всем телом — запоздавшая реакция на насилие. Ведь это было насилием. Более того — инцестом. Насилие не всегда может произойти со стороны мужчины. Если женщина начинает половой контакт с мужчиной без его желания и согласия, то это и есть насилие. Любой половой контакт со стороны любого пола, будь то женщина или мужчина, без согласия партнёра — это насилие. И если приятели Лёни знали о том, что мать его — шлюха, то о том насилии, что он переживал с её стороны, они не знали. Ему было бы стыдно рассказать об этом. Да, у них матери тоже не подарок, но если они узнают, что его мать пытается его соблазнить... Это нанесло ему психологическую травму. Ведь приятели с лёгкостью могли ебаться с подружками, а он, как только понимал, что дело идёт к сексу, сразу испытывал отвращение. И страх. Да, он хотел материнской любви, но не в романтическом плане. И уж тем более — не в платоническом. Лёня опёрся на раковину. Подняв взгляд и уставившись в зеркало, он увидел там парня с тёмными мешками под красными от слёз и бессонных ночей глазами, с покусаными губами. Бледного, как Кирилл. Кирилл Бледный¹, в смысле. Кхм. Тёмные волосы спадали на плечи. Лёня отвёл взгляд от своего отражения. Нет, на ночь в этом доме он точно не останется. Он умылся, привёл себя в порядок и, встретившись напоследок с голубыми глазами, скорее уходящими в цвет серого глубокого каньона, окутанного туманом, нежели в голубизну ясного неба, в отражении зеркала, покинул ванную. Ночь лишь вступала в свои права, а работы в доме оставалось делать — не переделать... примечание: Кирилл Бледный¹ — украинский музыкант, солист, фронтмен рок-группы «Пошлая Молли».