Станция Май. Глава 5. Кот, у которого голубые глаза

      Арсений широким шагом двинулся прочь от магазина. Гриша пошел за ним. Отчего-то ему даже не пришло в голову спросить, куда они идут. Может потому, что уйти куда глаза глядят было сейчас и гришиным желанием. Какое-то время они шли по дворам спального района, разговаривая ни о чем. Через полчаса Арсений свернул в рощу, они перешли ручей по небольшому мостику. Спустя еще некоторое время за деревьями показался просвет. Они вышли на пригорок, внизу были проложены рельсы, а с другой стороны такое же возвышение с железнодорожной станцией.       — Это… как? — на лице Гриши появилось неподдельное удивление. Он знал, что неподалеку есть железная дорога, и множество раз был на станции со своими друзьями. Но не на этой. Она выглядела заброшенной.       — Нравится? — Арсений улыбался. — Я когда-то нашел это место и с тех пор прихожу сюда иногда. Здесь никого не бывает, они построили станцию, а потом поняли, что расположение неудобное, и сделали новую, которая и сейчас работает. А про эту все забыли.       Полноценной станцией это место было назвать сложно, больше она походила на автобусную остановку, помещенную на каменную платформу, чтобы спрятаться от дождя. Металлический каркас и плоская крыша этого подобия остановки давно заржавели, все вокруг заросло травой и кустарником.       — Нам туда, — Арсений начал спускаться с пригорка.       Гриша с трудом оторвался от созерцания станции. Как это он раньше ее не нашел? Услышав своего проводника в этот новый мир, он поспешил за ним.       Они забрались на ржавую, но на удивление прочную крышу этой заброшенной конструкции, там было довольно просторно. Кажется, у удачи сегодня было хорошее настроение, потому что они пришли сюда как раз к закату. Розовое солнце готовилось встретиться с горизонтом. Арсений забрал у Гриши рюкзак и отложил в сторону.       — А теперь повторяй за мной, — он встал на самый край крыши станции, повернулся в сторону заходящего солнца, широко раскрыл руки и… — АААААААААА!       Он закричал. Так громко, как хотел. Гриша потерял дар речи. Вот так просто? Он действительно не думал, что взрослые так могут. Гриша поймал себя на этой мысли только что. Казалось бы, если подумать, то взрослые — они ведь такие же люди, почему бы им просто не прокричаться на окраине города? Но как бы Гриша ни старался, он не мог представить, чтобы обычный человек, такой, например, как его отец, так просто взял и сделал это.       Арсений не дал ему додумать мысль:       — Чего стоишь? Кто тут поорать хотел? — он засмеялся.       И Грише расхотелось о чем-либо думать. Он тоже раскинул руки и задрал голову:       — АААААААААААА!       Нет. Этого мало. Еще раз.       — АААААААААААААААААА!       Гриша не знал, как долго он кричал. Ему нужно было это гораздо сильнее, чем он мог подумать. В такие моменты есть только ты и ничего вокруг. В такие моменты возможно волшебство. И оно рождается прямо сейчас. Люди услышат? Ха! Нет, здесь никого нет. Да и что мне люди, если я теперь могу даже взлететь? Эй, люди, ловите меня сколько угодно, все равно не достанете! Смотрите на моего друга, его зовут Солнце, и сейчас я приветствую его своим криком. Мир? Я и есть мир. Целый мир внутри меня, а снаружи — бесконечная свобода. Слушайте. Слушайте все, как я говорю на языке свободы.       Гриша даже не обратил внимания, как Арсений взял его за край куртки и осторожно, не вырывая из этого состояния, оттянул на шаг назад, чтобы он не свалился с крыши. Подросток засмеялся. Ему было хорошо. А потом он снова закричал и не останавливался, пока не выбился из сил.       Арсений не мешал и заговорил только тогда, когда Гриша затих.       — Смотри на небо!       Мальчик поднял голову. За то время, пока он выпускал накопившиеся эмоции, солнце село чуть ниже, и небо изменилось. Оно стало ярче — теперь горизонт был похож на огромный костер с красными, оранжевыми и розовыми языками пламени, которые раскрасили все небо.       Гриша с широко открытыми глазами впитывал всю эту красоту. Он мог бы смотреть на розовое небо вечно, но шея затекла, и пришлось опустить голову. Краем глаза он зацепил солнце, которое стало красным. Вновь взглянув на него, Гриша вдруг почувствовал, что ему хочется плакать. Почему? Он и сам не знал.       Сморгнув выступившие было слезы, он обернулся на Арсения. Тот стоял, держа руки в карманах, и улыбался. А Гриша почувствовал, что даже его тело будто бы стало легче. Вместо с криком из души ушло что-то темное и тягучее, что, кажется, уже долго там копилось. Это тяжелое нечто обычно носят в себе взрослые, у которых слишком много дел и ответственности. Когда оно испарилось, Гриша почувствовал себя ребенком. Строго говоря, он и был ребенком — в шестнадцать лет мир перед глазами все еще по-детски яркий и бесконечный. Но почему-то он уже давно не ощущал такой легкости.       — Как вы узнали? — спросил Гриша.       Довольно общий вопрос. Он не договорил, полная формулировка была бы «как вы узнали, что именно это мне было нужно?». Но Грише казалось, что, разговаривая с Арсением, ему не обязательно заканчивать предложения — он и так поймет.       И тот понял:       — Все мы люди, — улыбаясь, Арсений смотрел вдаль, — если хотя бы иногда вот так вот не орать на небо, можно и забыть, что у тебя есть на это право. Да и небо нас забудет рано или поздно, если не будем о себе напоминать, — мужчина засмеялся.       Он шутил, но Гриша слушал серьезно и внимательно. Вскоре он тоже улыбнулся:       — Спасибо вам.       — Давай уже на «ты», не вчера познакомились, — Арсений сел на край крыши с облупленной краской и свесил ноги, — ах да, можешь называть меня Кот.       Гриша уже садился рядом, когда услышал конец фразы.       — Что? — он удивленно посмотрел на собеседника.       — Прозвище. Друзья придумали. История там… — Арсений неловко почесал в затылке, — смешная. Мы в поход ходили на Алтай, ну, поставили палатки, развели костер, а у нас с собой походный котелок был. Удобный — легкий, но большой, на всех еды хватало. Я в него воды налил, а только начал над костром вешать — слышу рычание за спиной, и Темыч орет «волк!». Оборачиваюсь: все разбежались подальше от кустов, откуда волк рычал. Я тоже начал пятиться, да и сел аккурат в этот котел. Прямо как в советских мультфильмах, хорошо хоть вода еще не закипела. С тех пор они меня прозвали Котел, коротко — Кот.       Воцарилась тишина на несколько секунд, а потом Гриша прыснул.       — А с волком-то что? Спаслись? — спросил он сквозь смех.       — Да не было там никакого волка, стал бы он к толпе мужиков один выходить! Мы бы его одними своими завываниями «Сектора Газа» под гитару уже отпугнули… Это товарищ наш решил приколоться. Сказал, что по-маленькому надо отойти, а сам вздумал друзей довести до белого каления.       — Зато крестным стал, считай, — Гриша продолжал смеяться.       — Хорош хихикать, — Арсений притворился обиженным, — я, может, и не твой сэнсэй, но все же взрослый человек, в некоторых кругах даже уважаемый.       — Да, особенно в женских, — Гриша вспомнил девушку с ресепшена и продавщицу в магазине. Он откинулся назад, подставив руки для опоры, и хитро посмотрел на мужчину.       — Что есть, того не отнять, — гордо согласился Арсений.       Они оба помолчали какое-то время, любуясь закатом.       — Скажите… Скажи, — Гриша неуверенно посмотрел на Арсения.       Тот улыбнулся и кивнул.       — Кот, — улыбнувшись в ответ, подросток закончил фразу, но после этого вновь обрел задумчивый вид, — ты все можешь?..       Это прозвучало очень наивно, как будто маленький ребенок задавал родителям вопрос об их всемогуществе, искренне недоумевая, почему они не могут наколдовать побольше денег или сделать так, чтобы день длился дольше. И все же Гриша уже был в том возрасте, когда критическое мышление становится постоянным спутником жизни. Человек по прозвищу Кот вернул вопросительный взгляд.       — Я имею в виду, — Гриша начал объяснять, — Вася, например, не умеет еще кататься на велике, папа не разбирается в машинах, поэтому всегда ездит в сервис, мама… — он помедлил, — она не может говорить о том, что чувствует, а я… я не могу больше драться.       Сказав это, Гриша понял, что сам себя закопал. Вместе с легким ветерком он почувствовал прикосновение грустных воспоминаний. Но раз начал, нужно было договорить.       — Возможности людей ограничены, и они это понимают. Но ты другой. Мне кажется, нет того, чего ты не можешь. Человек без страхов и сомнений, как будто с другой планеты…       — Все могу? Может, ты и прав, — с улыбкой ответил Кот, — я ведь тут ненадолго, в этой жизни. Что такое какие-то лет восемьдесят, которые живет человек? Это очень мало, но это все, что у меня есть. И раз у меня нет права жить дольше, чем может человеческое тело, я пользуюсь своим правом делать то, что хочу, пока есть время. Люди тратят полжизни на то, чтобы о них не подумали неправильно. А неправильно — это вообще как?       — Обычно все боятся пожалеть. Ты никогда не жалел о чем-то сделанном?       — Нет, — прозвучал спокойный ответ, — я считаю, что нет смысла жалеть и бояться.       Гриша задумался. Ему очень нравилось то, что говорил Кот, но полная картина его отношения к жизни в голове пока не складывалась. Он хотел понять эту философию до конца.       — Первый раз, когда мы открутили проушины, где висел замок, и пролезли на крышу многоэтажки, мне было тринадцать лет. Я тогда не смог подойти к краю, потому что побоялся упасть… Если совсем не бояться, разве можно быть уверенным, что проживешь все эти восемьдесят лет?       — Я не боюсь умереть, — Кот тихо улыбался.       Гриша непонимающе посмотрел на собеседника. Разве не он только что говорил, что жизнь и так очень короткая?       Поймав этот взгляд, мужчина пояснил:       — Страх смерти забирает свободу. Я совсем не против дожить до глубокой старости, но гораздо больше дорожу своей волей. Так что, если я умру хоть завтра, сорвавшись с какой-нибудь скалы… — Кот лег на спину, закинув руки за голову, — думаю, это будет красиво. По крайней мере, я посмотрю на мир так, как невозможно его увидеть, спускаясь оттуда пешком.       В глазах подростка появилось молчаливое восхищение. Да, это и есть свобода. Именно так Грише хотелось научиться жить, но все вокруг говорили, что это подростковый максимализм, который пройдет.       Словно услышав его мысли, Кот нарушил непродолжительное молчание:       — Возможности людей ограничены, говоришь? Ты ведь сам в это не веришь. Так кричать может только человек, который уверен, что он сейчас взлетит. Люди могут все, если достаточно сильно захотят, ты ведь думаешь именно так?       — Да. И именно поэтому я ненавижу тот факт, что это неправда, — Гриша опустил голову и нахмурился.       Конечно, Кот понял, что мальчик говорит о каратэ. Он знал о травме, как и о том, что построить спортивную карьеру было гришиной мечтой.       — Знаешь…       Гриша закрыл глаза. Он прекрасно понимал, что ему сейчас скажут: «отпусти и иди дальше», «не отчаивайся, попробуй что-то другое» и еще куча вариаций мотивационного наставления. Кажется, он уже слышал их все. Каждый раз приходилось вежливо улыбаться и быстро менять тему, чтобы не выслушивать советы, чем еще может заняться подросток в свои молодые годы, когда вся жизнь впереди. В том, что она впереди, Гриша не сомневался, но, лишившись каратэ, он чувствовал, как будто ему вырвали крылья. Да, мир никуда не делся, но он уже никогда не сможет посмотреть на него с высоты птичьего полета.       — Мне жаль, — закончил Кот.       Мысли Гриши споткнулись об эту фразу. Улыбка Кота пропала, голубые глаза смотрели ровно и спокойно, даже слегка виновато, будто он извинялся за то, что не знаком с болью, которую Гриша в себе несет. Подросток ждал продолжения, мол «мне жаль, но ты не расстраивайся». Однако судя по всему, это было все, что он хотел сказать. К этой ситуации нет подходящих слов утешения, поэтому добавить было нечего.       И Гриша впервые почувствовал, что кто-то его понял.       Помолчав какое-то время, он потянулся за своим рюкзаком и достал оттуда купленный кефир. Отвинтил крышку, сделал глоток и протянул Коту. Тот хмыкнул, взял бутылку и тоже отпил. Они сидели на ржавой крыше заброшенной станции, передавали друг другу бутылку однопроцентного кефира и смотрели на огненное небо. На фоне малиновых облаков с золотой каймой показалась стая перелетных птиц, которые возвращались к себе домой и приветствовали потепление громким чириканьем. Красное солнце практически скрылось за горизонтом — первый закат этого месяца подходил к концу.       Пришел май.