Глава 1

Она лежала на старых стропилах в кабинете Силко, болтая ногой в воздухе и рассматривая кусок хекстека на просвет. Камень поблёскивал в полутьме ленивыми всполохами, будто тоже скучал. Кабинет Силко пах табаком, железом и морем — солью сырого Заунского воздуха, который просачивался даже сквозь толстые стены. Здесь всегда было как-то спокойно. Безопасно по-своему. Старый стол весь в царапинах и кольцах от стаканов. Карты районов, проложенные нитями маршрутов. Пустая бутылка на подоконнике. Полуразобранный револьвер ближе к краю стола. И кресло — это тяжёлое кожаное чудовище, которое скрипело, будто ворчало вместе с хозяином. Дверь за ним скрипнула, узнаваемо. Она даже не обернулась — знала шаги. Силко прошёл, опустился в кресло, привычно закинул ногу на ногу и вытянул сигарету. — Завтра ночью, — начал он, выдыхая в сторону. Пауза. Бумаги шуршат под его пальцами. — Старый шлюз в Нижнем канале, — сказал Силко, листая карту перед собой. — Линия тридцать четвёртая. Помнишь её? Там где ты в прошлый раз оставила гореть склад "Щербатого Джона". Джинкс скользнула взглядом по потолку, лениво улыбнулась уголком рта. — А как его потом красиво разнесло, — протянула она, мечтательно. Силко хмыкнул. — Не красиво, а дорого, — поправил с нажимом. — Синджей до сих пор вздрагивает от упоминания твоего имени. Он перевёл взгляд на неё. Прищурился. — На этот раз груз идёт через ту же ветку. Только глубже по туннелю. Под старыми резервуарами очистки. Место гнилое, заброшенное давно. Наши туда не лезли лет пять. Морщится чуть заметно. — А теперь — вынуждены. Сигарета вспыхнула рыжим светом в его пальцах. — Будет охрана. Поджигатели. Наглые твари. Тянут руки не туда. И после паузы — совсем другим голосом, тихо и тепло: — Джинкс... никаких игр на этот раз. Видишь кого из них — стреляешь. Без разговоров. И вот только потом, словно вспомнив между делом — а на деле нет, конечно, он помнил с самого начала. — Ах да, — пробурчал он себе под нос, поправляя бумаги. — Конец месяца. Пауза. — Таблетки ты приняла? Он не смотрел прямо — это не было приказом. Это было его особое "по-своему отец", забота на заунский манер. — Я не хочу, чтобы ты опять корчилась на полу в заброшке посреди боя, — добавил жёстче. — Или хуже — чтобы запах тебя выдал раньше, чем твои пули. Запах. Вот оно — слово, которое всегда било по затылку хуже выстрела. Её перекосило коротко внутри. Всё было липким. Мокрым. Простыни под ней потемнели от влажности и только от неё самой. Кожа... словно её обернули в слой ваты — мягкая, податливая, до ужаса чувствительная. Каждый прикосновение к себе, к ткани простыни, казалось, обещает облегчение, но не приносило его. Бёдра сами по себе двигались, терлись о постель, искали этот контакт, искали избавление. Тело поддавалось этим движениям, но не становилось легче, не исчезало это неприятное, почти болезненное напряжение. Чем сильнее она терлась о ткань, тем острее ощущала боль, не физическую, а внутреннюю, как будто её кожа была одновременно лишена контроля и заполонила всё вокруг. Запах стоял такой густой, что его можно было резать ножом. Её собственный. Горячий, приторный, сладковато-резкий. Запах омеги в первую течку. Тогда ей было тринадцать. И она знала, что это значит. Сначала её тошнило. Не от жара внутри — от других запахов. От омег вблизи. Слабых, сладких, выжидающих. Таких, какими её не сделать ни за что. А потом появились они. Альфы. Из людей Силко. Их взгляды были хуже запахов. Они цеплялись к коже липкими взглядами, как грязь к подошвам. Они смотрели на неё не как на Джинкс — психованную с улиц Зауна. Они смотрели... на тело. Как на мясо. И за это они платили. Она оставляла им маленькие сувениры. Кому-то шрам на щеке. Кому-то выбитые пальцы. Одному идиоту пришлось вытаскивать из плеча гвоздь. Потому что никто. Ни-ко-гда. Не прикоснётся к ней без её воли. Силко об этом знал. Он не был альфой — и слава богам. Силко был бетой. Спокойным. Холодным. Запах его табака, металла и лекарства выбивал всё остальное из воздуха. Успокаивал. Защищал. А Севика... та была альфой. Но женщиной. Сдержанной, ровной. Её запах не давил. Она тогда сидела на полу, прижав колени к груди, с растрёпанными синими волосами и остекленевшим взглядом. Рядом — Силко, сидящий на корточках и что-то бормочущий из своего мягко-циничного репертуара. "Пока ты у меня — никто до тебя не дотронется без моего ведома", — сказал он тогда. И с того случая — каждый чёртов месяц, ровно в конце, без пропусков — таблетки. Одна и та же дозировка, только чуть больше с годами — по мере того, как она росла, как становилась сильнее, как набирала вес и форму. Таблетки стали её частью так же, как пули и взрывчатка. Взрывная, неугомонная, тянущая кота за усы до последнего — она резко перекатилась со стропил на ноги. Балки — мигнули где-то в темноте наверху — и мягко, как кошка, она спрыгнула прямо ему на колени. Стук коленей о его бедро, ржавый запах металла от старого кресла, и её волосы щекочут его щёку. — Да приняла я, босс, — мурлыкнула она нарочито сладко, почти язвительно. — Ну чего ты как бабка старая, а? Не доверяешь своей девочке? Силко даже не дёрнулся, не изменил позы, не позволил себе расслабиться. Он был всегда сдержан и точен, и эта его реакция, или её отсутствие, словно всегда напоминала ей о строгих правилах, которых не стоит забывать. Он выпустил дым сквозь стиснутые зубы, неспешно, будто бы размышляя, а потом сказал тихо, но уверенно: — Я доверяю. А вот твой упрямый характер — не очень. Тон был чётким, а его палец, который медленно ткнул ей в висок, будто в подтверждение этих слов, вызывал у неё лишь оскал и азарт. Она уже ощущала этот его взгляд — смесь заботы и контроля, от которого иногда хотелось убежать, но всё равно всегда возвращаться обратно. Её лицо мгновенно расплылось в ухмылке, она с полным удовольствием наблюдала за его кислой миной. Ещё чуть-чуть — и она бы, наверное, уткнулась лбом ему в плечо, как в детстве, как когда-то. Это было бы так легко, так привычно, но не сейчас. Она резко спрыгнула обратно на пол, тяжело приземлившись на ноги, а воздух вокруг неё сгустился от её внезапной решимости. — Поджигатели, значит... — уже деловым тоном бросила она, крутанув хекстек в пальцах. — Хорошо. Пусть попробуют. Её взгляд мельком упал на камень, и уже привычная небрежная уверенность начала окрашивать её слова. Далеко в глубине разума она почувствовала холодок, обострённую интуицию — всё, что касалось его, всегда вызывало странное чувство неудовлетворённости, как будто что-то неизбежное вот-вот должно было случиться. "И пусть Экко снова сердится и гневается," — в голове мелькнуло раздражение. "Он просто бесится, как всегда." И вот это было, наверное, хуже, чем его ярость. Потому что на ярость можно ответить яростью. А когда он молчит, когда он просто сжимает зубы, всё становится намного сложнее. Она могла убивать его людей. Без сомнений. Это всегда было так. Каждый раз она могла поставить их всех на колени. С лёгкостью. И не раз это уже делала. Но вот Экко... Она может обстреливать его хеверборд, зная, что этот металл не пропустит пули. Может пугать его взглядом, кривить лицо, запугивать — всегда с теми же насмешливыми жестами, с тем же раздражением, с которым она могла бы задавить любого другого. Но Экко не сдавался. Он наносит удар — и она уходит. Мгновение — и снова он ничего не может с ней сделать. Не поймать, не тронуть, не остановить. Каждый раз, она даёт ему уйти. Каждый раз — она оставляет его в живых. Потому что, если бы она захотела, всё было бы иначе. Она могла бы уничтожить его. Легко. Всё в её руках. Но она этого не делала. Каждый раз, когда он был рядом, когда они сталкивались — она оставляла его живым. Не из жалости. Не из страха. Просто потому, что… что-то держало её. Не совсем понимала, что именно. Может быть, всё было слишком сложным. Может, он был просто слишком хорош в своей бесконечной ярости и желании спасать, спасать всех, кроме себя. Она сжала хекстек крепче и оглянулась на кабинет Силко, её взгляд задержался на его лице. Всё было как всегда — строгий, без лишних слов, готовый дать указания. Он что-то бросил ей на прощанье, но она не услышала — в голове было слишком много своих мыслей. Указания ясны. Всё остальное не имело значения. Сделав шаг к двери, она ушла, направляясь в своё убежище.

***

Силко не распознал её лжи. Или, может, просто сделал вид, что поверил. Он был достаточно умён, чтобы заметить, когда кто-то что-то скрывает, но с ней всё было всегда немного сложнее. Может, ему было проще закрыть глаза на правду. Или он просто знал, что Джинкс всегда держит в руках только те карты, которые ей выгодны. Как бы там ни было, он не сказал ни слова, и она ушла, не дав ему шанса задать лишние вопросы. Прибыв в родные просторы, Джинкс начала собирать всё необходимое. Бомбы, смена патронов в пистолете, всякое такое, что может пригодиться. И, конечно, таблетки. В ящике её убежища лежала баночка с белыми капсулами. Дозировка привычная — 1,5 на её 50 кг. Не больше, не меньше. Побочек особо не было. Иногда в желудке поднималась тяжесть, и немного тошнило, но это скорее напоминало ощущение от слишком долгого голода, чем от настоящей болезни. Тело становилось слабым, как будто энергия медленно вытекала, но это было скрыто за её привычной агрессивной стойкостью. Не было потных выделений, не было тех неприятных судорог, что сводят ноги и заставляют выкрикивать от боли. Тишина, пустота и предательская слабость — всё это внутри, но она научилась не показывать, не выдать ни малейшего признака. Запаха тоже не было. Обычные омеги — те, кто не умеет держать себя в руках, — теряли контроль над собой, когда приближался кризис, но не она. Она умела скрывать, она всегда скрывала. Только Силко и Севика знали, что она омега. Больше никто. И, возможно, лучше, чтобы так оставалось всегда.

***

Склад, куда Джинкс прибыла — место, которое само держалось на волоске. Всё вокруг кренилось в сторону обрушения: стены, покрытые плесенью и ржавчиной, еле-еле стояли, как если бы вот-вот должны были рухнуть. С потолка свисали обломки, а в воздухе висел затхлый запах сырости и старых железок. В этом заброшенном аду было так тесно и темно, что казалось, будто небо давно отказалось защищать это место. Джинкс устроилась в углу, где её почти не было видно, скрытая полуразрушенными ящиками. Её задача была ясна — наблюдать, контролировать, не дать никому проникнуть, не дать никому повредить груз. Она смотрела, как люди суетятся, переносят коробки с грузом. Всё было на своих местах — или почти. Пальцы её чуть дрожали от того, что она чувствовала: здесь, на грани этого падшего мира, ничего нельзя было бы доверить случайности. Но её внимание было не на этих людях, а на чём-то другом, что настойчиво поднималось в её теле. Трудно было не заметить: её привычная слабость — легкое головокружение — стало чуть сильнее, чем обычно. Она была уверена, что приняла всё как нужно, как всегда. Ничего нового. Но теперь, под кожей, начинал пульсировать незнакомый жар. Кожа, которую она привыкла чувствовать всегда холодной, как стекло, стала теплее. Щеки — чуть краснее. А на шее… там, где завязки её топа, вдруг появилось ощущение стеснения, как будто что-то не видимое сдавливает её горло. Это было не привычно. Не так всё должно быть. Тело её предавало, но она не собиралась позволить себе поддаться слабости. Нет времени. Нужно было сосредоточиться. Она знала, что всё это связано с банками. Банки, которые кто-то перепутал. Почему они были такими лёгкими? Прозрачными? Этих не было в привычной партии. И вдруг её осенило: "Да, черт возьми! Это Синджей!" Он поставлял подавители для Силко. Кто-то решил поиздеваться. Но нет времени думать о том, что Синджей мог бы устроить её жизнь ещё более невыносимей. Всё это потом. Главное — выполнить задачу. Нужно сохранить груз. Всё, что она делала — для этого. Ничего не должно помешать. Знакомый звук ховерборда прервал её размышления. Она поморщилась, как только увидела зелёное свечение, возникшее в проеме. И вот они — маски. Те самые, как всегда. Устрашающие. Но одна — не такая. Маска совы, которую она знала слишком хорошо. Экко. Джинкс ринулась вперёд, не думая о слабости, что пыталась застегнуть её на месте. Груз нужно было защищать, и она была готова пойти до конца.Пули летели с безжалостной точностью, но — чёрт! — только в металлы ховербордов. Эти поджигатели были такими маневренными, скользящими в воздухе, что её пули, хоть и направлены точно, не могли их поймать. Ховерборды мчались, рассекая воздух, оставляя после себя зелёные следы. Они жонглировали в пространстве, крутясь в разные стороны, словно зная, что её выстрелы не могут попасть. Всё казалось настолько знакомым, что, несмотря на дрожащие плечи, Джинкс не могла остановиться. Она перехватила новый взгляд, и её глаза остановились на тех, кто опрокинул товар. Всё это было нужно — сохранить груз, убрать их, и быстрее вернуться. Всё происходило быстро: ещё один поджигатель с ховербордом, ещё выстрел в пустоту, ещё один промах. Товар, который был важным, вдруг полетел вниз. Вспышки света — коробки, рассыпавшиеся, оставившие лишь металлические оболочки. Люди Силко в панике, но они успели отступить к транспортным средствам, оставив последний шаг за Джинкс. Это было не то, что она планировала. Тогда, когда поджигатели начали ускользать, она не раздумывала. Она схватила две чики с бомбами и, не тратя времени на раздумья, прокусила их зубами. С точностью, словно всё шло по плану, она запустила их в воздух, в ультрабыстро движущиеся ховерборды. Бомбы взмыли в воздух, а её улыбка в этот момент едва заметно перекосилась. Руки предательски дрогнули. Знакомая слабость, как пламя, обжигала её внутри. Бомбы, вместо того чтобы точно попасть в цели, — с той же точностью, с которой она обычно вела атаку — упали. С грохотом они врезались в основания балок, прямо в стальные опоры, и сразу же раздался шокирующий звук. Здание начало рушиться. Под ногтями пронёсся звук металлического скрежета, и воздух стал густым от пыли. Всё вокруг трескалось, и Джинкс понимала, что может не успеть. Она чувствовала, как её тело сдаётся, а свет от вспышек всё ярче. Она пыталась выстрелить, но пули, казалось, летели не туда, куда нужно. В её голове не было ни плана, ни решения. Всё было в пыли и обломках. Единственный звук, что разрывал её восприятие, — это топот, звук ховербордов, уносящих её врагов. Здание рушилось, но она продолжала стрелять в пустоту, не замечая, как и Экко исчезал в дыму, его силуэт уже растворился в сумерках. Всё это было… бесполезно. — Чёрт, всё валится… — она проговорила, почти не слыша своего голоса, как последний выстрел в темноту. Она оглянулась, и её взгляд упал на разваливающуюся конструкцию. Здание заваливалось с обеих сторон, а она стояла прямо по центру — где крыша едва-едва держалась, готовая вот-вот обрушиться. Лёгкая паника захлестнула её, но она быстро подавила её. Она не могла сейчас терять контроль. Но земля под ногами уже начала дрожать, а потолок выше буквально разрывался от криков металла и щепок бетона. Тогда что-то сильное схватило её за руку. На миг Джинкс даже не поняла, что произошло — её затянули в тёмное пространство, её тело словно замерло от неожиданности. Оказавшись в жесткой хватке, она попыталась вырваться, но её тащили вниз, в подсобку, откуда выходил какой-то люк или дверь. Что-то открывалось, но она не разобралась — её глаза были застелены пеленой от пыли, а в голове царила какая-то болезненная пустота. Последние обломки крыши падали прямо на неё, и Джинкс будто в замедленном движении следила за ними. Кажется, даже сердце на мгновение остановилось — те обломки были так близко, но она не могла сдвинуться с места. Она была как застывшая в ожидании, словно всё происходящее было не с ней, а с кем-то другим, словно чужая жизнь. Потом её снова потащили вниз, и она почувствовала, как с каждым шагом всё становится темнее и темнее. Всё исчезало в пыли и грохоте разрушенного мира. Люк захлопнулся с оглушительным металлическим скрежетом, и в тот же момент наступила кромешная тьма. Джинкс замерла, пытаясь прислушаться к звукам вокруг. Единственное, что она могла различить — это слабое зеленое свечение, которое предательски мягко мерцало в темноте. Сразу стало ясно: это кто-то из поджигателей. Кто-то, кто взял её силой и затащил сюда. Инстинктивно, как она делала всегда, Джинкс потянулась к пистолету. Рука, ведомая решимостью, нащупала ствол, и она тут же направила оружие в темноту. Без колебаний, она нажала на спусковой крючок, но — пусто. Пистолет не выстрелил. Она стиснула зубы, ощупав обойму, но от этого чувство беспомощности только усилилось. — Чёрт! — вырвалось из её груди с яростью. — Где всё это дерьмо, а?! Она в ярости бросила обойму на землю, а затем принялась торопливо проверять свой ремень. Но в карманах было пусто. Всё, что осталось — это пустой обвес на поясе. Без гранат. Чёрт. Это было хуже, чем она думала. Темнота угрожающе сгущалась вокруг неё. Она сглотнула, чувствуя, как её тело становится тяжелым, почти как камень. Это было плохо. Очень плохо. И тогда раздался звук — тихий шорох, как будто кто-то что-то расстёгивал или что-то такое… Из темноты донёсся знакомый голос, такой родной, до боли знакомый. Голос, который она не могла бы забыть. — …ну конечно, — раздалось из темноты глухо, с таким характерным упрямством. — Куда ж без тебя вляпаться, а? Джинкс замерла. Мир будто дернулся на секунду. Голос. Его голос. Экко. Секунда назад она была уверена — смылся. Как всегда. Как надо бы ему было. А вместо этого — этот чёртов идиот дёрнул её за шкирку прямиком из-под падающей смерти. Она медленно, почти механически щёлкнула в холостую. Пусто. — Ты… — выдох сорвался сам, обожжённый злостью и шоком. — Ты идиот. Экко тихо фыркнул в полутьме. — Рад слышать, что ты всё ещё умеешь говорить, Джинкс. Щелчок зажигалки — и первая свеча осветила часть его лица. Не наглый, не смеющийся — какой-то странно усталый и злой одновременно. — Ты должен был смыться, — почти прошипела она, не веря сама, что говорит это. — Мог бы. — Он спокойно зажёг ещё одну свечу. — Но, знаешь… ты бы так красиво разлетелась по полу. Я не хотел бы стать твое могилой. Он неторопливо прошёлся по комнате, зажигая остальные свечи — одна за другой вспыхивали тусклым тёплым светом, и с каждым новым огоньком пространство вокруг них обретало очертания. Это была не просто подсобка. Старый, потертый диван в углу, брошенный плед, рабочий стол, заставленный какими-то старыми бумажками и инструментами, пара ящиков, раковина с ржавыми пятнами и повсюду расставленные свечи. Без намёка на электричество. Как чья-то временная берлога. Как чьё-то укрытие. Экко нашёл на стене вентиляционную решётку — не больше его ладони. — Дышать будем, — пробурчал он себе под нос, бросив на это дело беглый взгляд. Он не знал, сколько им придётся здесь просидеть. Может час. Может ночь. Может до тех пор, пока снаружи кто нибудь их не отыщет. Он повернул голову обратно к ней. И только сейчас всерьёз её рассмотрел. Джинкс стояла прижавшись спиной к холодной стене. Плечи подрагивали. Её худощавое тело мелко трясло. Пот собирался на висках, скатывался по шее, прилипал к ключицам. Липкая влажная кожа казалась почти прозрачной в свете свечей. И дрожь. Не показалось. Дрожь была настоящая. Она. Дикая. Опасная. Сумашедшая Джинкс. И сейчас она была на грани. Он нахмурился. — Эй, — тихо позвал он, без вызова, без злости. — Ты вообще в состоянии стоять? Она рвано втянула воздух и только тогда заметила, что его взгляд цепляется за неё слишком пристально. Слишком долго. — Обойдусь, — процедила сипло, пытаясь собрать остатки себя в кучу. Экко склонил голову чуть в сторону. Пару секунд — пауза. Густая, вязкая. Он снова поймал этот запах. Порох. Металл. И… её. Неуловимое сначала. Лёгкое касание на грани восприятия, как будто воздух рядом с ней дрожал по-особенному. А потом — удар в грудь. Тёплый, густой. До безобразия родной и вместе с тем непривычно… маняще-сладкий. Экко поморщился едва заметно, будто от этого стало слишком жарко внутри. От этого странного, нового чувства. Её запах. Это было абсурдно. Она всегда пахла металлом. Смазкой. Барутом, если быть честным до конца. Но сейчас — сейчас — за всем этим сквозило что-то ещё. Тёплое. Живое. Бешено тянущее нутро к ней, как будто его тело само решило за него — ближе. Ещё ближе. И это сводило с ума. Пробирало до подреберья. Где-то между сердцем и чем-то совсем древним, животным. Экко нахмурился, глухо выругавшись себе под нос. — Твою ж… Он реально ощущал вкус её запаха на языке. Лёгкую горечь пороха, но за ней — мягкую волну чего-то почти… тягучего, как мёд, только не приторно. А уютно. Заземляюще. Того самого «дома», которого у них обоих никогда не было. И от этого было ещё паршивее. Экко видел, как она застыла, прижавшись к стене. Как её плечи подрагивали. Как капли пота блестели на висках и шее. И он увидел её глаза. Расширенные зрачки. Голодные. Чёрт. — …Джинкс, — его голос дрогнул, не так, как он хотел. Слишком низко. Слишком тихо. — Ты… нормально? Она мотнула головой, словно отгоняя наваждение. — Да, блять, отлично, — выдохнула с хрипотцой. — Просто кайфую тут с тобой в сыром подвале. Сам понимаешь… мечта детства. Он невольно усмехнулся — коротко, неровно. — А я думал, ты уже свихнулась на запах. И только сказал — как ударило обратно. Потому что её запах стал гуще. Плотнее. Будто от того, что она его чувствовала тоже. Экко вязко сглотнул. — Порох… и что-то твоё, — выдохнул он, почти невольно. — Ты никогда раньше… так не пахла. Она дёрнулась. — А ты, Экко, — она почти прошипела, глядя на него снизу вверх, — пахнешь, мать его, лесом. Хвоей. Как последний альфа из грёбаного зимнего леса. Экко моргнул. — Я-то думал, ты любишь запах гари и крови, — тихо бросил он, чуть насмешливо, почти рассеянно. — А я думала, ты бета, — отозвалась она не сразу, глухо, больше себе, чем ему. — Я тоже. Пауза. Глубокая, медленно тянущая их в какую-то другую реальность, где осталась только эта маленькая комната, свечи и слишком близкое дыхание. И тишина между ними стала такой натянутой, что казалось — коснись и воздух треснет. Джинкс прижалась сильнее к стене. Будто это могло остановить собственное тело — тёплое, дрожащие мышцы, слишком быстрое сердце. А Экко стоял посреди тусклого света, в неровном дыхании свечей — и думал только об одном. Её запах. И всё внутри сжалось от дикого, почти животного желания вдохнуть глубже. Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнув. — Ты вообще понимаешь, что творишь своим запахом? — сорвалось само, глухо, с натянутыми нервами. — Что? — Джинкс замерла, искоса глянув на него. Настоящая, обессиленная, злится и не понимает. — Да вот именно, — скрипнул Экко зубами, сжав пальцы в кулак, будто мог ими удержать остатки самообладания. — Как будто всю эту каморку тобой заполнило. Она коротко, нервно фыркнула. Больше оттого, что не знала, куда девать себя. — Может, ты тогда перестанешь вдыхать меня... как последний извращенец? — процедила зло, чуть охрипшим голосом. И тут всё на миг застыло. Тишина. Густая, давящая. Экко медленно повернул голову. Его взгляд был тёмным, спокойным — снаружи. А внутри всё гудело так, что едва не звенело в ушах. — Тогда перестань пахнуть так... — голос его стал тише, ниже, почти бархатно-опасный, — будто тебя хочется загнать в угол и... Он не договорил. Просто обрубил фразу, выдохнув тяжело, будто сам не верил, что это сказал. Джинкс на секунду закрыла глаза. Чёрт. Её всё жгло изнутри. Пальцы дрожали на ремне. Колени будто бы чуть слабели. — Псих, — срывалось с губ совсем тихо. И слишком честно. — Маньячка, — отозвался он хрипло, как будто выдохнул вместе с этим её имя. Она покосилась на него, но его слова врезались в неё, оставив на коже холодное ощущение. И вдруг, как будто в ответ на его вызов, запах стал сильнее — густым, почти удушающим. Он перекрывал её, сдавливая дыхание, заполняя всё пространство вокруг неё. Джинкс еле на подрагивающих ногах дотопала до края старого дивана. Она села, прижав колени к себе, и отвернулась от него, как будто это могло хоть как-то уменьшить напряжение в её теле. Оно горело, всё внутри казалось переполненным чем-то чуждым и знакомым одновременно. Её руки сжались в кулаки, а зубы — в твердый прикус, как будто она пыталась удержать себя от того, чтобы не сдаться. Она понимала, что её тело кричало о том, что ему хочется просто подойти к нему, вдыхать этот запах, сжаться рядом... Но рассудок пока ещё работал. Он не мог взять верх. Жар расползался от низа живота, медленно, но уверенно охватывая всё тело. Он тянул, заставляя её мышцы тронуться в неудержимом порыве. Она едва сдерживалась, желая сильнее сжать ноги, но ещё более хочется коснуться себя — так нежно, ласково, как не позволяла себе давно. Тело просило этого, его внутренние терзания становились всё более явными. Экко искоса наблюдал за ней, его внимание было раздвоено между её присутствием и поисками чего-то важного в шкафчиках. Он нашел несколько продуктов с истекающим сроком годности — до следующего года, что не давало ему особого повода для радости. Проверив кран, он заметил, что вода текла тонкой струйкой, но чистой. Всего три литра воды в бутылках, и это было их запас на сутки. Его ум находился в полном смятении. Омега, которая была в течке, сводила его рассудок. Запах, её движения, всё в ней пленило его, держало в невыносимом напряжении. Он был альфой, и, несмотря на его внутренний гон, самоконтроль оставался его последним оплотом. Но каждый момент рядом с ней сжигал его терпение, и каждый вдох лишь усиливал его стремление. Экко протянул ей бутылку с водой, его взгляд был всё ещё напряжённым, но он не мог позволить ей отказаться. Она явно была на грани, и он это знал. — Ты должна пить, — сказал он с едва заметным укором, но и с чем-то вроде заботы. Джинкс молча приняла бутылку, её руки немного дрожали. Она сделала пару глотков. Когда она подняла взгляд, его запах снова ударил ей в нос — лесной хвои, свежий, глубокий. Это стало слишком явным. Она прикрыла глаза и застонала от переполняющего желания, сжала зубы, не в силах сдержать эту реакцию. Экко заметил её и усмехнулся, но в его глазах читалось недоумение. — Ты прикрыла глаза, как будто это поможет, — его голос был низким, хриплым, чарующим. Ты же знаешь, что это не просто запах. Джинкс резко открыла глаза, и её взгляд пересёкся с его. — Что с твоими таблетками? — она не скрывала тревоги в голосе. — Ты что, забыл их? Экко нахмурился, его глаза скользнули по её лицу, и что-то в голове сразу щёлкнуло. Он опустил голову, осознавая то, что не мог заметить раньше. — Что с твоими? — ответил он, наклоняясь немного вперёд, его голос был холодным, но в нём чувствовалась растущая паника. Джинкс замолчала, её глаза сузились. Это было не случайно. — Твою мать… — прошептала она, чувствуя, как её разум начинает собирать разрозненные факты. Они оба замерли, осознавая всё одновременно. Синхронизация. Их циклы совпали. И это было не случайно. Это не могло быть случайностью. — Это пустышки. — Экко выдохнул, его голос стал твёрдым, почти глухим. — В прозрачной баночке. Белые таблетки. Они ничего не дают. Он сел на край дивана, отодвигаясь, насколько мог, надеясь, что хотя бы физическое расстояние между ними как-то его успокоит. Но это было бесполезно. Все его инстинкты кричали, чтобы он был ближе, чтобы просто коснуться её, заботиться о ней, проявить хоть малейшую нежность. Оставаться рядом, быть с ней, так близко, чтобы ощущать её тепло, её присутствие, всё, что она могла ему дать. Но он сидел в темноте, отставив ладони на колени, и смотрел на огонёк свечи, что мерцал в комнате, отражая тени на стенах. Его разум пытался упорядочить мысли, но осознание того, что они истинные как пара, всё сильнее накрывало его, и он не мог это игнорировать. Он ощущал её потребности, почти физически, каждое желание, что вырывалось из её тела, и его реакция на это была невыносимо сильной. Он хотел заботиться, но не знал, как это сделать, не переходя грань. Они были связаны этим невыносимым влечением. А с этим знанием его собственные инстинкты начали бурлить, раздражая его всё больше. Он не знал, сколько ещё продержится в таком состоянии. Обычно цикл длился три дня, как минимум, но сейчас это было что-то иное. Это не был обычный случай. Он ощущал эффект середины пика, или почти пика, как если бы они были в самом центре этого, только ещё не на вершине. И если бы они были на середине, он не мог бы думать — только чувствовать, только ощущать её. Он стиснул зубы, чувствуя, как его тело с каждым моментом всё больше теряет контроль. Экко не мог отвести взгляда от её профиля. Его взгляд упал на капельки пота, что медленно скатывались по её лбу, а затем по шее, по груди — она буквально плавилась от жара, её тело едва сдерживало напряжение. Он видел, как её грудь вздымается с каждым коротким вздохом, с каждым выдохом, словно воздух был слишком тяжёл для неё, словно она пыталась удержаться, несмотря на всё, что внутри неё бушевало. Не раздумывая, он накинул свою куртку на её плечи, чтобы хоть как-то прикрыть её тело, полуголое от жары, от напряжения. Ему нужно было сделать что-то, хоть что-то, чтобы уменьшить этот магнетизм. Джинкс мгновенно вжалась в его куртку. Она глубоко вдохнула, шумно, почти болезненно, а потом выдохнула, и её тело содрогнулось, как будто она не могла выдержать этот накал. Боже, она хотела его. Он видел это в её помутневших синих глазах, в том, как её взгляд скользил по нему, с каким бессознательным влечением она смотрела на него. Но вместо того, чтобы дать выход этим чувствам, она прошептала, едва слышно, как бы отстранённо: — Спасибо. Экко отвернулся, снова уставившись на слабое дрожание огонька от свечи. Глаза нещадно слипались от общей усталости, тело наливалось тяжестью, а мысли — липкими, вязкими желаниями, от которых не было спасения. Он продержался недолго. Сон затянул его быстро — тяжёлый, тревожный, насквозь пропитанный её запахом. Разбудил его звук. Тихий. Едва различимый. Но такой, что его тело отреагировало раньше сознания. Вздох. Прерывистый. Хрипловатый. Такой, каким дышат, когда сдерживаются до последнего. Экко медленно приоткрыл глаза. Джинкс. На ней была его куртка — растянутая по плечам, слишком большая для её хрупкой фигуры. Босые ступни — ботинки валялись рядом, сброшенные как попало. Голова откинута назад, на край дивана, тонкая шея открыта полностью. Её губы... Чёрт. Пухлые, влажные, приоткрытые в беззвучном стоне. Они то сжимались, то судорожно приоткрывались снова, будто искали воздух или спасения. Брови хмурились, ресницы дрожали на закрытых веках. Её тело мелко дрожало под его курткой. Её бёдра подрагивали, сжимаются и разжимаются в попытке заглушить внутреннюю ломку. Руки — под курткой — двигались рвано, отчаянно, почти болезненно. С отчаянной жадностью того, кто больше не может терпеть. И эти звуки... Мокрые. Липкие. Беззащитно честные. Звуки, от которых его альфа нутро взвыло в грудной клетке. Она кусала край его куртки — вгрызалась в ткань зубами, чтобы не застонать громче, чтобы не сорваться. И вжималась в неё. — ... Джинкс ... — выдохнул Экко глухо, вжимая ладонь в собственное лицо, будто это могло ему хоть чем-то помочь. Нет. Не помогало. Совсем. Потому что он знал — чувствовал каждой клеткой — она не могла остановиться. Не могла остановиться, потому что её тело искало его. Его запах. Его касание. Его самого. А он... Он должен был её ненавидеть. Но это было смешно. Смешно и беспомощно. — Экко ... — протяжно, сладко, срываясь на выдохе, ускоряя движения рук под его курткой. Экко смотрел. Застыв. Глухо сглатывая воздух, пропитанный её запахом — тёплым, влажным, беззащитно честным. Родным до безумия. Пальцы его сжались на ткани штанов — судорожно, зло, до боли. Всё тело гудело, горячее, стянутое желанием. Каждый нерв дрожал от того, что она рядом… и от того, как она звала его. Он слышал влажные, едва сдерживаемые звуки под его курткой. Слышал, как её дыхание сбивается, рвётся. Видел, как её бёдра чуть дрожат, как скользят редкие слезинки по вискам. Он хотел её. Точно так же. Бесповоротно. До ломоты в зубах. Хотел слышать её, чувствовать запах её кожи, её пороха, её лихорадочного тела — этот родной, опасно любимый запах, который вползал в лёгкие, забивал голову, вязал мысли. Она почти довела себя до пика… или ему так казалось. Приоткрытые глаза блеснули слезами — не может. Не может без него. Не может получить облегчение одна. Пальцы её дрожали под его курткой, дыхание срывалось на жалкий, влажный всхлип. — Не могу... — она выдохнула, срываясь. — Пожалуйста... ...Это было всё. Это был сигнал. Это было разрешение. Это было хуже любой боли, сладче любой пытки. Её голос сел у него в грудной клетке, придавил изнутри так, что он медленно поднял на неё взгляд — тёмный, тяжёлый, переполненный желанием. — Джинкс... — тихо, почти ласково позвал он. Она дрогнула. Медленно приоткрыла глаза — заплаканные, размытые от слёз и желания. Взгляд её блуждал, пока не нашёл его. Пока не зацепился за него — за его голос, за его запах, за его присутствие. И, будто инстинктивно, как зверёк, что ищет тепло — она потянулась к нему. Даже не осознав этого. Её нога медленно скользнула по дивану, выпрямилась... и упёрлась прямо в его пах. Прямо туда, где под грубой тканью брюк больно пульсировало напряжённое, тяжёлое, злое желание. Прямо в его стояк, который он из последних сил прятал и подавлял. Экко вздрогнул. Низко, срывающимся звуком втянул воздух сквозь зубы. Его бёдра рефлекторно дёрнулись вперёд, навстречу этому прикосновению, прежде чем он успел себя одёрнуть. Это было случайно. Это было неосознанно. Глаза Джинкс чуть распахнулись шире. Она поняла. Почувствовала. И не убрала ногу. Мало того — медленно, медленно начала ею двигать. Маленькая, босая, тёплая ступня скользила по его напряжённому паху, по грубой ткани, будто исследуя, будто играя. Экко закрыл глаза на секунду. Почувствовал, как его собственное тело чуть дрогнуло, как волна жара лениво, но неумолимо поползла вверх по позвоночнику. Его ладонь легла на её ногу — осторожно, бережно, как будто сам боялся силы своего прикосновения. Его тёмные пальцы контрастно легли на её светлую кожу. Тепло. Живое. И это тепло прошибло его насквозь. Мелкой дрожью. Глубокий вдох сорвался с его губ. Запах её тела, пропитанного потом, запах её кожи, взвинченный феромонами, запах пороха — его любимый, родной, смертельный запах — бил в голову как наркотик. Экко даже не помнил, как поднялся. Не то чтобы осознанно — скорее, его тело дернуло вперёд, как сжатую пружину, что слишком долго держали взведённой. Не резко. Нет. Наоборот — медленно, почти страшно плавно, как зверь, что выходит из тени, зная, что жертва не убежит. Он опустился рядом с ней на колени. Пальцы сжались на её лодыжке — чуть сильнее, чем стоило бы. Тёплая кожа под ладонью отзывалась пульсом, дрожью, жизнью. — Джинкс… — впервые за весь вечер её имя прозвучало у него во рту так. Как просьба. Как признание. Как то, что он никогда бы не позволил себе назвать её вслух, если бы был в состоянии думать. Она повернула голову к нему. Глаза — мокрые, горящие, потерянные и бесстыдно честные — поймали его взгляд. А её нога, черт побери, всё ещё касалась его. Тёплая ступня прижималась ровно туда, куда не стоило. Она будто бы невольно поводила ею ещё раз, дразня, исследуя его в своей слабости. У него просто снесло голову. Ему больше не было воздуха. Он наклонился к ней, практически навис, его лоб почти уперся в её висок, а пальцы уже соскользнули выше по её ноге, по икре, к бедру — медленно, угрожающе ласково, с внутренним сдержанным рыком в каждом движении. — Зачем ты это делаешь со мной... — сорвалось с его губ глухо, сипло, будто вырвано из груди. Он провёл ладонью по внутренней стороне её бедра — медленно, нарочно ласково, как по шёлку, что дрожит от малейшего прикосновения. Её кожа была безумно мягкой. Тёплой. Живой. И этот контраст — его чуть шершавых, грубых пальцев и её нежного тела — бил по нему сильнее любого удара в живот. Срывал дыхание. Прокатывался током по позвоночнику. Он не сводил с неё глаз. Не спешил. Он почти касался её губ — тёплых, влажных, приоткрытых в ожидании — и видел, как в её зрачках темные от безумного желания. Ещё чуть выше — ладонь скользнула вдоль бедра… На ней не было ничего. Ничего, кроме его куртки. Голая, горящая под ним, его, до дрожи родная и неприкрытая. Экко стиснул зубы. Пальцы прошлись по влажной, очень мокрой киске . Он провёл ими по её промежности — горячей, нетерпеливо встречающей его — и вошёл внутрь двумя пальцами. Сразу. Медленно, но без малейших сомнений. Она всхлипнула прямо в его губы — судорожно, захлебнувшись вздохом, как будто ждала этого вечно. И подставила шею. Чистую. Голую. Без следов. Без пометок. Кожа на её шее пульсировала предательски громко, и это было хуже любой провокации. Он видел это место — прямо перед собой — знал, что может. Что должен. Что ей нужно ровно это. Он прижался к её шее горячим рваным выдохом, не касаясь губами. — Ты… даже не представляешь… — его голос был чужим, низким, охрипшим до боли, — …как сильно мне тебя мало. Второй рукой он стянул пряжку ремня. Не спеша. Заставляя металл скрипеть в петлях брюк, пока пальцы другой руки по-прежнему были глубоко внутри неё. Пока трахал её пальцами — медленно, нарочно сильно — так, что она судорожно хныкала сквозь зубы, беззвучно кусая губу. Пальцы были больше. Толще. Шершавее. Они заполняли её жадное, мокрое нутро почти до боли. Но ей этого было мало. Чудовищно мало. Она извивалась на его пальцах так, будто знала — там, дальше… там есть больше. Твёрже. Жестче. То самое, что забьёт в неё всё до последнего вздоха, до полной пустоты внутри. Её собственные бёдра дрожали, будто искали его. Чёртов запах… Хвоя, кожа, его тепло. Всё это кружило ей голову хуже алкоголя, хуже пороха. Но ей было мало. Безумно мало. Её грудь вздымалась от тяжёлых, прерывистых вздохов, она словно пыталась унять свою жажду, но его пальцы глубже, сильнее, безжалостно втягивали её в этот невыносимый поток ощущений. — Экко... — её голос был дрожащим, почти молитвенным. — Я... Я хочу тебя... — и дальше слова тянулись тяжело, как будто она сама не могла поверить, что находит в себе силы это произнести. — Хочу... чтобы ты… чтоб ты был… внутри. — Она едва сдерживала стон, сжимая его куртку в руках, пытаясь хоть как-то удержать себя от безумия. — Пожалуйста, мне нужно... нужно больше. Она наклонила голову, открывая глаза, их взгляд был на грани помутнения, губы приоткрыты, и голос её ломался. Его ремень упал где-то сбоку с глухим звуком металла по полу — чуждым, ненужным сейчас. Всё, что имело значение — это она. Джинкс. Его. Горячая, дрожащая, вся в его запахе, в его прикосновениях. Он едва не сорвал с себя остатки одежды — двигался быстро, порывисто, нетерпеливо. На зубах стоял её вкус. На ладонях — скользкая влажность её тела. А в голове — только одно оглушающее: "Моя." Пальцы соскользнули с её бёдер, крепко — жадно — обхватили их, закидывая её ноги себе на плечи, будто ставя её перед фактом, перед неизбежным. Он смотрел только на неё. На эти зрачки, распахнутые до чёрного безумия. На приоткрытые от тяжёлого дыхания губы. На её шею, блестящую от испарины и желания. Он вошёл в неё одним жадным, звериным движением. До конца. До упора.Глубоко. Так, что у неё перехватило дыхание. Так, что тело её выгнулось, почти дёрнулось на его руках — и она всхлипнула. Глухо, сорвано, будто не справляясь с тем, что наконец-то получила. — Эк... ко... — дрожащий, захлебнувшийся звук на его имя — это было лучше любых криков. Он держал её за бёдра крепко, без шансов вырваться или отстраниться, но не для того, чтобы сдерживать. А чтобы не отпустить. Её пальцы рванулись вверх — вцепились в его майку на груди, сжались, скрутили ткань так, что костяшки побелели. А потом — его плечи. Открытые. Горячие. Натянутые тугие крепкие мышцы. Она царапала их вслепую — яростно, срываясь на коже красными, глубокими следами, будто хотела впиться в него ногтями, остаться там, под кожей. Экко не отводил взгляда. Он двигался в ней жестко, глубоко, но каждое его движение будто цеплялось за её внутреннее дрожание, ловило её стон, её всхлип. И когда он наклонился ниже — так низко, что его лоб коснулся её виска, его дыхание жгло её губы, — он всё ещё не поцеловал её. Едва провёл губами вдоль её нижней губы. — Посмотри... на меня... — сипло, угрожающе тихо, прямо ей в губы, не теряя темпа. Он хотел видеть её лицо. Хотел видеть, как она горит от него. Её глаза дрожали — и её тело дрожало. А он двигался в ней снова. Глубже. До конца. До предела. Почти яростно вжимаясь в неё, слыша каждый её хрип, каждое дрожащее: — Ещё... пожалуйста... И тогда он позволил себе чуть больше. Его губы вновь коснулись её губ — всё ещё не целуя по-настоящему — только водя по ним дыханием, касанием, как пыткой. Его дыхание сбивалось, когда он прижимался лбом к её, не сбавляя темпа, не давая ей ни секунды на отдых. Он ощущал, как её тело всё больше сжимается вокруг него, как каждый её всхлип, каждое движение внутри заставляют его двигаться глубже, сильнее. Он видел, как её глаза сжимаются, как её веки с трудом закрываются, когда её тело пронизывает электрический ток, вызывающий такой болезненно-сладкий, почти несчастный приступ облегчения. Она дрожала под ним, с каждым его толчком всё больше теряясь в этом вихре ощущений. И тогда он увидел это. В её глазах, когда она, наконец, чуть приоткрыла их, возникла чистая синяя бездна — такой ясный голубой цвет, что он почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Он видел это. Чистый, пронзительный голубой взгляд — такой ясный, будто на миг сорвало всю пелену гона, всю горячую дурь, что держала её в его руках послушной, извивающейся, покорной. И в этот момент она видела его. Видела по-настоящему. И это чертовски его ударило. Он захрипел — срывая воздух с её губ, почти судорожно, почти зло, не прекращая двигаться в ней до конца, до самого предела. — Видишь... да?.. — глухо, сипло, почти срываясь. Его лоб прижат к её. Его движения — грубые, медленные, но сильные, будто вбивая в неё это ощущение окончательно. И тогда она посмотрела на него так, как будто впервые видела. Не альфу. Не запах. Не инстинкт. А Экко. Его карие глаза — тёмные, горячие, взлохмаченные желанием, но живые. Её, только её. И в этой ясности, в этом отчаянном пронзительном взгляде, она вдруг потянулась вперёд — резко, хищно, жадно. Захватила его нижнюю губу зубами, оттянула её с тихим, злым стоном — как вызов. Экко глухо выдохнул сквозь зубы, вздрогнул от этого дикого поцелуя — но не остановился. На сильном, глубоким толчке, почти болезненно сладком, она с силой дёрнула его губу назад и вцепилась в неё зубами — до боли, до горькой капли крови на языке. Почувствовала вкус его тела. Его суть. И всё равно поцеловала его — по-настоящему, впервые — влажно, глубоко, неумело и яростно, как будто забирая себе его запах, его кровь, его стон, его суть внутрь себя. Глухо зарычал ей в рот, вторгаясь в этот поцелуй так же, как и в её тело — без остатка, без сомнений. Его пальцы вцепились в её лицо, в её затылок, удерживая её так, чтобы никуда. Чтобы только на нём. Только его вкус. Только его имя. — Моя... — выдохнул в её губы, захрипев. — Только моя... Он вжимался в неё всем телом, до последнего миллиметра, до стука их сердец, до дрожи в мышцах — так плотно, будто мог бы войти в неё глубже самого тела. И её внутренние стенки дернулись на нём снова — жадно, сладко, затягивая его, как в тиски. — Не отпущу, слышишь?.. — совсем низко, в горло ей, сквозь сбившееся, тяжёлое дыхание. — Ни сейчас. Ни потом, — низко, обжигающе, будто клялся ей прямо в кожу. Её дыхание сбивалось, губы всё ещё дрожали — от поцелуя, от вкуса его крови, от него самого. А он… он смотрел в её глаза так, будто захлебнулся этим до самого нутра. Он двигался медленно. Тягуче. Неотвратимо. Вбивая в неё каждое своё слово, каждый выдох, каждый толчок — как клеймо. Как приговор. И тогда почувствовал — как внутри медленно, но неумолимо наливается тяжестью узел. Глухо зарычал ей в шею — низко, влажно, срываясь на хрип, когда чувствительным кончиком упирался почти мучительно, глубже, сильнее, до последнего доступного миллиметра. Протискивался туда, где уже не должно было быть места. Где мог быть только он. И её тело вздрогнуло — остро, почти испуганно, как зверь, пойманный в силки, но в ту же секунду поддавшийся — с той самой обречённой сладостью, что бывает только у омег. Экко сжал её крепче — жёсткими ладонями на бёдрах, на спине, удерживая так, будто мог переломить пополам... но держал. Свою. И на очередном медленном, мучительно глубоком толчке — когда его узел уже распёр её изнутри, тяжело наливаясь, раскрывая её под себя — он резко рванулся к её шее. Без колебаний. Клыки вонзились в неё резко, жадно, почти зверски — прямо в горячий, бешено бьющийся пульс. И в тот миг её тело сорвало с цепи. Как будто вся она захлебнулась в нём — в боли, в сладости, в этом тотальном, бесстыдном его. Не больно. Слишком. Слишком остро. Слишком сладко. Слишком глубоко в ней. Слишком Экко. Тёплая, горячая пульсация укуса разлеталась по нервам вспышками — в живот, в пах, по позвоночнику до самых дрожащих пальцев. Сердце билось так яростно, так иступлённо, что казалось — он пьёт его ритм прямо из её горла. Прямо сквозь клыки. И мышцы внутри сжались на нём резко — как в захвате, как в тисках. Судорожно, цепляясь за него изнутри — крепко, отчаянно, удерживая его там, где больше не существовало ничего. Только он. Только его тяжёлое, горячее тело — намертво прижавшее её к себе. Его ладони — вцепившиеся в её спину, в бёдра, в самую суть её тела. Его узел — распирающий её так, что от этого по коже шла дрожь — глубокая, сладостная, нервная. Экко глухо, с надрывом выдохнул в её шею — звук почти звериный, дикий, из последних сил сдерживаемый внутри. И когда его узел начал медленно спадать — чуть-чуть, болезненно неторопливо, отпуская её изнутри с настойчивой нехотью — он едва удержался на дрожащих руках. Едва не рухнул всем телом прямо на неё — тяжёлый, потный, измотанный, ещё пьяный её запахом. Собрал последние остатки себя — и с трудом, почти рывком, почти с глухим стоном усилия, повернул их тела. Так, чтобы забрать её на себя. Забрать целиком. Чтобы она не лежала на жестком диване, не уходила, не касалась ничего, кроме него. Уложил её прямо на свою грудь — плотно, тяжело, кожей к коже. Его руки всё ещё держали её за талию, за спину — крепко, нервно, почти судорожно. Старый диван под ними жалобно скрипнул — узкий, тесный, как будто сам не справлялся с тем, что в нём теперь — два тела, два запаха, два сердца, бьющееся в одном ритме. Экко закинул голову назад, дыша жадно — в её волосы, в её шею, ощущая её вес на себе как единственно правильный. Она не сразу поняла, что дрожит. Не от холода — от странной, мутной, сладкой ломки внутри. От того, как пусто вдруг стало без его движения. Без этой ярости, без натиска, без звука его голоса прямо у её уха. Дыхание вырывалось сбивчиво, тонкими резкими всплесками — и только когда его сердце, тяжёлое и мощное, загудело прямо под её грудью, она поняла, насколько мало ей этого. Мало его. Он только что повязал её собой. Заполнил до предела, до судороги, до ломоты внутри — но её тело уже снова требовало его. Не ласки даже — власти. Метки. Ответа. И она повернула голову. Медленно, почти как во сне. Щекой скользнула по его липкой от пота груди, чуть выше — ближе к горлу. И встретилась с его взглядом. Экко сразу понял. Была только, вязкая потребность — та самая, что разгорается в омеге, когда мало, когда своё надо оставить на нём, выцарапать, прожечь, пронзить. И этот взгляд… этот взгляд её синевы, затуманенный, голодный — бил в него сильнее любого запаха. Почти молча. Почти на инстинкте. Экко ощутил, как её бедра снова мягко покачиваются, как она медленно, почти неосознанно, начинает тереться о него. Она не спешила, но её тело уже подсказывало ему, что она не остановится, пока не получит то, что ей нужно. Он ощутил её дыхание — тяжёлое, прерывистое — оно касалось его шеи, а её губы, почти невесомо, прикасались к его коже. Это было как нежное предупреждение, что она уже готова. Она оставляла следы на его теле, она искала это в нём. Искала метку, искала, чтобы он снова заставил её почувствовать себя своей. Её тело продолжало терзать его. Он почувствовал, как её взгляд, горящий жаждой, впивается в него, а её дыхание наполняет каждую клетку его тела. Она не переставала тереться о него, и с каждым её движением его контроль ускользал. — Экко… — её голос, ещё более хриплый, проникал в его уши, как ласковая угроза. Она легла на него, покачиваясь бедрами, с каждым движением его тело отзывалось на её желание. Экко стиснул зубы, но его рука скользнула по её коже, чувствуя её горячие, влажные изгибы. Она снова подалась вперёд, и их тела встретились в одном напряжённом моменте. Губы касались едва ли не наскользь, и каждое их прикосновение отзывалось в теле жаром. Экко сдерживал себя, но не мог больше — его руки, сжали её за задницу, притягивая ближе, глубже. Экко почувствовал, как её пальцы скользнули по его плечам, как её тело трясло от напряжения. И тогда, наконец, они встретились, в поцелуе, полном горячего, отчаянного желания. Губы её были мягкие, влажные, и когда она открыла рот, он не мог не захватить её, не увлечь её к себе глубже. Он ощущал её вкус, её нервное, но такое отчаянное желание, и всё его тело откликнулось на это. Его пальцы сжали её плечи, а затем пошли вниз, нащупывая бутылку с водой, стоящую на полу. Не отрываясь от её губ, он открыл её и, чуть наклонившись, поднёс к её губам. Она не отстранилась, её пальцы каснулись бутылки, и она, едва ли не не прекращая поцелуй, сделала несколько быстрых глотков. Экко почувствовал, как она снова возвращается к нему, её жажда, её желание не утихают — и вот она снова, с каждым движением, прижимается к нему, её тело снова отчаянно трется о его, оставляя на нём свои следы. Его движения были медленными, почти преклонёнными, его руки держали её с невероятной осторожностью, будто каждое её прикосновение было ценным. Экко ощущал, как её тело отзывается на его ласки, как её дыхание становится более глубоким, а её руки начинают нежно обвивать его. Это не было просто физическим актом, это было проявлением того, что он никогда не позволял себе проявить раньше — привязанности, нужды в ней, в том, чтобы не только владеть, но и защищать. Он вошёл в неё с характерным приглушённым звуком, сладостно проникая до самого основания. Джинк медленно, уверенно покачивалась на нём, ощущая каждое его движение, каждое напряжение его тела. Он оставлял на её коже засосы, проводя языком по красной, розовой метке на шее, оставленной его клыками. Она балансировала на грани, едва сдерживаясь, как будто вот-вот сорвётся, ускоряя темп, всхлипывая, сжимая его плечи так сильно, что его мышцы напрягались под её прикосновениями. Её ногти, острые как иглы, вонзались в его кожу, а, в ответ на резкий толчок, остриём зубов она вонзилась в его шею, оставляя след боли и ломоты. Экко не сдержал рычания, его тело откликалось на её действия. Каждое её движение было острым, болезненным, с привкусом солёной крови. Каждый томный толчок, каждый рывок её тела углубляли её клыки в его кожу, не просто след, а знак, который говорил — он её. Экко чувствовал, как его тело поддаётся её воле. Она отстранилась, слизывая капельки крови с его кожи, облизнув губы, и их глаза встретились. Тот самый ясный взгляд, который появился у неё лишь на мгновение, когда она достигла своего пика. Голубые глаза метались по его лицу, с шеи на его лицо и обратно. Осознание туго доходило до неё — туго, как тяжёлый камень, но оно всё-таки до неё доскользило: он был в ней, и ей было хорошо, очень хорошо. Но они оба были помечены. Два друга детства, два врага, что били друг друга на смерть. И теперь, это осознание, как тяжёлое бремя, доходило до неё, заставляя её сердце биться в каком-то новом ритме. Он мог только наблюдать, как слёзы медленно наполняют её глаза, а до него тоже туго доходило — они были повязаны. Повязаны теперь, как минимум, до тех пор, пока кто-то из других альф или омег не перекроет их метки. Что случалось крайне редко. Тихое «Прости» сорвалось с её уст, едва заметное, но всеобъемлющее. Экко лишь лизнул место на её шее, даруя ей лёгкое ощущение принадлежности, как напоминание того, что теперь она — его. Может, он смирился с этим раньше? Может, до того, как понял всё, что происходило? Он не знал. Он знал, что она ощущает это так же остро, как и он — тонкая граница между страстью и конфликтом, между ненавистью и желанием. Каждый взгляд, каждое её движение — как будто она пыталась найти выход, но, возможно, уже не хотела его. Слёзы её глаз были не прощением. Они были осознанием. И это осознание было для неё невыносимо тяжёлым. Он наклонился, его дыхание коснулось её шеи, и, не отрываясь от её глаз, прошептал, как бы сам себе: — Не нужно извинений. Мы оба это хотели. Он едва коснулся губами её губ, слегка, пока она, пылкая, не увлекала его, прижимаясь ближе, теснее. Из её груди вырвался мучительный стон, прямо в нижнюю часть его губы. Она чуть поёрзала, его тело оставалось таким же твёрдым, слегка подрагивающим под её прикосновениями. Экко начал говорить, едва сдерживая дыхание: — Если не хочешь... Она резко прервала его, смотря в его глаза. — Хочу. Очень сильно. Её голос дрожал, а темп её движений нарастал, каждое её прикосновение было всё более настойчивым, словно пыталась вырвать у него то, что уже было уже решено. Под натиском тел, под натиском их собственного безумного, рваного дыхания — каждый поцелуй становился глубже, каждый укус — чуть дольше, будто Экко пил её дрожь с губ, пил стоны прямо с кожи, впивался в неё будто не мог насытиться. Он чуть сильнее забрал на себя ритм — уверенно, будто знал, как довести её до самого края, и дальше, и ещё дальше — туда, где она ломалась под ним на вдохах и судорогах сладости. Следовал за ней, не отпуская, не выпуская, пара сильных, точных толчков — и сам терялся в ней, низко, хрипло зарычав против её шеи, вгрызаясь в кожу, стискивая её бедра ладонями до дрожи. Узел наливался снова — медленно, туго, неотвратимо связывая их крепче, сливая тела так, будто разделить их теперь стало невозможным. Они лежали сцепленные, вялые, уставшие — и в то же время будто до боли близкие. Экко помнил мало. Только как нащупал краем разума плед, стянул его на них, укрывая их с Джинкс — липких, переплетённых, оглушённых друг другом. Помнил её тёплое, влажное тело на себе — как она, наконец, стихла, выдохлась, уткнулась носом в его шею, сонно и беззащитно. А потом… потом провал. Он очнулся не сразу — от движения. От того, как её тело мелко дрожит на нём, будто что-то внутри снова заводит её в это безумие. Тонкие пальцы цепляются за его плечи, бёдра скользят по его коже в каком-то полусне. Губы — мягкие и влажные — находят его горло, прикусывают, оставляют цепочку горячих, небрежных засосов. Она снова шепчет что-то бессмысленное — сипло, влажно — и снова вгрызается в него, будто боится потерять. Трётся, обхватывает его ногами крепче, будто инстинкт загоняет её обратно в его тело. Экко лишь глухо выдохнул, чувствуя, как всё повторяется — как их тела снова медленно находят друг друга, как её запах поднимается ему в голову вязкой сладостью. Как их кожа скользит, липкая от пота, как смешиваются их следы — солёные, пряные, неотличимые друг от друга. Он помнил только эти пустые бутылки с водой, валяющиеся где-то рядом. Помнил, как её взгляд — прозрачный, остекленевший от желания — ловит его в полумраке. Такой чистый, такой нечеловечески красивый в эту секунду, как вспышка безумия, как обещание не отпускать его больше никогда. И себя он терял ровно в этот момент — в ней, в их дыхании, в её губах, в этом теле, которое вновь требовало его целиком.

***

Джинкс очнулась медленно. Где-то на грани сна и реальности, в полутьме комнаты, где воск давно уже стёк по глиняным подсвечникам — толстые свечи доживали последние минуты, тлели мягким, жёлтым светом, отбрасывая дрожащие тени на стены. Тело ныло, словно её вывернули наизнанку, каждый нерв отзывался слабой пульсацией — особенно на шее, там, где клыки оставили свои следы. Она едва шевельнулась — и поняла, что всё это время так и оставалась на нём, раскинувшись всей собой, впитавшись в его тепло, в его запах, в его дыхание. Он спал. Экко. Под ней. Разбросав руки, как после боя, с едва заметным, спокойным посапыванием. Лицо его было почти беззащитным в этой тени — липкие волосы сбились на лоб, кожа блестела следами их сражения, а на шее, на ключицах, на груди — её следы. Чёткие. Живые. Он был не лучше её. Может, даже хуже. Такой же истерзанный, такой же опустошённый. Её бёдра лениво скользнули по его тазу — она вздрогнула от этого движения сама. Внизу живота будто что-то сжалось, сладко и болезненно напоминая — сколько времени они не отпускали друг друга? Часы? Дни? Всё пахло ими. Вязко. Пряно. Горько-сладко. Пот, след их тел, кожи, узел, гон, всё это впиталось в постель, в неё саму, в Экко. И в этот момент — в этом ленивом, почти бессознательном движении бёдер — она ощутила это особенно ясно. Пустоту. И странную лёгкость внутри. Как будто то горячее, требующее, тянущее изнутри чувство... ушло. Как будто волна отступила, оставив после себя лишь разбросанные обломки их общего безумия и вязкий след на коже. Течка прошла. Не сразу поняла — нет. Не головой. Телом. По-животному остро уловила эту перемену — словно оборвалась незримая нить, что держала её всё это время на грани срыва, на грани инстинкта, на грани боли и сладости одновременно. Не было больше этого голода внизу живота. Не было того сводящего с ума натяжения, что не отпускало ни днём, ни ночью, заставляя искать его кожу, его запах, его руки. Осталась только усталость. И липкая кожа, блестящая в дрожащем свете свечей.И медленно остывающее тело Экко под ней. И вязкие следы их безумия между ног, на бёдрах, на животе — влажные, почти холодные теперь, застывшие тонкой плёнкой на внутренней стороне бёдер, на его коже. Стало странно пусто. И от этой ясности вдруг стало как-то неуютно. Словно снова стать собой — было куда тяжелее, чем остаться в том зверином, инстинктивном забытьи, где всё было просто: пахнешь — хочешь — берёшь. А теперь… теперь она снова чувствовала прохладу воздуха на оголённой коже.И медленный стыд, прокравшийся где-то на границе сознания. И тихий, глубокий, обжигающий до дрожи прилив воспоминаний — рваных, вспыхивающих перед глазами. То, как она его кусала до крови. То, как плакала на его плече, дрожала на его коленях, прижимаясь губами туда, где билось его сердце. То, как звала его шёпотом и стонами до хрипоты. То, как они оба, обезумевшие, не думали ни о дверях, ни о времени, ни о мире за пределами этой подсобки. Было только тело к телу. Плотно. Грязно. Жадно. А теперь — тишина. И сладкое, почти болезненное послевкусие внутри.