Глава 3

Возвращаясь с очередного задания, Севика не могла отделаться от мысли. Эта девчонка. Эта её манера — улыбаться после очередного взрыва, как будто ничего страшного. Как будто парочка валяющихся инфорсеров — это не повод для Силко устроить персональный разнос. Как будто быть помеченной и при этом не скрыть запах — это просто… новый стиль жизни. Как будто можно ввалиться в течке, залететь от первого попавшегося альфы, и думать, что всё само рассосётся. — Мозгов, блять, — пробурчала она сквозь зубы и с досадой затянулась. Дым вырвался из ноздрей резко, как пар из-под крышки. Она нервно докуривала сигарету у входа в "зону удовольствий", чувствуя, как скопившееся раздражение гуляет под кожей, как ток. Силко занят. Слишком занят. Таскается с этим грёбаным шерифом, снова улаживает последствия. Сливает на поджигателей всё, что натворила его дочь. Бомба, трупы, дым над Пилтовером — и на подписи должно стоять не "Джинкс", а какая-нибудь левая группировка. Как будто все тут идиоты и не знают, чей стиль, чья мания громких взрывов. А сама? Сама Джинкс пропала. Не появлялась в "Последней Капле" с тех пор, как ушла. Но в воздухе всё ещё висит её запах. "Пахнет, как будто кто-то оставил дверь приоткрытой. И за этой дверью — альфа. Не Силко. Не из наших. Чужой." Севика его чует сразу. Свежий, глубокий. Слой за слоем — от кожи, от гона, от того, кто её держал, судя по всему, не один день. Запах, который не выветривается, даже если тело давно ушло. И если она это заметила — значит, скоро заметят и другие. Севика выкинула окурок в грязь. Даже не придавила носком. Вонь от входа в зону удовольствия, как квартал красных фонарей ударила, как стена: пот, духи, возбуждение, латекс, феромоны, химоза — всё перемешано, всё липнет. Звук чужих стонов, шелест ткани, запах дешёвой страсти, резкий спирт. "Когда я вообще последний раз позволяла себе расслабиться?.. Ха. Не для того я пришла." Она знала, где искать Баббету — по коридору, за шторками, кабинет с обивкой цвета ярко красного. Та, как обычно, сидела за столом — пересчитывала деньги или ампулы, бог её знает. Севика вошла. Без слов. Без приглашения. Села. Локоть на стол. — Мне нужно противозачаточное. С максимальным сроком. После акта. — И подавители. Две упаковки. Сильные. Баббета чуть приподняла бровь. Всё. Никаких "кто", "зачем", "когда". Только медленно потянулась к ящику. Щёлк. Ампулы. Тёмные таблетки. Флаконы без маркировки. Севика фыркнула, откинулась в кресле, смахивая пот с шеи. — У вас тут жарко, как в логове феромонных крыс. — Ты пришла не охлаждаться, — хмыкнула Баббета, выкладывая на стол. — На всякий. Добавила что-то ещё. Маленькое. В серебристом блистере. — Если стандартные не сработают. Или если уже поздно. Севика не отвечала. В глазах резкий холод, как лезвие. Ты что-то знаешь? Баббета не смотрит. Руки медленно складывают ящик. Замок. Щелчок. Севика убирает всё в карман. Застёгивает куртку. Разворачивается, почти уходит — и тут голос. Спокойный. Протяжный. С намёком. — Тут недавно была омега. Пауза. — Воняла страхом. Не здешняя. Нервы на взводе. Как будто пришла куда не стоило. Севика не оборачивается. Не отвечает. Но слушает. — А ещё… — Альфа заходила перед ней. Запах остался. Сильный. Резкий. Уличный. Не здешний. — Такой… семейный. Если ты понимаешь, о чём я. Пауза. Баббета что-то поправляет на столе, будто бы между прочим. — Я бы запомнила. Но не скажу, чей. — Не моё дело. Севика замирает. На долю секунды. Плечи чуть напряжены. Никаких слов. Ни звука. Идёт дальше. Словно не услышала. На входе в «Последнюю Каплю» тормозит у бара. Кто-то из своих — коротко, по делу. Возможно, смена, возможно, поставка. Она слушает вполуха. Не хочет идти к Силко сразу. Слишком много мыслей. Слишком глухо гудит в груди ощущение — вся эта история с Джинкс уже катится по наклонной. — Дурында, — выдыхает, — вечно ты лезешь туда, откуда не вытащишь. Двигается чуть в сторону, тянется за новой сигаретой — и резко. Рывок. Удар. Колено в лицо. Звон в ушах. Мир вокруг глохнет. Севика валится спиной на жёсткий стул, стукается ребром о металлическую спинку. Из носа течёт кровь. Во рту — вкус железа. Поднимает голову — и уже чует. Не видит — чует первой. Запах — альфы. Свежий. Как сталь. Грубый, как пыль улицы. И за этим — то, что не спутать: территория. Претензия. Гнев. Запах чужого — но с намёком на воспоминание. Она уже знает, кто перед ней, ещё до того, как поднимает глаза. Вай. Стоит. Напряжённая. Молчит. Дышит тяжело. Рвано. Грудь поднимается высоко, как у зверя перед броском. Запах от неё давит, как пар в трубе перед взрывом. Альфа не просто по биологии — по сути. Севика с трудом поднимается. Лицо горит. Щека ноет тупо. Вай не ждёт. Снова бросается. Кулак в бок. Севика хрипит, бьёт локтем в ответ. Схватка короткая, грязная. Обе работают как на улице — не по правилам. Колено, плечо, бросок. Севика падает. Снова встаёт. Запах бьёт в лицо. Сильный. Не случайный. И теперь она не ошибается. Вай снова идёт вперёд. Без предупреждения. Как танк. Как сестра, которой выдрали сердце. — Где она?! — рык. Не голос — команда. Севика отклоняется, кулак Вай врезается в бетон рядом. — Паудер! Где она, сука?! Севика замирает. Понимает. — Ты имеешь в виду Джинкс? Удар — по рёбрам. Она сгибается, но вцепляется в запястье, скручивает — разворот. — Я тебе не игрушка, девочка. Но Вай не слушает. Идёт, как будто это её последняя возможность. Как будто от Севики зависит всё. — Отпусти её! — голос с хрипом. — Она не твоя! Не Силко! Ты не имеешь права её держать! — Она не в клетке, — рычит Севика. — Сама осталась. — Ты лжёшь! — глаза сверкают. — Он манипулирует ею. Он делает с ней то, что… — Ты понятия не имеешь, — перебивает Севика. Отталкивает. Глаза в глаза. Плечи Молчание. Вай тяжело дышит. Запах скачет — ярость, обида, потеря. И тут —щелчок. Металл. Звон. Выстрел. Секунда — и в плечо врезается пуля. Прямо в сустав механической руки. Туда, где встроена ампула, перерабатывающая мерцание. Боль — как ток. Лезвием по всему боку. Севику отшатывает. Она хватается за стену. Рука сбоит, искрит. Греется. Вай оборачивается. В тени — кто-то с винтовкой. Кейтлин. Далеко. Почти невидима. Только вспышка оптики, стекло. И ствол. Не кричит. Не говорит. Просто держит прицел. Чисто. Аккуратно. Профессионально. Не добить. Пригвоздить. Севика сжимает зубы. Металл под кожей дёргается, ампула пульсирует жаром. Косится на Вай. Медленно, сквозь боль — шаг назад. Ещё один. Глаза в глаза. — Она работает на него добровольно. Вай замирает. Кажется, перестаёт дышать. — Джинкс ему как дочь. Севика разворачивается. Слишком медленно, чтобы бежать. Слишком гордо, чтобы падать. Куртка трещит по шву. Рука подёргивается. Но она уходит. В кабинет. К Силко. А позади остаются — запах выстрела, горячей смазки, и альфа, в тени, впервые по-настоящему беспомощная.

***

Несколько дней — будто сквозь вату. Время — ни вперёд, ни назад. Она не считала. Не хотела. Бессмысленно. Иногда просто лежала — не спала, не думала. Иногда — хваталась за схемы с такой яростью, будто могла выцарапать из бумаги ответ. Но хуже всего были вспышки. Когда сердце сжималось не по её команде. Когда в горле вдруг поднимался комок — не от себя. От него. Экко. Она не видела его. Но чувствовала. Где он. Как он. Что он чувствует. Не всегда — но достаточно часто, чтобы сойти с ума. "Он сейчас напряжён. Руки дрожат. Он злится. Нет… тревожится. Нет, это я тревожусь?Чёрт." Она даже не знала, где он. Но знала, что он не спит. И знал, что она не спит. Связь. Метка. Пульс на расстоянии. Как нить под кожей. Как радио на шёпоте. Перед Силко она не показывалась. Не могла."Он чует. Он всегда чуял. Раньше говорил, что пахну порохом. Смертью. Ему это нравилось. А теперь?" Теперь — вся пропитана альфой. Она вжималась в матрас. Выворачивала себя. Пальцы в кровь стирали кожу с затылка — где он держал. Где кусал. Ничего. Не уходило. Запах въелся. Сидит под кожей. В волосах. Во рту. И был — как сладкое наваждение. То, к чему тянет. То, что хочется оставить. То, что хочется соскальпить ножом, глубоко, с мясом. "В мыслях. В животе. В этом чёртовом животе, который то тянет, то греется, то — Плевать. Плевать. Плевать!" Иногда… Разливалось тепло. По бёдрам. По пояснице. Под сердцем. И она стонала. Тихо. Не от боли. От его ощущения. "Я не могу выкинуть его. Не могу. Хочу." Иногда думала — врезать по себе. Прямо в пах. В бедро. По метке. Стереть. Выжечь. Вырезать. А потом — не могла. Потому что вспоминала, как он дышал. Как смотрел. Как держал. И тепло опять поднималось. "Я не могу к Силко. Он почует. Он скажет, что я изменилась. Скажет, что я испорчена. Он не простит. Я пахну не смертью. Я пахну желанием." И это был самый страшный позор. До всего этого — был разговор. Очередной. Они стояли в тишине, по колено в мутной, токсичной воде. Те самые воды. Те, где он лишился глаза. Где Вандер его предал. Где глаза горели, и из боли родилась тень. Он говорил не сразу. Рука — в воде. Вторая — на шраме у сердца. Она стояла рядом. Слушала. Сколько раз — не считала. Он говорил об этом всегда. Как мантру. Как выговор. Доверие — это иллюзия. Только страх — даёт порядок. Только боль — формирует силу. — Это сделало меня тем, кто я есть. — Чувство предательства. — Оно греет лучше, чем месть. Он смотрел прямо. Сквозь неё. Как будто хотел, чтобы она поняла. Приняла. Стала как он. А потом — между делом. Почти не глядя. Просьба. Нет, приказ. — Мне нужно оружие. Хекстек. Что-то, что заставит Пилтовер чувствовать страх, панический, бесконтрольный. Она ухватилась за это, как за шанс вернуться обратно, не быть обузой, какой себя чувстовала. Забыла как есть. Спать. Всё, что было — формулы, схемы, чертежи. На грани между магией и наукой. Хекстек. Маленький голубой шарик. Сверкающий. Ей нужно было раскрутить его, вытянуть энергию. Преобразовать в силу. В мощь. Пушку. Она чертила. Рисовала. Рвала. Начинала заново. Клочки бумаги на полу. Формулы на стенах. Пальцы в чернилах и порохе. Под ногтями — пыль и кровь. Тело всё чаще сбивалось. Метка отвлекала. Как будто изнутри кто-то отвинчивал фокус. Живот тянуло. Иногда — судорогой. Она не думала. Не хотела. "Потом. Не сейчас. Потом." Но всё застопорилось. Одного элемента не хватало. Стабилизация потока — не шла. Не стыковалась. И вот тогда — он пришёл. Не ясно — во сне, или наяву. Она уже не понимала, где конец, где начало. Стоял, спокойно, как будто всегда был тут. Рассматривал ту самую книжку Джейса. С подписью имени на каждой странице. Самодовольную. На некоторых страницах — закладки. Перья. Он листал. Медленно. Сверял её чертёж. И схему. В какой-то момент —карандаш в руке. — Вот тут… — И вот тут поменяй руны. Эти — на эти. Голос ровный. Он проводит карандашом по её пометкам. Прямо по её записям. Её кожа вздрагивает. Он не смотрит на неё сразу. Но потом — переводит взгляд. И смотрит прямо. Мягко. Тело отреагировало первым — оттолкнуть, схватить, кинуть. Рука схватила первое острое, что было под рукой — циркуль. Метнула. Он поймал. На лету. Молча. Даже дыхание не сбилось. Чуть испугался. В глазах — мгновенный инстинкт, но в следующую же секунду — мягкость. Та, от которой хочется плакать. Или рвать кожу. Он сделал шаг. Потом ещё. Не спрашивал. Не объяснял. Просто подошёл к её чертежу. Провёл пальцами. Взял карандаш. Наклонился. — Вот тут. Вот тут у тебя коротит. — Если переставить эту линию сюда… и добавить усилитель… Она смотрела. Сначала — на руки. Потом — на его шею. Потом — на его глаза. Те самые. Тёмно-медово-карие. Уверенные. Слишком близко. Они работали. Рядом. Тесно. Бумаги — в беспорядке. Стол перегружен. Он стоял сбоку, склонившись над чертежами, указывая что-то тонким карандашом. Она следила. Поправляла. Задерживала дыхание. С каждым его движением — её рука почти касалась его. Сначала — по делу. Потом… не только. Запах от него тянулся тёплым шлейфом. Хвоя. Сырые деревяшки. Земля. Лес после дождя. Свежий. Чистый. Тихий. А от неё — всё тот же. Порох. Металл. Опасность. Но он дышал ей спокойно. Как будто ему это — родное. — А если сюда впаять провод с отводом? — он говорил негромко. — Видишь, как хекстек пробивает? Ему просто не хватает стабилизации. — Я пробовала, — она фыркнула, — он горит. Взрывается. Он улыбнулся. Едва. Двигался легко, без напряжения. Почти беззвучно. Они оба тянутся к одной детали. Пальцы касаются. Останавливаются. Молния. Под кожей. Она не отдёргивается. Он — тоже. "Он ближе, чем можно. Он пахнет, как глоток воздуха, когда долго тонешь. Я пахну смертью, и он не морщится. Почему?" Она села. Он остался стоять рядом, чуть наклонившись. И тогда — случайность. Или нет. Чертёж соскальзывает со стола. Она тянется — в спешке, не думая. Падает. Прямо на него. Он ловит. Падает вместе с ней. Спиной на пол. Она — сверху. Колени по бокам от его бёдер. Руки — на её талии. Плотно. Так, будто не хочет, чтобы она уходила. И тишина. Дыхание перемешано. Груди касаются. Пульсы сбиваются в единый. Он — под ней. Она — дышит через губы. Губы — близко. Слишком. Она села неудачно. Или слишком удачно. Промежность — прямо на его бедре. Между ними — тонкая ткань её и его штанов. Но она неосознанно сдвигается — немного. И это — достаточно. Трение. Её бёдра скользят по его телу. Она пытается удержаться, приподняться — но двигается вдоль него. По нему. Он ловит её сильнее. Прижимает к себе. Теперь спина — упёрта в ножку стола, он сдвигается чуть выше, и она — вновь соскальзывает вниз. Бёдра — к бёдрам. Таз — к тазу. Жар — к жару. Она трётся. Не специально. Но каждое движение — как ток. Как щелчок. Как взрыв в венах. Он держит её за талию. Крепче. Вдох — тяжёлый. Он глухо стонет — не в голос, а вглубь, словно пытается себя остановить."Если я двинусь… она сорвётся." Она это чувствует. Он твёрдый. Под ней. Через ткань. Через всё. Слишком реально. Слишком ясно. Она замирает. А потом… Опирается на него. Медленно. Невыносимо сладко. Трётся. Ритм без ритма. Движения короткие. Едва. Но достаточно. Бёдра пульсируют. Метка — дрожит. Между ног — больно от желания. Он поднимает руку. Тыльной стороной ладони — по скуле. Медленно. Почти не касаясь. Задерживается на челюсти. Губы рядом. Он вдыхает её. Пахнет порохом. Смертью. Опасностью. Родным. Он — хвойный, тёплый, терпкий. Она — горькая. Как яд. Как лекарство. Они не целуются. Но почти. Тела их уже в сцепке. Он говорит шёпотом: — Я… не тронусь, если не хочешь. Она не отвечает. Губы приоткрыты. Пальцы дрожат у него на плечах. Она трётся снова. Медленно. Жадно. Как будто умирает. И тут — вспышка. Жар. Под рёбрами. Метку жжёт. Бёдра пульсируют, как будто вспыхнуло что-то глубже. Она судорожно вдыхает — просыпается. В комнате — темно. Тихо. Слишком тихо. Рывок. Пот. Пелена. Тело горит. Грудь вздымается, но воздуха — не хватает. Как будто она кричала. "Он…" Она не договаривает. Лежит на полу. На подушке. Вся липкая. Влажная. Пульс между ног не уходит. Сердце бьётся где-то внизу. Она шевелится — и чувствует. Скользкий след. Сладкий жар. Живое прикосновение, которого не было. Она трётся. Медленно. Сама об себя. О подушку. О призрак. О тень. "Ты же был. Я тебя чувствовала. Ты держал меня. Ты шептал. Ты…" Скуля. Тихо. Как будто изнутри. Как будто стон — не ртом, а сердцем. Сломанным. Половинчатым. Живым. — Почему тебя нет… — еле слышно. Шёпот в подушку. Слова, что нельзя никому. Только ему. Которого здесь нет. Пальцы между ног. Сквозь ткань. Ощущение — как будто с чужой кожей. Как будто это не она. Но она не может остановиться. Рука медленно скользит под пояс. Пальцы дрожат. Движения медленные. Тоскливые. Без резкости. Она застывает, выгибается. Трясётся — от безмолвного желания. Не к оргазму — к нему. К рукам, что держали. К голосу, который знал. Она шепчет: — Экко… Тихо. Как молитву. Как признание. Как прощание. И падает. Назад. В подушку. Одна. Она лежит. Дыхание сбито. Судорога внизу живота ещё пульсирует. Пальцы всё ещё внутри. Медленно вынимает. Липкие. Тёплые. Тряска не уходит. Послевкусие. Жар, боль, тошнота и… удовлетворение. И опустошение. Одновременно. "Что это было?.. Кто это был?.. Где…" Она поворачивает голову. И видит — на бумаге, под щекой, ровно там, где был его голос — чертёж. Исправленный. Её почерк. Но не её рука. Руны переставлены. Усилители вписаны. Симметрия восстановлена. Формула — целая. Целостная. Совершенная."Это… Я?.. Или он?.. Или…" Встаёт резко. Рвано. Босая. Влажная. Вся липкая. Волосы спутаны. Глаза безумные. Она хватает ядро. Втыкает. Собирает установку. Не думает. Просто двигается. Руны — встали. Контур — замкнут. Фокус — на месте. Она включает. Вспышка. Хекстек вживается в воздух. Взрыв цвета. Синий вихрь. Руны — взлетают. Они крутятся вокруг ядра, как живые. Как существа. Энергия в комнате — гудит. Стены дрожат. Кожа подрагивает. Ветер от магии треплет волосы. Глаза горят. Её магия. Её формула. Её извращённое, безумное, порванное, дрожащее, фантомное — но настоящее. Перед ней — вихрь. Руны — танцуют в воздухе. Ядро светится, гудит, поёт. Магия — повинуется. Формулы работают. Всё живое. Всё подчинено. И она — в центре. Смеётся. Закручивается на стуле. Взмах рукой — и руны кружатся ярче, будто ловят её энергию. Она — как будто танцует с безумием. Хаос подчинён. И она — его создатель. Улыбка — свободная, опасная, счастливая. Губы в смехе. Глаза блестят. От восторга. От одиночества. От того, что она — справилась. Сама. И тогда — запах. Хвоя. Живой, пронзительный. Слишком явный, чтобы быть фантазией. Как будто он стоял рядом только что. Она собирается. Быстро. Уверенно. Знает, что делать. Фантомная формула. Фантомная связь. Фантомный альфа. Но результат — настоящий. Она готова. Взгляд — твёрдый. Спина — прямая. Шаг — ровный. Она идёт. В "Последнюю Каплю". К Силко.

***

Несколько дней ощущались, как гул. Не звук, не мысль — просто фоновая вибрация, слоёное, плотное присутствие под кожей. Время шло, но он этого почти не замечал. Работа была в пальцах, не в голове. Детали собирались, линии сходились, механизмы складывались в форму. Он говорил с поджигателями, что-то чинил, выжигал, спаивал — всё на автомате, будто смотрел на себя со стороны, через мутную маску. Но хуже всего были срывы. Не внешние. Не громкие. Внутренние. Глухие. Он мог просто стоять — и вдруг, в теле будто срабатывал переключатель. Жар пробегал по животу, пульс бил в паху, шея сводила холодной дрожью. Она. Он не видел её, не слышал. Но чувствовал, как будто кто-то изнутри протирал стекло. «Сейчас она возбуждена. Нет… напугана. Тоскует. Или это я?» Метка жила. Не спрашивала, не объясняла. Просто существовала, впаянная в нервную систему. Он не знал, где она. Но знал — когда она не спит. Когда она скулит в подушку. Когда её сжимает. И тогда он сам замирал на вдохе. Это стало почти обыденностью — рутиной, вшитой в ткань повседневного. Он привык ждать, что внутри него внезапно вспыхнет чужая эмоция, и при этом не сможет понять: его ли она? Её ли? Или уже ничья? «Это же метка. Привязка. Биология. Не она». Но тело не верило. Тело помнило запах. Глаза. Стон. То, как она задыхалась от его прикосновений. Её вкус — порох. Сладость на грани рая и ада. Иногда он ломал инструмент, потому что пальцы сжимались слишком резко. Иногда бил по столу — не от гнева, а от напряжения, не находящего выхода. «Я не знал, что это значит — быть связанным». Он не хотел. Правда. Не хотел быть на крючке. Не хотел зависеть. Не хотел знать, что она где-то рядом — и что кто-то другой может быть ближе, чем он. Он сидел в полумраке. Мастерская выдохлась. Металл на столе больше не звучал, воздух казался тяжёлым, а свет — тусклым, как будто на глаза наложили фильтр. На столе лежал нож. Простой. Рабочий. Не оружие — инструмент. Резал тросы, зачищал проводку, стучал по крепежам. Он взял его почти машинально, покрутил в пальцах, ощутив тяжесть рукояти, холод стали. Поднёс к шее — туда, где жгло. Где сидела метка. Где она в нём осталась. «Если врезать глубже… через кожу, через пульс… может, исчезнет». А перед ним словно её образ, её лицо, её глаза — пронзительно голубые, как холодная вода. Как небо, растянутое над воспоминанием. Как свобода, которую потерял. Он вспомнил, как она смотрела. Как будто только он был настоящим. А всё остальное — просто шум. А потом — её смех. Крики. Взрывы. Выстрелы. И смерть. Резкий спазм в плечах. Он встал. Поднял руку — и вместо того чтобы сделать шаг к себе, метнул нож в сторону. Резко. С силой. Как будто хотел пронзить не стену — себя. Лезвие вонзилось глубоко. Со звоном. Со злостью. И осталось там — дрожать. Как он сам. Он стоял, не двигаясь. Дышал тяжело. Повернулся, медленно вышел из мастерской, и оказался на балконе. Небо над ним было густым, как чернила. Звёзды — острые, луна — полная и холодная. Всё — как в детстве. Только не он. Он прислонился лбом к перилам. Горячий, влажный, изнутри сорванный — к ледяному металлу. Хотелось остыть. Хоть на секунду. От неё. От себя. От этой сладостной боли. И тогда, почти шёпотом, почти беззвучным стоном, только для ночи, только для звёзд: — Джинкс… Имя. Как признание. Тихое. Безнадежное. Ломающее.

***

Последняя Капля. Тишина. Липкая, затхлая. Как будто воздух застыл. Бар пуст. Стойка блестит. Бармен, угрюмо бормоча под нос, полирует стаканы. Один. Второй. Всё — по кругу. В рутине — спасение. Вдруг — резкий скрип двери. Открывается широко — и пусто. Никого. Только ветер. Шарит по полу, поднимает пыль. Шевелит салфетки. Бармен замирает, нахмурившись. — Что за... Он медленно выходит из-за стойки, идёт к дверям — закрывает. Возвращается. И тут замечает. Она. Джинкс сидит на барном стуле. Уже. Как будто всегда была там. Одна нога болтается, другая — подогнута под себя. На стойке — её локти, подбородок на ладонях. В пальцах — голубой шарик. Мерцающий. Почти живой. Она катает его по поверхности, лениво, без цели. — …Чак? — голос бармена срывается. Она не поднимает взгляда. — Меня зовут Тирам, — машинально поправляет он, — Ти-рам. — А все где? — она наконец говорит. Голос — уставший, но не ломкий. Слишком лёгкий. Как будто из сна. — А... ушли. За какой-то... эээ... девушкой. Я не знаю. Кто-то сказал — важная. — Почему меня не позвали? Она смотрит. В упор. Не мигая. Голубой шарик замирает под её пальцами. — Эм... Я не знаю, правда. Я тоже не пошёл. То есть… они пошли. Я остался. Смена. Ну, ты понимаешь… Он суетливо хватает бутылку. Наливает сок в разукрашенный стакан, весь в граффити и наклейках. С трубочкой. Её. Подвигает. Она берёт. Сосёт через трубочку — медленно. Вкусно. Тишина между ними. — Умница, Чак, — бормочет она, не глядя, и незаметно цепляет бомбу с краской ему за спину. Он не замечает. Только неловко улыбается. Она соскальзывает со стула. Бросает последний взгляд. Выпивает сок до конца. Щёлкает шариком в ладони — раз, другой. Прячет. И, не дождавшись ответа, уходит. Лёгкой походкой. Почти вприпрыжку. Через пару секунд — взрыв. Глухой, красочный. Ядовито-розовая краска — вспышкой во все стороны. Тирам, забрызганный с ног до головы, как живой постер. А она — уже исчезла за поворотом. С улыбкой на губах. Кабинет Силко. Пусто. Джинкс входит на секунду задерживается у двери — может, он здесь? Но нет. Пустой кабинет. Пыль на бутылке, тишина в воздухе. Губы поджаты. Взгляд — колючий. «Нет дома — значит, будет сюрприз». Она быстро осматривает помещение, двигается по-хозяйски, как будто уже давно тут одна. Садится в кресло Силко, разворачивает его спиной к входу. На стол бросает инфорсерский противогаз,раздобытый с прошлого наподения, в руки берёт планшет с документами. На лице — сосредоточенность. Или веселье. Или оба. Дверь распахивается. Севика — подбитая, уставшая, отдышка. — Мы её потеряли… Джинкс медленно разворачивает в кресле. — Потеряли кого? — она тычет планшетом по столу, не глядя на неё. Севика делает шаг — не смотрит под ноги. Щёлк. Газ. Тяжёлый. Зелёно-серый. Как дым от выжженного металла. Севика начинает кашлять. В голове — звон. Дыхание сбивается. Падает на колени. Пальцы — вцепляются в воздух. Взгляд — мутнеет. Джинкс надевает противогаз. Склоняется чуть ближе. Смотрит. Молча. И, словно прощаясь — машет ей пальцами игриво. "Пока-пока". Позже. Севика — привязана к креслу. Спина откинута, плечи провисли. Кресло тяжёлое, как и она. В отключке. Джинкс крутит кресло. Медленно. Играючи. Затем резко останавливает. Пощёчина. Отрезвляющая. — Мне кажется, у нас с тобой сразу как-то не заладилось… В руке — нож. Острое лезвие скользит по ткани. Не режет. Дразнит. Севика медленно приходит в себя. — Не надо… Это твоя сестра. Она вернулась. Она ищет тебя. Внутри Джинкс — вспышка. Метка дрожит. Образ Вай — слишком резкий. Глаза расширяются. Дыхание срывается. — Рано радуешься. С ней — подружка-инфорсер. Тебе нашли замену. Нож — к горлу. — Ты врёшь! — Зачем мне врать, а? Раз она тут — значит, ты скоро слетишь с катушек. И Силко наконец поймёт… — …что от тебя пользы не больше, чем ты нужна своей злосчастной семейке, Джинкс. Она будто бы замирает. Хнычет. Трясёт плечами. Показывает, как ей “больно”. И тут — с размаху отталкивает кресло. Оно отлетает к стене. Громко. Севика глухо стонет. А Джинкс смеётся. Громко. Весело. Опасно. Детский смех, полный яда. — Ты попала в точку… Я знаю отличный способ доказать твою правоту. Она выдёргивает из кармана Севики флакон. Таблетки. Капсулы гремят внутри. — Что это у нас? Забота? Подавители? Контроль? Севика шипит сквозь зубы: — Это, чёрт возьми, то, что спасло бы тебе задницу. Ты воняешь альфой, Джинкс. За километр. Даже тут. Он почует. Все почуют. Это пахнет проблемой. Джинкс усмехается. Берёт одну капсулу, подносит к губам… и в последний момент сыплет содержимое на пол. — Боюсь, уже поздно. Метка дрожит внутри. Сладко. Жарко. Почти болезненно. Экко, где бы он ни был — точно чувствует это. — Он метил меня, понимаешь? До костей. До пульса. До желания. — А я теперь — ни туда, ни сюда. Невеста монстра, игрушка Силко, сестра-призрак… и ещё чья-то маленькая атомная бомба. Она подходит к Севике. Вплотную. Смотрит в глаза. И шепчет. Мягко. Почти с теплом. — Скажи ему, когда очнёшься. Я не просто его девочка. Я — доказательство. Доказательство, что даже самое больное создание — может сжечь всё к херам. Если очень попросить. И закручивает кресло снова. Медленно. До головокружения. До рвоты. А сама исчезает в тени.

***

Тишина стояла такая плотная, что собственное сердце звучало, как сирена. Здесь не было ни городского гула, ни шорохов улицы, ни чьих-то голосов. Только ржавые края высотной конструкции, пустота под ногами и бескрайнее чёрное небо, усыпанное холодным светом звёзд. Джинкс поднималась медленно, будто не веря, что всё это — реальность. В руке у неё — старый, потрёпанный сигнальный факел, тот самый, что Вай когда-то сунула ей в ладони со словами: «Если потеряешься — подожги. Я найду». И тогда в это верилось. Теперь казалось смешным. Щелчок. Ещё один. И вот — пламя вспыхивает, с жадностью съедая фитиль. Голубой дым поднимается вверх. Он густой, плотный, тяжёлый. Такой, что его можно было бы потрогать, если бы захотелось. Цвет не изменился — тот же самый. Видно с другого конца Зауна. С Пилтовера. С прошлого. Джинкс поднимает руку, вытягивает её как можно выше, стоя на самом краю. Ниже — только пропасть. В голове вспыхивают лица: Майло, Клегор, её собственный детский страх, Вай, крик, пощёчина по щеке, обнимавшие руки. Смех. Всё это вспыхивает и гаснет, как трескающие искры на дне холодной печки. Она дрожит, но не роняет факел. Стоит до самого конца. Пока дым не гаснет, растворяясь в небе, как и всё хорошее, что было когда-то. И тогда она бросает остаток — в пустоту. Со злостью, с натужным стоном, не произнесённым вслух криком. А в пальцах оказывается хекстек. Светится едва. И она не помнит, когда взяла его в руки. — Паудер?.. Голос долетает словно изнутри. Из её памяти. Из далёкого, слишком яркого места. Джинкс замирает, разворачиваясь медленно, будто в вязком сне. Паника поднимается где-то под рёбрами. Метка внутри — откликается. В воздухе появляется запах. Альфа. Знакомый. Слишком знакомый. Не её. Но тот, что всегда был рядом. — Вай?.. Она не верит. Но видит её. Живую. Слишком настоящую. Вай делает шаг. Потом ещё. И обнимает её. Без слов. Джинкс сначала не двигается. Камень выпадает из её ладони, звенит о металл. Слёзы поднимаются сами по себе, обжигают. И в следующую секунду — она отвечает на объятие. Медленно, будто боится, что оно рассыплется, стоит ей пошевелиться. — Прости меня, Паудер… Я пыталась вернуться. Я правда пыталась. Но меня арестовали. Меня держали… Я... — Маркус... — почти срывается с её губ. — Я не знаю. Не важно. Я правда думала, что больше никогда не увижу тебя... Вай касается её лица — бережно, будто оно может исчезнуть. Её ладони дрожат. Джинкс смотрит на неё сквозь слёзы. — Ты... настоящая? — Конечно. Это я. Я здесь. И всё, что было выстроено внутри, рушится. Джинкс захлёбывается слезами, не в силах сдерживать больше ничего. — Всё так изменилось… Я изменилась… — Я знаю, Пау-Пау. Я знаю. Тебе нужно было выживать. Мне — тоже. Но теперь мы вместе. И это главное. Они стоят так, тесно прижавшись, пока дыхание у обеих не становится чуть ровнее. Почти, как в детстве. Почти как раньше. Но слово почти — предательски неточное. И вдруг, пока Джинкс вжимается в сестру, Вай чувствует, как что-то меняется. Внутри. В воздухе. Она втягивает носом. Один раз. Второй. Не сразу понимает. Но потом — осознаёт. Запах. Он не тот. Не тот, что когда-то был — едва уловимый, нейтральный, с лёгкой пороховой горечью на фоне. Сейчас — свежая хвоя, терпкий лес после дождя. Сильный, плотный, слишком знакомый. Альфийский. Но не её. Не родной. И под ним — сладкая, тёплая, почти нежная. Омега. Вай резко, но не грубо, отстраняется, чтобы взглянуть на неё. И замечает. Под лямкой — след. Два углубления. Симметричные, плотные, свежие. Следы клыков. Она не говорит. Просто смотрит. А внутри всё скручивается. Не ярость. Не злость. Но что-то дикое, старое. Глубинное. Инстинкт. Собственничество, которое ей давно казалось похороненным. Тонкий шепот в голове: она была моей. И это ощущение почти причиняет физическую боль. — Паудер… — её голос хрипит, срывается, будто застёгнут на горле. — Ты... Она не знает, что хотела сказать. И не говорит ничего. Просто снова прижимает к себе. Слишком крепко. Пальцы впиваются в ткань. Она чувствует, как внутри всё дрожит. Она потеряла время. Она не смогла быть рядом, когда нужно было. И теперь — уже не может вернуть. А потом Джинкс замирает. Её взгляд цепляется за тень. За движение за плечом. Женская фигура. Джинкс резко выпрямляется. Миниган — в руках, как будто откуда-то из воздуха. Реакция — безупречная. — Кто это? — А ты кто? — отвечает Кейлин, ровно, не сбавляя шага. — Не бойся. Она с нами, — быстро говорит Вай, стараясь удержать сестру за плечо, погасить ярость, страх, дрожь в теле. Но Джинкс уже дрожит. Её глаза стеклянеют. Метка внутри — пульсирует. Воздух — искрит. Вся она превращается в сжатую пружину. — Так Севика не врала... — тихо, как сталь, как лезвие. — Ты с инфорсером. И всё, что могло быть прощением, снова становится дымом. Тот самый голубой дым. Который поднимается, чтобы исчезнуть.