Дневник той, что ночи подобна

Я начала писать этот дневник, накопив такое множество записок, что слуга моя Сэки предложила свести их все в один документ. Дневником-то это назвать сложно, многие вещи я вспоминаю с трудом, большую часть приходится додумывать или записывать со слов Сэки. Не буду придумывать количество частей, на которые нужно бы разделить человеческую жизнь, пусть предстаёт каким есть неровным безобразным свитком, полным помарок, неточностей, ошибок и боги знают, чего ещё. Я родилась в деревне, ковавшей человеческие инструменты. Нас всех рано отнимали от родителей, совали в комнату по трое и тренировали от рассвета до заката. Состав в комнате меняли каждые несколько месяцев, пытаясь не дать прорасти привязанностям, но это не мешало нам заводить дружбу и находить в ней утешение, а соперничество заставляло нас совершенствоваться. В нас взращивали всё, что могло пригодиться в жизни, у каждого были свои сильные стороны. Помнится, у одного из парней, Ябимару, отлично получалось вертеть предметы на носу и на пальцах. Уж не знаю, пригодилось ли ему это когда-нибудь, но никто другой так не умел. Одна из куноичи, не помню, как её звали, была тонкая и гибкая, как лоза. Я же интересовалась чтением и письмом, однако мне запретили уделять им слишком много времени. Больше всех выделялся, конечно, Накимару. За что бы он ни брался, у него всё получалось, и ему пророчили великое будущее. Он первым начал выполнять задания и почти все успешно. Почти все – потому что два раза точно я заставала его в дурном расположении духа и он срывал на мне злость. Потом это прекратилось, ведь меня тоже направляли на задания, и мы с ним нашли в этом соприкосновение. Несколько раз мы разговаривали наедине, не помню, о чём, но о чём-то глубоко личном, и это не нравилось моим соратницам. Очень многие мечтали быть именно его женой. Точкой перемены можно считать пожалуй, день, когда пришёл заказ от одного из даймё, каких было в те годы великое множество, причём заказ необычной природы. Он, Манъёдзи Тсутомачи, хотел купить одну из нас, обязательно женщину, чтобы была ему помощницей и оружием. Обычно нас нанимали на короткий срок, в этом же заказе прямым смыслом была именно покупка навсегда. Наступило затишье переговоров, выбирали между мной и Тсу. Я была уверена, что купят Тсу, поскольку она была старше и опытнее, однако Тсутомачи-доно выбрал меня, оттого, что Тсу сильно уступала мне в письме и к тому же знала только слоговое письмо. Я, помню, радовалась тому, что мои старания в противостоянии наставникам окупились. Меня начали готовить к отбытию. Я выучила ещё около двух сотен новых слов для удобства переписки, а может, и больше, а также запутанную родословную моего господина, уходившую корнями глубоко в древность золотой эпохи, о которой вспоминали ныне с долей презрения. Не помню точно, сколько мне в ту пору было лет, но должно было быть около семнадцати-восемнадцати. Перед моим отбытием ко мне прокрался Накимару. До этого мне казалось, что наша с ним близость влияет на его чувства, однако я по наивности своей полагала, что нам с ним нечего было опасаться. Возможно, я надеялась, что мы с ним образуем пару, как это обычно случалось между шиноби, которые давно и близко друг друга знали. Почему же я так думала, сама не знаю. Тогда уже не было смысла предполагать, ведь мы расставались навсегда. У меня сложилось стойкое впечатление, что он пытается что-то сказать, однако слова его не вырвались из-под печати долга, и он ушёл с этими чувствами, пожелав мне вернуться живой. Мне предстояло изображать служанку в замке господина, следить за его врагами и союзниками, устранять помехи, а если потеряет пользу союз, то требовалось взять личность женщины, через которую он был заключён, дабы не расстроить его раньше времени, выгодного господину. Словом, не худшее, для чего обычно нас нанимали, и я, кажется, даже предполагала, будто бы действительно вернусь, будучи достаточно молодой. Оглядываясь назад, становится смешно, до чего нелепы были мысли девицы, не знавшей, что такое страсть и тоска. Из дороги не помню почти ничего кроме смутного ощущения трепета перед неизвестностью, бродяг и монаха, поправлявшего подол своего одеяния, выходя из кустов. По прибытии выяснилось, что, пока я была в пути, скоропостижно скончалась супруга Тсутомачи-доно, и он принял предложение союза от лорда Эмондзаэмона из Гикаку, и моим первым заданием было встретить и доставить в замок новую жену моего господина. Сам Тсутомачи-доно оказался моложе, чем я представляла. У него были усталые глаза, красивые длинные волосы и голос с хрипотцой. Его замок, ныне знакомый мне от и до, показался мне тогда непомерно огромным и запутанным. На меня смотрели как на невиданную зверушку, но не спрашивали, для чего я прибыла. Мысли о том, чтобы тут могла ходить Тсу, вызывали у меня надменный смех. Я отбыла в Гикаку на следующий же день, едва только солнце взошло. Помню, мне пришлось собираться наспех, ехали мы на лошадях, с которыми у меня не всегда получалось найти общий язык. Леди Эбимэ я нашла очень заносчивой и недалёкой. Она жаловалась на духоту и у неё прежде времени случились месячные, поэтому я носила ей воду вёдрами и развешивала ткань, чтобы оградить её, пока она подмывалась. Мы прибыли в самый разгар жары, и леди Эбимэ первым делом направилась, конечно же, купаться. Когда Тсутомачи-доно спросил о ней, я сказала о её месячных, поэтому он не посещал её в тот вечер. Эбимэ прознала об этом и велела всыпать мне палок, потому что месячные у неё к вечеру уже прошли, однако наказание не исполнили, поскольку она не имела надо мной никакой власти. Это определило наши с ней отношения. Очень многое было для меня в новинку, однако во многом я находила сходства с прежней жизнью. Из хорошего было то, что отвечала я перед одним лишь человеком, который не приказал мне разделить с ним ложе. Тсутомачи-доно наверняка посоветовали сделать это сразу, чтобы привязать меня к себе, однако по какой-то причине он не стал. Вероятно, пренебрёг советом. Из плохого была жена моего господина. Эбимэ старалась делать жизнь мою невыносимой. Меня окатывали помоями, у меня исчезала одежда, ко мне приходили по ночам пьяные стражи замка, в постели я находила дохлых крыс и жуков. Я не могла ответить ей тем же, поэтому приходилось мириться, и по первости мне было горько. Эбимэ сразу начала подозревать, что Тсутомачи-доно уединялся со мной, а потом её подозрения перестали быть пустыми. Он пригласил меня однажды ночью к себе и сперва я не поняла его намерений, подумала, что у него для меня задание, и потому оделась соответствующе, подготовила оружие и лекарства в дорогу. Он выглядел озадаченным, а потом опустил передо мной бутылку с сакэ и сказал пить. Мы в тот вечер просто разговаривали, но я поняла его намерения, и на следующий вечер тщательно приготовилась. Он, однако, не делал того шага ещё очень долгое время, а когда всё же решил, то оделся очень красиво. На нём было всё тёмное, и его волосы спадали вниз потоком. Я была смущена, поскольку не была столь красива, чтобы ему соответствовать. Он приказал всем покинуть этаж, и стражи его поняли, и это ещё больше меня смутило, Тсутомачи-доно был очень добр ко мне. С тех пор я посещала его покои, наверно, раз в неделю точно. Возможно, и реже, но я хотела бы верить, что он желал меня чаще. Где-то через год, в весну, прислали мне из деревни в помощницы девочку Сэки. Она росла не слишком хорошенькой и грубоватой, поэтому от неё отказались. Я сперва не знала, что с ней делать, поэтому она ходила за мной, как утёнок за матерью. Я была к ней очень строга и часто были её, а потом жалела об этом и старалась смягчиться, но вновь ругала. Кажется, примерно после этого или до этого Тсутомачи-доно начал подозревать отца Эбимэ в предательстве, и потому отправил меня всё разузнать. У Эмондзаэмона из Гикаку была ещё одна дочь, которая была обещана одному из союзников Тсутомачи-доно, наследника клана Ичифунэ, однако о продвижении этого дела не было никаких вестей, в посланиях из Ичифунэ содержались негодования постоянными отговорками клана Гикаку. И действительно, обнаружилось, что сын Эмондзаэмона женился на дочери клана Мичирё, врагов Ичифунэ, и уже ожидала ребёнка, а войска Гикаку закупили с севера много оружия. Предательство стало очевидным, а столкновение близким. Я сбросила в водоём, откуда брали воду для замка Гикаку, несколько тел, надеясь заразой оттянуть день отправления войск, и поспешила обратно. Едва только я вернулась, как Тсутомачи-доно начал готовиться к войне. Непонятно было, нуждался ли Эмондзаэмон в Эбимэ для другого союза, однако у меня создалось впечатление, что он оставил дочь, поскольку из Гикаку не пришло ни требования вернуть Эбимэ, ни даже предложения обменять её, что было бы, конечно же, уловкой, однако показало бы, что, пусть и ненадолго, но Эбимэ в мыслях родителя присутствовала. Я в то время месяцами не бывала в замке Тсутомачи-доно, потому многое переосмыслила. Не помню даже, как мыслила раньше, знаю лишь, что перемена произошла, мир вокруг тоже стал иным. Тсутомачи-доно намеревался разгромить Эмондзаэмона полностью и вполне мог бы это провернуть со своим численным преимуществом, однако когда пришла весть о том, что к Гикаку присоединилось семь отрядов из клана его невестки и наступление проводится по двум направлениям, настроения переменились. О вторжении нам с Тсутомачи-доно доложили утром, и он не доел завтрак. Я отправилась с ним, а замок остался защищать Рикидзи-доно. На стрелы наносили конский навоз, продержанный во влажном сене и каждый день небольшой отряд обстреливал пехоту и лошадей Эмондзаэмона. Действие яда было медленным, однако медленным был и путь вторженцев. Мы с другим отрядом то время перенаправляли одну из рек, размывая низины, через которые придётся пройти армии Гикаку: возвышения по сторонам должны были завести их в рукав новообразованной топи. Тсутомачи-доно спросил, не хотела бы я убить Эбимэ собственноручно, и я с горячностью, не присталой шиноби, сразу же согласилась. Эбимэ попыталась бежать, подкупив нескольких стражников, но её поймали. Я надела её самые красивые одежды, и так встретила её в подземелье. Эта женщина, вредившая мне на протяжении трёх лет, сыпала проклятья, и я получала удовольствие от этого. Я всаживала ей толстые иглы в ноги и руки за всё, что она мне сделала. Мало было крови, но много криков. У меня не хватило игл, и их пришлось вытаскивать из неё и вставлять обратно. Я сунула в живот Эбимэ свиные потроха, и он вздулся, как при беременности и, одев тело подороже и поярче, привязав к плоту, пустила по реке, мимо которой проезжали войска Гикаку. Мерзкое было занятие, я долго не могла отмыться от запаха, потому приходилось избегать Тсутомачи-доно. Он, узнав все подробности, также долго не искал со мной встречи. Мне показалось, что он смотрел на меня с неодобрением. Он не отдавал такого приказа, и то было одно из моих самых неприятных деяний, однако произвело должное действие на пехотинцев и самого Эмондзаэмона, потому стыдилась я не себя… Да, стыдилась я иного. Уловка сработала. Эмондзаэмон, обуреваемый яростью, поспешил и не дождался сверки с отрядами Мичирё, и его встретила засада. Третий из сыновей Эмондзаэмона сбежал, его самого удалось убить. Тсутомачи-доно одержал победу. Сам он позднее призвал меня к себе, хотя и не для близости. Я, вероятно, была ему очень противна, однако я утешала себя мыслью о том, что делалось всё моими руками ради моего господина. Силы Гикаку после того поражения стали вполовину меньше, и старший сын Эмондзаэмона вступил с третьим, что бежал, в борьбу. Тсутомачи-доно, воспользовавшись этим, добил клан Гикаку. Дочь из клана Мичирё бежала, оставив ребёнка, как приманку. Тсутомачи-доно почему-то спросил у меня: «Что, думаешь, с ним можно решить?»  Я не представляла. Мать от него отказалась, а отец был мёртв. С одной стороны, можно было отослать его, однако разве судьба уже не имела возможности сделать этого? Я предложила единственное, что знала: отправить его в деревню на воспитание. Тсутомачи-доно не возразил. Дождались, когда ребёнок вырос способным перенести долгое путешествие, и Сэки увезла его. Вернувшись, она сказала, что там были не слишком довольны, потому что он был куда младше, чем они обычно принимали. Я знала про это, не было нужды мне на это указывать. *** Тсутомачи-доно начал бывать в моей комнате почти каждую ночь. Он предложил сделать меня своей женой, и я, конечно же, подумала, что это была нелепая шутка. В голове тогда не укладывалось, чтобы впрямь стать его женой. *** Недавно, в одиннадцатую луну у Тсутомачи-доно родился сын от наложницы Но, однако день тот сочли не слишком благоприятным, поэтому переписали его на другой. Назвали его Хидэаки. Она прислала мне премиленькое поздравление к Новому году: Снег вновь припорошил Дорожку к дому, И стали отчётливо видны Следы, ведущие в мои сады. А у вас всё так же? Кому, как не мне было знать, что Тсутомачи был в то время внимателен к Но? Однако знаю я также, к каким уловкам прибегает эта женщина, желая разжечь чувства в супруге, и что однажды намеренно уселась ждать его до ночи, даже зная, что он никак не мог бы приехать, отчего заболела и дала ему знать в стихотворении. Разумеется, жалость тронула его мужское сердце. Потому я написала: Не позволяйте глазам слепнуть, На снега дол смотря, За очарованным дыханием следите – Не простужайте горло, Природе воздавая похвалу. К посланию я приложила игрушки, которые больше всего нравились её сыну, и коробочку со сладким рисом. Тсутомачи-доно не велел травить её снадобьем бездетности, а я не была достаточно шаловлива, чтобы подсыпать снотворное. То, что Но будет подозревать тот рис, уже было само по себе шалостью достаточной. *** В другой день был страшный ливень, задержавший Тсутомачи-доно, и поэтому еду пришлось готовить во второй раз, однако даже глубокой ночью он не вернулся. Я не на шутку испугалась, и, привязанная обязанностью перед замком, послала людей на его поиски. Он вернулся без зонта и пах вином, и я поняла, что он был у другой женщины. Тсутомачи несколько раз приходил к женщине по имени Оми, однако быстро в ней разочаровался, потому она не стоила моего внимания. Тсутомачи начал частить у женщины по имени Исэ, и о ней Но, видимо, прознав, написала ко мне: Как легко Меняет ветер направление! За ним бегу, И спотыкаюсь. Как успеть? Меня взбесило это письмо, поэтому я написала ей коротко: «Так не беги!»  Через год у той Исэ родился мальчик, и мы в переписке с Но обе сошлись в том, что ненавидим её. *** Тсутомачи обмолвился как-то, что Хидэаки болен, и я спросила, прислать ли в тот дом лекарств. Тсутомачи странно на меня посмотрел, как-то слабо, боязно, никогда его таким не видела. Он попросил меня помочь. Я, хотя сама предложила, уже не хотела, однако отнекиваться уже было невозможно. Я переоделась монахиней и явилась в тот дом, переборов свои чувства. Но казалась безутешной, и мне пришлось отвлечь её, послав молиться вместе с другими слугами в соседнюю комнату, дабы они «не смущали энергию расстройствами», пока сама «творила обряд очищения» над дитём. Ему было уже шесть, однако вряд ли он понимал много. Он отказывался пить лекарство, пока я не попробовала сама. Видно, хорошо его Но обучила не доверяться людям, в том можно было её искренне хвалить. Затем я сделала какие-то жесты, пропела какие-то молитвы и ушла. Тсутомачи поблагодарил меня, когда мальчишка выздоровел. Я не чувствовала себя по этому поводу так плохо, как должна была. Тсутомачи, видно, любит этого ребёнка. *** Месяцы обращались в годы, случались вновь столкновения, Тсутомачи-доно, бывало, терпел поражения, однако побед было всё же больше. У Исэ родился ещё один сын, однако то было в самый день одного очень горького поражения – союзники Ичифунэ предали Тсутомачи-доно, и этот ребёнок его очень раздражал. Когда Хидэаки исполнилось пятнадцать, он впервые явился в замок для празднования, привезли также и двух других сыновей от Исэ, даже младшего, чтобы ради них не устраивать праздник потом. *** Тсутомачи был ранен в бою и слёг с лихорадкой. Уже полночи не спадает жар, врачи бесполезны, я бы их всех убила, если бы это помогло. *** Не знаю, что и писать даже. *** Тсутомачи умер *** Хидэаки явился справить ритуалы. Он назвал меня госпожой Ё. Он так смотрел на меня! Так странно, так уязвимо. В тот момент я, кажется, очнулась от горя. Будто бы пелена спала. Хидэаки шестнадцать, а на него возложено всё отцовское. Всё, ради чего работала и я тоже. *** Хидэаки давно был назван преемником, однако у Тсутомачи было ещё двое сыновей от Исэ, которые объединились против него. Я должна бы помочь ему, пока не пришло время удаляться в монастырь или пока не придут за мной из деревни. Страх как не хочу возвращаться. Тсутомачи не отдавал меня им годами, а теперь не знаю, что будет. Хидэаки теперь живёт в замке, но мы с ним не видимся. Я в делах, он, наверное, тоже. Не знаю, ничего не знаю, не представляю, что делать! *** Не понимаю, почему он так противится стать моим приёмным сыном! Если согласится, его притязания на место Тсутомачи-доно станут куда весомее! Одного лишь завещания мало, его мать всего лишь наложница, а у Исэ есть влияние её клана! Как он не понимает? Ужели это Но упрямится? Как ей втолковать? Только бы эти двое не разрушили своей глупостью всё, что построил Тсутомачи! *** От Исэ прислали сударэ со словами: «Закрываться от непрошеных гостей», и я поняла, что то был призыв отвернуться от Хидэаки. Какая наглость! Я ответила ей: «Их тогда должно быть две».   Исэ, приведенная, очевидно, в ярость, написала помимо прочего: «Вы столь благоволите той, что столько лет являлась вам помехой, когда мы выказывали вам огромное почтение?»  Правда. Я ненавидела Но куда больше, чем презирала Исэ. Тем не менее, если предпочту Исэ, её клан сожрёт клан Манъёдзи, каким его сделал Тсутомачи-доно, а этого я никак допустить не могу. Я объявила, что Тсутомачи не успел передать мне Хидэаки на усыновление, но был несмотря ни на что его старшим наследником, однако не надеялась одними лишь словами усмирить гордыню этой змеи. Положение дел не хорошее и не плохое. Исэ опирается на поддержку своих отца и дяди в борьбе за наследство Тсутомачи-доно, а сама она лишь кукла в руках их амбиций. Выгода от её семьи обеспечила ей внимание Тсутомачи-доно и, следственно, двоих сыновей, однако внутри её клана уже наметился раскол. Её двоюродный брат Нагорому был усыновлён её отцом, поскольку у него обнаружилось бесплодие после болезни, но юноша тот человек слабовольный, а для того, кто должен перенять привилегии главы клана, нет качества хуже. Кроме того, он романтик и сильно верит в приметы. Я послала в его дом танцовщицу, и та очаровала его. Пусть на время, но в той семье заняты покамест всякими глупостями Нагорому. Ещё к самой Исэ я подослала гадюку, однако она уползла в сад, и весь сад выкопали. Кого-то укусили, но никого важного. *** Хидэаки жесток. Куда более жесток, чем Тсутомачи. Я не хочу оставаться более в этом замке. До того, как Хидэаки привезёт сюда своих мать и жену, я перееду в другой дом. Я уже заприметила один, Сэки улаживает все детали. Хочу к весне быть уже там, вдали от всей этой суеты. Я чувствую себя ненужной, и это так горько. *** Мне приснился Тсутомачи-доно. Он назвал меня Аса-но-ката, и мне так это имя понравилось. Не слишком ли я себе льщу, придавая такое значение проведённому с ним времени? Как странно было это: молодость провесть под именем «ночь», а старость встретить под именем «утро». *** Приходил Хидэаки. Не знаю, зачем на самом деле, но сказал, что в связи с праздником почтения…  *** Пришли Приходил Накимару. Он постарел и подурнел, лицо его теперь пересекает шрам. Я не сразу узнала его. Всё ещё будто бы во сне. Я сказала ему об этом, и он ответил: «А в твоём сердце, как всегда, ни волны. Тебя зовут Аса-но-ката, ты сумела из слуги стать большой женщиной». Потом он показал мне юношу, которого привёл с собой. Это был тот ребёнок, которого я прислала. Он хотел обязательно со мной увидеться. Я ахнула в голос. Уже прошло, оказывается, столько лет! Ребёнок, которого младенцем я отправила в деревню, вырос и стал шиноби! Я спросила, не Накимару ли его воспитывал. «То тут, то там. Я уже не гожусь для заданий», — сказал он, почесав край шрама. С таким явным отличием его и впрямь никуда не отправили бы, но что тогда он делал здесь? Юноша всё время молчал. Накимару сказал, что он отрезал себе язык, не хотел вдруг что выболтать. Встречались такие сумасшедшие, но они тоже ценились. Накимару хотел забрать меня в деревню, однако я и слышать ничего о том не хотела. Вообразить даже не могла такого. Мы сильно поругались. Пытаясь от него отвязаться, я солгала ему. Сказала, что задание моё продолжается, что Тсутомачи-доно велел защищать его сына. Накимару сказал, что если откажусь возвращаться, ему придётся меня убить. Я уже догадалась, ведь иначе зачем было приводить того ребёнка и говорить, что он обязательно хотел бы меня увидеть? Я пыталась тянуть время, как могла. Уговоры не работали, угрозы не работали, он намерен был утащить меня отсюда. Я не хотела возвращаться в деревню! Я так не хотела, всё внутри восставало против этой мысли! Не знаю уж, какой бог меня услышал, однако послышался шум, в коридоре раздались громкие шаги, будто бы весь дом проснулся, и Накимару с ребёнком пришлось бежать через окно. Это Сэки меня спасла. Она была как раз за стеной и проснулась, прислушалась к звукам и поняла, что я… Руки дрожат. Я не могу уснуть, мне всё кажется, что Накимару с ребёнком вылезут из какой-то щели. За письмом я хоть как-то время смогу скоротать, но я не знаю, что ещё писать. Написать, что тоскую по Тсутомачи-доно? Что, будь он жив, такого не случилось бы? Он ведь обещал, что никогда меня туда не отдаст, но ныне он мёртв. *** Не далее как через несколько же часов, едва только солнце успело выглянуть, Хидэаки явился озлобленный и спросил, не дожидаясь даже, когда развернут ширму: — Кто смел являться? Я была так ошеломлена. — Враги твоего отца, видно, не имея доступа к тебе, хотят отомстить через меня. Зачем ты развязываешь им руки, наведываясь в этот дом? — Наведываясь в это дом, я намеревался именно оградить вас! — И какие слухи посеяли таким вниманием? Хозяйка ваших северных покоев в безопасности, но мне такой защиты не видать. «Что уж говорить о ненависти вашей матери!» — подумала я, но не сказала. Он сдался таким обозленным, ходил туда-сюда по дому, как посаженный в клетку зверь, хозяйничал, хотя я указывала ему на неуместность его поведения. Я вконец потеряла всякое терпение, но не могла поднять на него руки, и потому негодование своё выражала громким хлопаньем дверей и окон. Хидэаки рассадил в моём доме, как овощей, охранников. Шагу невозможно было шагнуть без чужих глаз, и я была в бешенстве. А он сказал вот что: — Ё, я не позволю подобному опять случиться! Он был не на шутку встревожен, и глядя на него, тревожиться начала уже я. Я спросила его, будучи полностью серьёзной, не вторжение ли врагов повинно в его поведении. А он сказал, что нет! Тогда я решительно не понимаю его! Совсем! *** В конце лета, в особенно жаркий день ко мне принесли весть о том, что Но скончалась, не перенеся погоды. Я всё не бралась за кисть в то время, думала об этом. *** Какой-то сумасшедший день выдался сегодня. С чего и начать, не знаю. Дело вот в чём. Хидэаки прислал поутру впервые прислал мне записку. Я на цветение ирисов смотрел, Завидуя земле, что их питает, Ведь отнятые у неё, Они увянут быстро. А ты совсем не как они. Читая такие строки, я хохотала во весь голос, а видя перепуганные лица слуг, хохотала ещё пуще. Я написала: Как лета зной томит! В саду моём через неделю Созреют яблоки, Они положенный срок знают, А знаете ль положенное вам? Я подписалась как Ё-но готоку , ожидая, разозлит ли его это, однако ответа не последовало, и я было подумала с небольшим разочарованием, не остыл ли он так скоро из-за такой мелочи, как приехал нежданно-негаданно его слуга с посланием. Он написал коротко и устрашающе: «Отцом положены мне власть и ты». Вот как недвусмысленно заявлял он на меня право! Однако я знала, что Тсутомачи-доно такого никогда не мог бы повелеть! — Намеревается ли твой господин прийти сюда? — спросила я у слуги, однако тот отвечал, что ему было велено возвращаться лишь с ответом. Передо мной открывалась мрачная перспектива. Либо Хидэаки сживёт меня со свету, либо оставит мне жизнь с условием жить как его слуга. Ну, я и написала, что думала: Сижу в смятеньи, Ведь душа, Не снесши оскорбленья, Любой обет нарушить может. Что же прикажете готовить? Я ко всему уже готова была, к любому выпаду своеволия Хидэаки. Я заметила за собой какое-то странное веселье в преддверии определения собственной судьбы. Возможно, то было от осознания, что всё наконец-то разрешится, что мне дана будет конечная цель и прервутся все мои сомнения и терзания. Судьба Сэки была неотделима от моей, поэтому всё, что бы ни решил Хидэаки, случится и с нею тоже. Несмотря на такие мысли рука моя не дрогнула, поэтому, хотя строки были лишены изящества смыслового, выглядело красиво. Я передала эту бумагу ожидавшему слуге, сказав: — Только не слишком честно описывай ему мою весёлость. Слуга спросил, не пьяна ли я. Я решила не трусить ответила, что совершенно ни капли не принимала. Так он и ушёл, и я велела готовить лучший обед, а сама принялась составлять свой лучший наряд, намереваясь встречать свою судьбу как полагалось супруге даймё. Вскоре после этого пришёл другой слуга с ещё одним посланием: Уж коли целью задалась Мне оскорбленье нанести, То можешь действовать, но я Зарок давал отцу, И дал его потом себе. Я очень долго думала над этими его словами. Не знала точно, что именно Тсутомачи заставил его пообещать, но догадывалась, что это касалось моей жизни. Было ли какое-то условие? Что за зарок он дал самому себе? — И всё? — спросила я у слуги. «Всё» – был мне ответ. Весь дом ел тот лучший обед, и я то и дело посматривала в окно и прислушивалась, не раздастся ли топот многих копыт, отяжелённых вооружёнными людьми. Уже под ночь мне принесли записку, в которой почти неразборчиво было написано: «Ужели ждали меня?» Я пришла в неописуемое бешенство и решила не отвечать никак, притворившись, будто бы ни слова не разобрала, но не успела отойти ко сну, как мне объявили, что Хидэаки явился сам. То, что он говорил, что описывал, как он это описывал – я даже не могу передать это бумаге, его слова крутятся у меня вихрем в голове, а я никак не могу их поймать. Его чувства ко мне, у него есть чувства ко мне, и давно, и пылкие. Я Как это назвать? Юношеская горячность? Горе по матери? Это же глупость, безумство, это бесстыдство, как *** Хидэаки *** После обеда принесли то, чего я боялась – записку от него: «Если скажешь, что ждёшь, то я приду». Я долго смотрела на эту бумагу. Что мне было отвечать? Писать что-то почти ничего не значащее было нельзя, а поощрять было нельзя. Отвергнуть, да, полагалось бы отвергнуть его. Я думала над ответом, откладывала, говорила себе: решись и напиши, однако он не дождался и явился сам. Меж нами вновь поставили лишь то жалкое подобие ширмы, однако Хидэаки вёл себя совершенно по-другому, да и я теперь уже чувствовала себя в отношении его по-другому. Как куноичи я уже ослабела, разум размягчился от сытой и богатой жизни, в деревню возвращаться уже было никак нельзя. Я ведь думала в празднествах и развлечениях запить одиночество и тоску, как подобало истинно увядшей женщине. Он всё переиначил, и я так его ненавидела в тот момент. *** Любое проявление склонности к Хидэаки – это предательство Тсутомачи. Но я не знаю, что держит меня. Почему я не отвергаю его так решительно, как должна бы? Неужели я старею? *** Хидэаки не намерен отступать. Наша разница в возрасте его не смущает. Наше положение не Я ведь его мачеха. *** Хидэаки принёс сегодня гибискус, сохранённый в лаке на деревяшке. Эта вещь вспорола мне в сердце рану. Тсутомачи дарил мне гибискусы с тех пор, как узнал, что они мне нравятся, и я не сдержала слёз, а он сидел за ёсидзу и наверняка слышал. Кто-то из старых слуг, видимо, рассказал ему. Откуда бы иначе он мог знать? Ему нравится, когда я страдаю? Поэтому он меня мучает? *** Прошедшей ночью всё случилось. Он не собирался меня принуждать, но я сделала ему намёк, и он ухватился за него. Было темно, он не мог видеть моего лица, но его отношение ко мне говорит о том, что он почувствовал, что мне плохо. Его слова вгоняют меня в краску. Он не обидел меня ни словом, ни делом, однако всё равно мне как-то печально. Я полностью ожидаю, что он, получив желаемое, остынет и прекратит испытывать ко мне всякое влечение. *** Он опять пришёл. Улыбка не сходила с его лица, он полез за ёсизу ко мне и начал обнимать. Мне было неловко, ведь при нас были слуги, но когда я выглянула из-за ширмы, оказалось, что мы были одни, и он совсем распоясался. Я проявила настойчивость и отказала ему в близости при свете дня, хотя он и облобызал мне шею и оставил несколько укусов. Он остался до обеда, щекотал мне ступни под столом. Из замка прибежали, призывая его, но он всех отослал. Ему принесли письменные принадлежности и несколько часов посе обеда он всё же занимался делами, но быстро соблазнился ужином. Он остался на ночь. Я, как ни уклонялась, не смогла ему противостоять. *** Его привязанность ко мне пока что не ослабла, а наоборот, кажется, только усилилась. Вот уже вторую неделю мне приносят от него то цветы, то сладости, то моток шёлка, то какую-нибудь безделушку. Я солгу себе, если скажу, что мне это ни капельки не льстит, однако тревога также прочно засела в моём сердце. *** Не понимаю, почему он продолжает приходить. Он столь прочно тут обосновался, что в соседней комнате поставили стол с письменными принадлежностями для него, но он всё равно каждый раз велит перенести всё это в мою комнату и то и дело подзывает и спрашивает, как бы я справилась с этим, что бы ответила на то. Я не скуплюсь на советы, но, думается мне, он не ко всему прислушивается, а успехи и поражения держит от меня в тайне. *** Стояла необыкновенно тёплая осень, однако я куталась так, будто бы она была необыкновенно холодной. Мне донесли, что у его жены родился ребёнок. Я спросила у него об этом, однако он отмахнулся. — Не удивлюсь, если ваша супруга питает ко мне глубокую ненависть, раз вы являетесь при свете дня, презрев её и вашего ребёнка, — сказала я ему, надеясь, что в нём проснётся хотя бы жалость к той, что от тоски наверняка не спала ночами. Ведь сама была на её месте, я знаю её мысли. Он разозлился и спросил, зачем я толкаю его к другой женщине. Я не нашлась сперва, что ответить, и в итоге сказала что-то несуразное. Почему-то я плакала в тот вечер. Уже даже сама не понимаю. *** После того дня я пребываю в унынии, и его это, видимо раздражает. Я же устала подстраиваться под него, вечно следить за его настроением, придумывать всякие ухищрения, чтобы оставить себе его внимание. Так что мы поругались на этой почве. Я не хочу его видеть больше, хочу уехать куда подальше, но знаю, что стоит мне сделать шаг из-за крепостной стены, и меня убьют, и от этого мне делается невыносимо. Куда ты меня завёл, Тсутомачи! На кого оставил! *** Мне в последние несколько дней очень плохо. Не переношу духоты. Хидэаки, узнав об этом, приехал ко мне и часами сидит у моей постели, будто бы от его присутствия мне должно стать легче. Подумав немного, я поняла, что он боится повторения того, что случилось с его матерью: она тоже умерла от жары. Сейчас его холодные руки мне приятны, однако от этой зависимости дух будто бы истощается потихоньку. Надо мной провели какие-то ритуалы. Отгоняли злых духов, привлекали добрых. Я не верю. Добрым я, должно быть, противна. Я нашла в себе силы написать эти строчки, но желания было у меня мало. *** Хидэаки, увидев, как я пишу, хотел отнять и прочитать, однако я не дала. Теперь я сплю с этими листами под подушкой. Не хочу, чтобы он видел всё это. *** Я уже давно выздоровела, однако совершенно не хотела браться за письмо. Не происходит ничего такого, чему можно было бы уделить внимание. Дни давно сплелись в узор из неясных чувств к этому человеку, и я в них, как в водах, тону, задыхаюсь. Вся голова в мыслях о нём, ибо нет для меня занятий, которые отвлекли бы, как в былие годы. Я свободна задыхаться. *** Он перестал делить со мной постель, ссылаясь на моё слабое здоровье. Но я-то знаю, что постарела и посерела, ибо отражение не врёт. Хидэаки продолжает приносить подарки, пытаясь отвлечь от угасшей любви. Неужели не понимает, что мне они не нужны? Даже когда я пытаюсь отказаться от них, он меня не слышит и оставляет их всё равно. Недавняя война с Хакяку принесла ему богатство ещё большее, чем то, в котором он родился и рос. Думаю, оно его ослепило. Он уже не тот, что прежде. *** Сэки забеременела. Я глупо шучу, что от Хидэаки, раз он не проводит со мной больше ночей, хотя никаких указаний на то нет и она тоже отрицает. Я хочу, чтобы родилась девочка, ибо, может, она как-то расшевелит, пустит круги по тому болоту, в котором я увязла. *** У Сэки впрямь родилась дочка, маленькое дивное создание. Как странно, что, когда родили Но и Исэ, я хотела их детей утопить, а это маленькое чудо страстно хочу защитить. *** В последнее время я только и делаю что сплю. Нет сил на что-то большее. Дни проходят за окном, Сэки зовёт меня прогуляться, но никакого желания нет. Хидэаки в походе опять. Ничего не хочу. Тоскую, но не знаю уже, по кому.