Первое время

Первые несколько недель… нет, всё-таки месяцев… дались мне очень тяжело. Во-первых, само осознание того, что я заперта в этом маленьком, хрупком, неуклюжем теле, выбивало меня из колеи. Хотя это мягко сказано. В первые дни я больше спала, чем пыталась решить проблему. Организму ребёнка требуется гораздо больше сна, чем взрослому, и, в конце концов, я незаметно для себя отключалась на самых интересных мыслях. Во-вторых, мне пришлось пройти все стадии принятия несколько раз, чтобы наконец понять: я здесь надолго. Сколько всего я перепробовала, пока не пришла к этому выводу, страшно подумать. Но в этой жизни действительно были плюсы. Я, конечно же, жива. Подумав об этом хорошенько, решила, что лучше снова начать жизнь, чем лишиться её вовсе. Тем более с моими знаниями, опытом и устоявшимися взглядами. Никаких сомнительных решений, детских неожиданностей, подростковых проблем и нервотрёпки. И, конечно же, я начала с самого начала, потому что тело этой Беллы — то есть моё тело — абсолютно неуправляемо! У девочки явно были проблемы с координацией, дикцией и ножками. У ребёнка в таком возрасте уже были зачатки плоскостопия! В этом, конечно, виновата Рене. Девушка периодически вызывает у меня передёргивание лица. Вот, например, неделю назад она принесла мне несколько килограммов конфет и ушла в другую комнату наводить красоту на лице. Оставить такое количество сладостей рядом с ребёнком, который ещё не знает чувства меры! Любой нормальный малыш съел бы это всё и не подавился до тех пор, пока его лицо не покрылось бы аллергической реакцией, в лучшем случае. Объяснить эту простую истину я решила кардинальным методом. Конфеты спрятала в пакет, а фантики разбросала по всей комнате. Ужас от осознания того, что Рене наделала, быстро отразился на лице девушки, когда она увидела эту картину. Но она успокоилась быстро, когда через минуту я «случайно» вытащила пакет с целыми сладостями, чтобы её угостить. Первые шаги давались с трудом. Каждое движение, каждый звук — это была целая тренировка. Я училась заново ходить, говорить, контролировать своё тело, словно осваивала совершенно новый вид спорта, где я — одновременно и спортсмен, и тренер, и судья. Плоскостопие, к слову, оказалось не единственной проблемой. У Беллы — то есть у меня — обнаружился ещё и лёгкий сколиоз. Рене, заметив это больше благодаря мне, чем самой себе, поспешила отвести меня к врачу — молодому, немногословному, но, кажется, весьма компетентному ортопеду. Он назначил лечебную гимнастику, и теперь часть моего дня занимали упражнения, которые я выполняла с большой охотой и упорством. Рене, к её чести, терпеливо помогала, подбадривала и даже приносила сладкие батончики в качестве поощрения — в разумных количествах, конечно. Она старалась избегать прошлых ошибок, и я ценила это. Рене — человек с добрым сердцем, просто немного рассеянная и не всегда внимательная к мелочам. Но в остальном она была хорошей девушкой и сильно напоминала мне мою дочку. Я представляла её: смех и слёзы, разочарования и радость от успехов… И я понимала, что моя задача — жить дальше, жить полноценно, чтобы когда-нибудь снова увидеть её. Чтобы встретиться с ней уже не как призрак из прошлого, а как её мама, сильная, здоровая и полная жизненных сил. Пока это казалось невозможной мечтой, но я цеплялась за неё, как за последнюю надежду. Да, я тешила себя надеждой однажды сказать моей маленькой принцессе: «Это я, твоя мама. Невозможно, дочурка, но это я». И всё же, пока я старалась не думать об этом. Может быть, эгоистично, но каждый раз на глаза накатывали слёзы от осознания, что в том мире она осталась одна. Нет, не одна. Я отдёрнула себя от этой мысли. У неё прекрасный парень, который скоро станет её мужем, а может быть, уже стал. Я уверена, у них всё будет хорошо. Алина точно присмотрит и будет рядом. С отцом Чарли было непросто. Первые встречи сопровождались его молчаливым, полным тревоги взглядом. Он замечал, что его Белла стала другой. Мне пришлось брать его милым штурмом — засыпать его детскими историями, рисовать ему каляки-маляки, рассказывать смешные небылицы. Постепенно лёд в его сердце начал таять. Он увидел во мне не только изменившуюся дочь, но и живого, интересного ребёнка, полного сюрпризов. Чарли, как потом выяснилось, всё-таки был шерифом. И вот тут началось самое интересное. Он стал брать меня с собой в участок. Я быстро нашла общий язык с его коллегами — они были добрыми, забавными и всегда готовыми поддержать беседу со мной, удивляясь, как маленькая девочка так быстро выросла. Однажды, воспользовавшись отсутствием всех в участке, я решила открыть кабинет Чарли. Меня привлёк сладкий аромат конфет, доносившийся оттуда. Рене спрятала все конфеты и выдавала исключительно маленькими дозами. Взяв свою шпильку из волос, я ловко отперла замок. Когда-то в моём советском детстве мы проворачивали подобное с ребятами из двора. Чарли вернулся раньше времени и застал меня за лакомством. Его глаза расширились от удивления, но в них не было гнева. Он осторожно спросил, как я это сделала. Я испугалась, но быстро сообразила: «Я видела это в фильме! — сказала я ему. — Просто повторила!» Он долго смотрел на меня, затем тихо засмеялся. Он не только не ругал меня, но и стал рассказывать всем вокруг об этом случае, с гордостью называя меня своей маленькой «взломщицей». С тех пор наши отношения стали ещё теплее и доверительнее. Он наконец-то принял меня такой, какая я есть, — новой, изменившейся, но всё ещё его дочерью. Отношения Рене и Чарли начали портиться незаметно, словно тающий ледник. Сначала это были мелкие ссоры, недомолвки, прохлада в общении. Я, хоть и была ребёнком физически, но мой недетский разум видел, как меняется атмосфера в доме. Тишина, прерываемая лишь тихим вздохом Чарли, заменяла прежний весёлый шум. Чарли… Он словно увядал на глазах. Его широкая улыбка, раньше озарявшая весь дом, стала редкостью. Он стал больше молчать, засиживаться за работой допоздна, а утром выглядел уставшим и измождённым. Я видела, как он смотрит на Рене, и в этих взглядах было столько боли, столько неизбывной печали, что у меня сжималось сердце. Он пытался поддерживать видимость нормальной жизни ради меня, но я видела — его мир рассыпается. Я понимала, что их отношения трещат по швам, что развод — лишь вопрос времени. Эта мысль была тяжёлой. Я успела полюбить их обоих, и сама идея того, что они расстанутся, вызывала у меня невыразимую боль. Я старалась быть хорошей дочерью, старалась поддерживать их, по-своему, по-детски, но ничего не могла сделать. Я только наблюдала, как рушится их мир, готовясь к неизбежному — к пустоте, которая останется после их расставания. И я знала, что развод неизбежен. Потому что они, книжные прототипы, развелись. «Сумерки», мир Стефани Майер… Детский лепет, фантазии. Или нет? Сейчас, сидя на коленях у Рене, я склоняюсь к другой версии. Инсульт. Да, я перенесла инсульт. Сильные повреждения головного мозга, возможные нарушения памяти и восприятия… Это объясняет всё. Этот мир, эти люди… Они кажутся такими реальными, но одновременно и нереальными, как мираж. Всё вокруг — яркое, насыщенное, но как будто не совсем настоящее. Хотя, скорее всего, это просто призма моего детского тела. Это реальность. Новая, чужая, но реальная. Моя прежняя жизнь — размытый, неуловимый сон. Вместо уютной квартиры, профессии и родных — этот маленький домик, запах пирога, который печёт мама, и бесконечные игрушки. Всё так… реально. Слишком реально, чтобы быть плодом больного воображения. А что будет, когда я встречу Калленов? Эдварда? Этот вопрос преследует меня в каждом сне. Сейчас я — ребёнок, беззащитное существо. Но я помню книги, я знаю их историю. Знаю, что ждёт меня в будущем. Знаю о его способностях, о его холодной красоте, о его опасности. Страх — естественное чувство, но он смешивается с… любопытством? Заинтригованностью? Я не могу предсказать свою реакцию. Буду ли я паниковать, бежать? Или… попробую понять их? Попробую найти свой путь в этом необычном мире, в этой реальности, в которой я стала Беллой Свон? Возможно, моё знание будущего даст мне преимущество. Возможно, я смогу изменить что-то, предотвратить что-то. Пока я только маленькая девочка, но я готовлюсь. Я готовлюсь к встрече с Калленами. И я не знаю, что будет дальше. Но я буду жить. Я буду выживать. В этом новом, необычном мире.