Хочешь не выделяться — не носи чужую жизнь

Возвращение домой в Форксе — это как погружение в вату. Мокрую, прохладную и всё равно странно уютную. Дом Чарли, как всегда, пах чем-то неуловимо мужским: смесь табака, крахмала и рыболовных журналов. Я закрываю за собой дверь, ставлю рюкзак на старый коврик и выдыхаю. — Привет, — доносится из кухни. — Привет, пап, — откликаюсь, проходя внутрь. Чарли сидит за столом, уткнувшись в газету, с полупустой кружкой кофе и идеально ровно нарезанными бутербродами. Он ест, как дежурит: спокойно, точно, не отвлекаясь. — Как день? — Нормально, — отвечаю я. Сажусь напротив. — Тот же дождь, те же лица. Только теперь у них имена. Он хмыкает. — Уже нашлись те, кто хочет показать тебе округ? — Ага, — говорю. — Даже несколько. Но не волнуйся, я не дала им код от сейфа и не рассказала, как ты шныряешь по ночам. Чарли улыбается уголком губ. Это у него максимум эмоционального взрыва. — Рад слышать. Мы сидим молча. И в этой тишине мне впервые за день становится по-настоящему легко. Он не спрашивает лишнего, не давит и не строит из себя заботливого родителя. Просто… присутствует. И всё же я чувствую, как внутри меня продолжает крутиться сцена из коридора. «Ты часто морщишься на людей, будто они воняют отходами?» Боже. Я сказала это вслух. И он не ушёл. Наоборот. Стоял. Смотрел. И, кажется, хотел что-то ещё спросить. Я не поняла, чего он хотел. Но поняла — он вернётся. — Ты чего-то напряжена, — говорит Чарли, не поднимая головы от статьи. Я моргаю. — Да? — У тебя левая бровь живёт своей жизнью. Обычно она так себя ведёт, когда ты злишься. — Просто устала, — отвечаю быстро. — Много информации. И люди. Слишком много людей. — Ну… — он делает глоток кофе. — Если вдруг кто-то там начнёт тебя… беспокоить, ты скажи. Я смотрю на него. Он всё ещё не смотрит на меня. Но я знаю — он всерьёз. По-своему. — Спасибо, пап. Пока справляюсь. Он кивает. — Сегодня пицца. Ты — с ананасами? — Ты всё ещё называешь это едой? Мы оба едва заметно улыбаемся. И на несколько минут я действительно чувствую, что всё под контролем. Всё ровно. Всё… нормально. Я проснулась за десять минут до будильника. Привычка — полезная, как и все автоматизмы, встроенные за десятки лет работы. Правда, в прежней жизни мне не нужно было продумывать, как пахнуть так, чтобы от тебя шарахался бессмертный хищник. Я села на кровати, потянулась и отметила: сон был тяжёлым. Без снов, но с остаточным ощущением тревоги, как будто в темноте кто-то слишком долго смотрел в спину. Было темно, как и всегда. Форкс, спасибо. Я встала, прошла в ванную, открыла шкафчик — и, как на войне, по списку: хозяйственное мыло, дешёвые духи, немного вазелина на локти (они здесь как наждачная бумага, спасибо, влажность). Процесс привычный, почти ритуальный. Моюсь, будто чищу не тело, а защитную оболочку. Каждый слой запаха — щит. Но сегодня есть одна переменная, которую я не учла. Эдвард Каллен. Точнее, то, что он подошёл. То, что он задал вопросы. То, что не ушёл сразу, даже после моей колкости. И то, что я, чëрт возьми, об этом думаю третье утро подряд. "Отлично. Ты прожила сорок шесть лет, вела операции в стерильных перчатках, спорила с академиками на кафедре, но теперь не можешь вытравить из головы блестящего мальчика с глазами как мёд." Стук в дверь. — Белла! — голос Чарли. — Яичница или тосты? — Тосты, — отвечаю. — Без сыра. Пожалуйста. — Уже! Снизу слышно, как он возится на кухне. И это, как ни странно, даёт мне ощущение стабильности. Обычный дом. Обычный отец. Обычный день. Я накидываю толстовку, беру рюкзак и мысленно прогоняю установку: Ты — обычная. Ты — тихая. Никаких реакций. Никакой остроты. Даже если кто-то снова захочет поговорить. Даже если этот кто-то — Каллен. Особенно если Каллен. Я вошла в кабинет на полминуты позже обычного. Не специально. Просто задержалась у шкафчика — Майк подскочил с какой-то ободряющей репликой и предложением «присоединиться к ним на перемене». Я кивнула, но не дала ответа. Занятость — моя броня. Меньше разговоров — меньше сложностей. Когда я вошла, в классе уже сидели почти все. В том числе и он. В том же положении, в той же позе. Ровная спина, локти на столе, руки сцеплены. Он не читал, не делал вид. Просто смотрел. Прямо. На вход. На меня. Я почти споткнулась. Не из-за взгляда — я была готова к взглядам. А из-за его выражения. Оно не было колючим, не было холодным. Оно было… внимательным. Не изучающим — просто присутствующим. Я прошла мимо, не спеша. Села на своё место. Между нами — несколько парт. Дистанция. Безопасность. — Доброе утро, Белла, — сказал Майк, садясь рядом. Улыбка у него была такая, как будто он только что спас мне место на «Титанике». — Доброе, — отозвалась я ровно. Эдвард всё ещё смотрел. Я разложила тетрадь, ручку. Вынула книгу, как будто в этом был особый смысл. Привычные жесты. Мелкие детали, которые делают тебя «своей». И всё равно в затылке — ощущение, как будто кто-то дышит тебе между лопаток. Не тяжело. Не угрожающе. Просто напоминает о себе. Учитель вошёл, и сразу же зашуршали страницы. Майк стал что-то бормотать о домашке. Я кивала, делая вид, что слушаю. Но я знала: сегодняшний день не будет таким, как вчера. И дело было не в смене темы. А в том, что Эдвард Каллен больше не морщился. Он смотрел. И мне это не нравилось. ***Эдвард*** Я сижу в кабинете на пять минут раньше — по привычке. Я редко прихожу позже. Мне не нужно время, чтобы разложить вещи или подготовиться — я всегда готов. Но сегодня я не готов. Она вошла ровно в тот момент, когда я уже почти убедил себя, что сегодня просто учебный день. Обычный. Как и все остальные. На ней была тёмная толстовка. Рюкзак она держала небрежно, на одном плече. Лицо спокойное, ровное, уравновешенное. Ни следа волнения. Ни одного лишнего движения. Но я сразу понял: она заметила, что я смотрю. Майк моментально занял место рядом. Его мысли слиплись от восторга: Да! Сегодня она точно со мной. Спроси про контрольную, Майк. Не тупи. Она в хорошем настроении. Блин, как же она классно пахнет... (ошибка, кстати — пахнет она как линолеум, вычищенный химическими составами). Белла кивнула ему, но не больше. Сдержанно. Почти рассеянно. И вот что странно: я ловлю себя на том, что слежу за её пальцами. Она кладёт ручку — мягко. Переворачивает страницу — аккуратно. Не суетится, не оглядывается. Как будто в этой комнате нет никого, кто её смущает. Как будто... меня нет. И это задевает. Я вглядываюсь — не в лицо, в контуры поведения. В ритм, в динамику. Я видел сотни учеников. Тысячи. Каждому что-то нужно: внимание, признание, покой. А она будто не нуждается ни в чём. Я пытаюсь найти зацепку. Но в голове — всё та же тишина. Ни мыслей. Ни фонового шума. Ни тревоги, ни скуки. И в этой тишине — я, как дурак, прислушиваюсь к голосам вокруг, надеясь, что кто-то объяснит мне её. Майк: Если пригласить её в кино в пятницу… может, сказать, что будет «Халк»? Или она не любит зелёных мужиков?.. Джессика: Как будто она специально делает вид, что её не волнуют Каллены. Угу, как же. Сидит тут и притворяется. Надо будет узнать, где она взяла ту толстовку, кажется, Эдварду она понравилась. Учитель: Если они не сдадут мне эту лабораторную сегодня, я напишу жалобу. Даже не важно кому. Просто жалобу. А Белла — как будто не часть этого шума. Я знал, что не стоит. Я знал, что не надо. Что это снова будет… неубедительно, неестественно. Что я снова ничего не узнаю. Но как только прозвенел звонок, как только она потянулась за рюкзаком, я уже встал. Она не обернулась. Не огляделась. Не заметила меня до последней секунды — и только когда я оказался рядом, подняла взгляд. Спокойный и немного усталый. Сдержанно вежливый. — Привет, — говорю я. И тут же мысленно морщусь. Это худшее начало для любого разговора. Но она кивает. — Привет. Мы стоим в проходе. За спиной — гул голосов, собирающиеся вещи, шорох рюкзаков. Всё размывается. Я хочу спросить что-то осмысленное. Конкретное. Но вместо этого выдаю: — Ты… правда хочешь стать врачом? Она чуть приподнимает брови. Лёгкое удивление. — Да, — отвечает просто. — А что, это удивительно? — Нет, — говорю быстро. — Просто… обычно люди твоего возраста... — Не определились? — подхватывает она. — Или меняются каждые три месяца? — Да. — Я раньше тоже менялась, — говорит она. — Но теперь… уже нет. В голосе — ни капли пафоса. Ни демонстрации. Только факт. Я не знаю, как на это реагировать. Её слова звучат как взрослый выбор. Зрелый. Слишком твёрдый для семнадцатилетней. Я чувствую, что опять ничего не понимаю. Она не укладывается в рамки. Не играет в скромность, не кокетничает, не ведёт себя как та, кто мечтает понравиться. Она просто есть. Своё «да» она сказала так, будто за этим «да» уже стояли годы. — Значит, врач, — говорю я, чтобы хоть как-то заполнить паузу. Она чуть улыбается — не мечтательно, не гордо. Просто тепло. — Это хоть кто-то, кому я могу доверять, — отвечает она. — Люди с микроскопами вряд ли станут причиной конца света. И я снова не знаю, как на это реагировать. Шутка? Ирония? Цинизм? Но всё это звучит… не отстранённо. Не вызывающе. А как будто она действительно так думает. — Ты часто шутишь так… спокойно? — спрашиваю прежде, чем успеваю себя остановить. Она поднимает бровь. — А ты часто так серьёзно воспринимаешь каждый ответ? Я улыбаюсь. Невольно. Она кивает, будто разговор состоялся, разворачивается и уходит. И я снова остаюсь стоять. ***Белла*** Я шла по коридору, как будто ничего не произошло. Ровно. Размеренно. Правая нога, левая нога, не оборачиваться, не думать. Но уже на лестнице, когда за спиной остался класс, гул голосов и звук закрывающейся двери, я поняла, что больше не могу это держать внутри. — Что, чёрт побери, это было? Слова вырвались вслух. Тихо. В лицо школьному шкафчику. Он подошёл. Снова. Зачем? Зачем спрашивать про врачей, про планы, про… чёрт знает что, если ты каждый раз выглядишь так, будто сам не понимаешь, что здесь делаешь? Он смотрел так, будто пытается меня расшифровать. Будто я ребус. Будто у него внутри кипит, а снаружи — только льдина. И я не понимаю. Не понимаю. Если это было просто любопытство — он бы не подходил дважды. Если это раздражение — он бы не улыбался. Если это… чёрт возьми… интерес, то что его вообще зацепило? Я же воняю. Буквально. Хозяйственное мыло, ужасные духи и чуть-чуть дезинфекции из аптеки — этот коктейль работает как противопехотная мина для любого вампира. Он вздрогнул от запаха в первый день. Так что, выходит... дело вообще не в запахе. — Вот дерьмо, — выдыхаю я и прислоняюсь лбом к холодному металлу. Если он уже обращает внимание, уже пытается заговорить, уже не отходит, то что начнётся, если он когда-нибудь почувствует мой реальный запах? Настоящий. Тот, который вызывал у него жажду в оригинале. Тот, от которого он терял контроль. Я разложила всё по полочкам. Спланировала. Продумала. А он — подошёл. Спросил. Улыбнулся. И теперь я не могу понять: я уже на пути к провалу? Столовая встречает меня, как всегда, шумом, запахом жареного чего-то и тысячей взглядов, которые не обязательно направлены на меня, но всё равно ощущаются как иголки под кожей. Я беру поднос. Рис, какой-то неузнаваемый соус и маленькое яблоко. Проходя мимо столов, я замечаю, как несколько человек поворачивают головы слишком рано, чтобы это было случайно. И почти у всех на лицах — не вопрос, а наблюдение. Я сажусь к своим — Джессика уже жует что-то и говорит не в попадающей с жеванием интонации, Майк сразу выпрямляется, Эрик машет рукой. — Белла! — бодро говорит Джессика. — Как история? — Как обычно, — отвечаю. Диалог продолжается, но внутри — как будто натянут провод, который вибрирует от любого движения. Я чувствую её раньше, чем вижу. Элис появляется рядом так же, как в прошлый раз — внезапно, легко, беззвучно, и будто это не новинка, а старая традиция. — Привет! — говорит она весело. — Можно? — Конечно, — отвечаю, пряча реакцию за тоном. — У нас тут всё открыто. Даже для сверхлюдей. Она хихикает, садится. — Надеюсь, ты не про меня. Хотя я была бы не против официально числиться в реестре аномалий. — Слишком поздно, — говорю. — Я тебя уже туда записала. После вчерашнего. — В списке — «особо одарённая» или «опасная для общества»? — Там графа «непредсказуемая». Отдельным шрифтом. Она улыбается — довольная. И, как в прошлый раз, сразу начинает говорить. Как будто мы с ней не «знакомимся», а просто продолжаем старый, давно заведённый разговор. — А Майк, между прочим, говорил, что ты круто решаешь задачи по химии, — говорит она и смотрит на Майка так, будто проверяет, покраснеет ли он. Тот тут же тушуется: — Ну, просто я спросил у неё формулу… Она реально умная. — Это я уже поняла, — кивает Элис. — Осталось узнать, умеет ли она веселиться. — Веселиться? — переспрашиваю я. — В Форксе? — Вызов принят, — говорит она. — Я найду, где ты засмеёшься по-настоящему. Гарантия. Вот что она приносит. Она нарушает структуру дня — весело, уверенно, абсолютно не давая шанса сказать «нет». И пока все вокруг наблюдают за нами — я чувствую, как накатывает усталость. Не физическая. Тактическая. Потому что я всё рассчитала. Но не рассчитала ни на Элис. Ни на его взгляд, с другого конца столовой. — Эй, Белла, — говорит Майк, только я успеваю откусить яблоко, — а правда, что перелом челюсти может срастись криво, если не зафиксировать? Я чуть не поперхнулась. — Что? — Ну, просто у моего двоюродного брата была драка, — поясняет он с видом знатока. — Там что-то со скулой. И вот он говорил, что если не носить шину, то потом всё лицо перекосит. Это правда? Я смотрю на него. Он явно ожидал «мм, не знаю» или «фу, кровь». Но… увы. — Ну, смотри, — говорю я, отложив вилку. — Перелом челюсти может быть в разных местах — нижняя, верхняя, скуловая дуга. Если, скажем, это нижняя челюсть и смещение существенное, то, да, её фиксируют — обычно через интраоральные шины или мини-пластины. Без этого могут быть последствия: от неправильного прикуса до нарушения симметрии лица. А если речь про скулу, и особенно если пострадала глазница, там надо делать КТ, чтобы понять, нет ли компрессионного повреждения. В некоторых случаях вставляют титановую сетку… Я замолкаю, когда понимаю, что весь стол молчит. Майк с открытым ртом. Эрик застыл с вилкой в воздухе. Даже Джессика, готовая перебить любое слово, выглядит так, как будто её чуть не отключили от интернета. И только Элис сияет. — Вау, — говорит она. — Я думала, ты просто хорошо учишься. А ты, похоже, уже работаешь в госпитале? Я поднимаю бровь. — Просто интересуюсь. Хочется быть готовой, если у кого-нибудь что-нибудь вдруг… отклеится. Элис смеётся — не просто вежливо, а по-настоящему весело. — Это была самая потрясающая фраза за день. Белла, ты сокровище. — Спасибо, — говорю сухо. — Надеюсь, это не намёк на формалин и витрину. — Пока нет, — отвечает она. — Но если начнёшь читать лекции по неврологии — я принесу блокнот. Майк, наконец, оживает: — А ты, типа, хочешь стать врачом? Я киваю. — Да. — А я, — говорит он, — однажды порезал палец ножом для пиццы. Очень глубоко. Я смотрю на него. Он абсолютно серьёзен. Я молча возвращаюсь к своему яблоку. — Ну, у тебя есть шанс выжить, — говорю. — Пока ты не начал сам себе шить. Элис тихо смеётся, поднося стакан к губам. — Я обожаю эту школу, — шепчет она. — Вот просто обожаю. И в этот момент я понимаю: я переборщила. Я опять дала лишнего. После обеда я иду в кабинет биологии так, как идут на казнь: спокойно, молча, по расписанию — и при этом с уверенностью, что приговор уже подписан. Мной. Лично. Я переборщила. Ну конечно переборщила. Спасибо, рефлекс. Спасибо, медицинская профдеформация. Спасибо, Майк, с твоей дебильной челюстью и ножом для пиццы. Всё было ровно. Я держалась. Я молчала. Я шла по линии. А потом — бац, анатомия лицевых костей и титановая сетка. Теперь Элис считает меня своей новой любимой загадкой, а Эдвард, скорее всего, уже распланировал допрос с пристрастием. В коридоре, у шкафчика. Или у двери. Или прямо на уроке. Я даже не уверена, чего боюсь больше — того, что он снова спросит, или того, что я снова отвечу. Потому что — вот в чём ирония — он не делает ничего пугающего. Он просто смотрит. Просто слушает. Просто задаёт вопросы. И это — в сто раз хуже. Я захожу в кабинет чуть раньше, чем обычно. Меньше людей — меньше глаз. Может быть, я смогу проскользнуть, сесть, выдохнуть… Нет. Он уже там. Сидит на месте. Спокойный. Как будто ждал. Видит меня — и не отворачивается. Внутри у меня всё сжимается, но я сохраняю лицо. Я прохожу мимо, сажусь на своё место, аккуратно вытаскиваю тетрадь. Если я не смотрю — значит, ничего не происходит. Это мой внутренний протокол. Но я чувствую: он тоже не моргает. Он точно заговорит, а я точно не хочу отвечать. И всё равно отвечу, потому что уже однажды ответила, потому что тишина между нами — не защита. Она — приглашение. Я почти вхожу в ритм. Записала три предложения, не отвлеклась, не сгорела от взгляда с левого фланга. И в этот момент — катастрофа. — Мистер Бэннер, — бодро говорит Майк, — а Белла хотела бы ответить, просто она стесняется. Я поднимаю голову. Медленно. Глаза учителя — на мне. И, конечно же, вот он — взгляд Эдварда. — Правда? — спрашивает Бэннер, улыбаясь. — Белла, это правда? Майк кивает за меня. — Она очень хорошо объясняет. Мы говорили об этом на перемене. Про фотосинтез. Фотосинтез, Майк. Серьёзно? — Ну… — говорю я, и голос звучит куда спокойнее, чем я ожидала. — Смотря, какой именно вопрос. — Почему углекислый газ играет ключевую роль в процессе, — подсказывает учитель. Я делаю вдох. Очень медленный. И понимаю: выбора нет. Хочешь не выделяться — не носи чужую жизнь. — Потому что он — источник углерода. А именно углерод входит в состав глюкозы, синтезируемой в ходе цикла Кальвина. Если убрать углекислый газ, растение не сможет производить сахар — а значит, потеряет главный источник энергии и строительный материал. Ну, и к тому же, фотосинтез с самого начала был адаптацией под атмосферу с избытком углекислого газа… эволюционно. Молчание. Бэннер улыбается шире. — Прекрасно. Очень развёрнуто. Спасибо. Я киваю. Сажусь тише, чем встаю. Ручка чуть дрожит в пальцах. Не от волнения. От злости. На себя. На Майка. На чёртов цикл Кальвина. ***Эдвард*** Я не ожидал этого. Вообще. Белла Свон — тихая, спокойная, сдержанная — вдруг спокойно, без лишних пауз, без колебаний выдает ответ, который по уровню мог бы прозвучать на студенческом семинаре. И звучит он не как зубрёжка. А как понимание. Чётко и уверенно. И даже не особо стараясь кого-то впечатлить. Я поворачиваю голову и смотрю. Она садится обратно, спокойно, как будто ничего особенного не сказала. Но я — поражён. Ни в одной мысли вокруг меня нет объяснения. Майк гордится собой, как будто лично её вызвал на сцену. Джессика негодует, но сама не понимает почему. Учитель в восторге. Но все видят только «умную новенькую». Я наклоняюсь чуть ближе. Строю вопрос, будто бы по теме — в рамках обсуждаемого. — Ты хорошо знаешь физиологию растений? Она поворачивается ко мне. Медленно. С небольшим напряжением — как будто заранее готова к ловушке. — Достаточно, — говорит она. — Для школьной программы. Голос спокоен. Но я улавливаю нечто под ним. Защитный слой. Оборонительный рефлекс. — Просто ты очень точно объяснила, — продолжаю я. — Ты где-то уже изучала это глубже? — Немного, — отвечает она. — У меня была свободная программа в Аризоне. Мы углублённо проходили химию и биологию. Я просто… люблю, когда всё по полочкам. — Это редко, — говорю я. — Большинство людей боятся биологии. Особенно, если в ней больше трёх терминов. Она чуть улыбается. Не широко — почти незаметно. — Термины хотя бы не врут. Я чувствую, как внутри появляется странное ощущение. Тепло. Тихое. Почти… личное. Я не могу сдержаться. То, как она ответила про фотосинтез — это одно. То, как она смотрит, говорит, как будто мыслит глубже, чем нужно для этой школы, — другое. И я хочу проверить. Тихо. Осторожно. Просто... понять. — А ты только в биологии разбираешься? — спрашиваю. — Или и в медицине тоже? Она поворачивается ко мне — чуть внимательнее, чем раньше. Я не чувствую настороженности. Больше — любопытства. — Зависит от вопроса, — отвечает она. — Хорошо, — говорю, подбирая слова, как будто они имеют значение. — Ты бы стала использовать антибиотики при вирусной инфекции? На её лице мелькает реакция. Лёгкая, почти ироничная. — Только если хочется угробить микрофлору и поспособствовать устойчивости к препаратам, — отвечает она. — При вирусах они бесполезны. Разве что есть риск бактериальных осложнений, но тогда — другой подход, другие препараты. Лучше ждать подтверждённой симптоматики и анализов, чем стрелять по воробьям из гаубицы. Я... замираю. — А как ты относишься к идее использовать фекальную трансплантацию при устойчивых инфекциях? — спрашиваю, подстраиваясь под тон обсуждения. Она чуть приподнимает бровь, но не морщится, не уходит в неловкость. Наоборот — глаза загораются. — Если речь идёт о клостридиях — оправданно. Особенно после неудачных курсов антибиотиков. Риски, конечно, есть — передача патогенов, непредсказуемость результата, но по сравнению с альтернативами... Она делает короткую паузу. — Если пациент между постоянной диареей и пересадкой микробиома выбирает второе — я понимаю. Я улыбаюсь — не осознанно. Просто… реакция. — А как ты относишься к самоделкам? Люди, которые проводят это дома? Она качает головой. — Это уже лотерея с завязанными глазами. Без бактериального анализа — это не лечение, а издевательство. Я сдерживаю смешок. Она говорит ровно, но с оттенком — как будто сто раз уже объясняла это кому-то упрямому. — А инсулинорезистентность? Ты бы начала с метформина или поведенческой коррекции? — Зависит от мотивации пациента. Если уровень глюкозы критичен — метформин. Если граничное состояние, и человек готов работать — поведенческая терапия, питание, физнагрузка. Но всё это — при наблюдении врача. Мы проболтали так почти весь урок. В какой-то момент я уловил, как Бэннер отложил маркер, сел на край стола и… просто слушал. Сначала — с приподнятой бровью, потом — с выражением тихого восхищения. Он даже пару раз кивнул, будто соглашаясь, но не вмешался ни разу. Остальной класс в какой-то момент затих. Не потому что было интересно, а скорее потому, что было непривычно. Двое учеников, обсуждающих микробиоту, инсулин, поведенческую терапию при этом не спорят, не рисуются, а просто разговаривают. И это завораживало. Я продолжал спрашивать. Она — продолжала отвечать. Спокойно, ровно, будто мы не в душной школьной аудитории, а в каком-то своём, отдельном пространстве, куда не пробивается ничего постороннего. Я не слышал чужих мыслей. Не следил за временем. Только её голос. Только ответы. ***Белла*** Дура. Дура. Дура. Звонок прозвенел — и меня ударило. Не звуком, а осознанием. Я вышла из кабинета, как на ватных ногах. Дверь закрылась за спиной — и внутри всё покатилось. Ты. Проклятая. Дура. Ты не просто разговаривала. Ты забылась. Ты сидела там и обсуждала клинические кейсы, как будто всё нормально. Как будто это кафедра, а не средняя школа. Как будто он — не Каллен, а… просто кто-то, кто может понять. Я шла по коридору, чувствуя, как кожа зудит от переизбытка эмоций. Пальцы дрожат, будто я только что поставила кому-то капельницу. Я почти пробормотала: «пульс стабилен, давление — чёрт, где давление». Что я несу. Я остановилась у шкафчика, прислонилась лбом к металлу. — Дура, — выдохнула я уже шёпотом. — Что ты устроила, а? Ты не просто влезла в разговор с хищником, ты втянулась. Ты наслаждалась. Это последнее и бесит больше всего. Мне было интересно. Он не задавал глупых вопросов. Не перебивал. Не пытался перетянуть на себя внимание. Он слушал и спрашивал по делу. И я, как кретин с учёной степенью, забыла, кто я, где я, и зачем вообще мылась хозяйственным мылом сегодня утром. Я прижала кулак к губам. Просто чтобы не выругаться вслух. Он смотрел, когда я говорила. Не как на подозреваемую. Не как на жертву. А как на… равную. После биологии я просто исчезла. Не буквально, конечно. Но внутри я провалилась в режим «тени». Никаких взглядов. Никаких реплик. Только минимальные реакции. Тетрадь и ручка. Спина ровная. Лицо без выражения. На литературе я кивала, когда нужно было кивать. На математике решала уравнения автоматически, без мысли. На физике делала вид, что записываю, но писала одно и то же слово три раза подряд. Залечь. На. Дно. Я боялась, что снова пересеку взгляд с ним. Боялась, что снова подсядет Элис. Боялась… что кто-то заговорит. Я больше всего боялась самой себя. Поэтому я молчала целый день и это почти сработало. Почти. Когда последний урок закончился, я направилась к стоянке, мечтая просто сесть в машину, включить радио и доехать до дома на автопилоте, а потом — под душ, в тишину, и стереть с себя этот день до основания. Но нет. Она ждала у машины. Прислонившись к соседнему «Форду», руки скрещены, выражение лица — как у того, кто не пришёл поговорить. А пришёл предъявить. — Белла, — сказала Джессика, почти дружелюбно. — Привет. — Привет, — отозвалась я, уже зная, что сейчас будет что-то не то. — Ты сегодня... ну, классно выступила на биологии. Как будто у тебя там была мини-конференция. С Калленом. Я молчу. Жду. — Я просто удивилась, — продолжает она. — Он никогда ни с кем не разговаривает. Никогда. Ни с кем. Тон стал более плоским. Слова — аккуратными, как остро отточенный карандаш. — Ну, не знаю, — пожимаю плечами. — Он просто спросил что-то. Я ответила. — Да, да, конечно, — говорит она быстро. — Просто забавно, правда? Всю жизнь он ведёт себя как призрак, а потом — хоп — начинает обсуждать с новой девочкой бактерии. Я вздыхаю. — Думаю, ему стало интересно из-за темы. Не из-за меня. Джессика улыбается, но глаза не смеются. — Может быть. А может — ему просто нравятся умные. Или... другие. Знаешь, такие, с таинственным прошлым. Из Аризоны. С уверенным голосом и ответами для учителя. Пауза. В ней — всё. Её обида, её уязвлённость, её горечь. Потому что он не сказал ей ни слова. А мне сказал. Я понимаю, но от этого злюсь ещё больше. — Я правда не знаю, что у него в голове, — говорю спокойно. — Он почти ничего не показывает. — Да уж, — отзывается она. — Ты не поверишь, я знаю. И вот теперь она смотрит в глаза. Впервые. Без фальши. Коротко. Колко. Обидно. — Ладно, — кивает она. — Удачи. И разворачивается, уходя по стоянке, подкидывая волосы через плечо — демонстративно, будто это репетиция фильма о том, кого недооценили. А я стою у машины и сжимаю ключи в руке. И чувство — как будто только что проиграла спор, в который даже не вступала.