Вне стерильности

Когда я проснулась, первым делом — проверила живот. Нет ли тошноты, слабости, головокружения. Чисто профессионально, без паники. Тело вело себя нормально — и это уже было победой. Я снова намылась обычным мылом — не слишком благоухающим, но хотя бы своим. Без попыток химической обороны. Вчерашний день отнял силы, а прятаться от возможного вампира и одновременно спасать возможных отравившихся — это, как выяснилось, та ещё комбинация. Усталость оседала в теле вязкой массой, как будто я бегала по сменам в приёмнике, только без халата и с домашкой в рюкзаке. Пока машина тряслась по утренней дороге к школе, я смотрела в окно и считала. Пять человек с лёгкими симптомами. Один — госпитализирован. Джессика жаловалась, Эрик хрипел, Майк выглядел так, будто ему снился кошмар, где его тошнит прямо на школьный автобус. И все — абсолютно все — отмахнулись. Ни карантина, ни локального расследования, ни даже упоминания санитарной проверки. Словно это нормально — школьники массово травятся, и город пожимает плечами. Это раздражало. Не пугало — я давно прошла ту точку, где врачи позволяли себе роскошь пугаться. Именно раздражало. Эта вялая, провинциальная инерция. На секунду представила себе, как выглядела бы Белла, если бы она действительно была той, кем должна была быть. Смущённая, тихая, с книжкой в руке и полным отсутствием комментариев по поводу инфекционных заболеваний. Та, которую никто не заподозрил бы в способности удержать чужой пульс и не паниковать при виде судорог. Школа возникла за поворотом, как и всегда — влажная, серая, слегка перекошенная под тяжестью сосен и утреннего тумана. Я выдохнула, натянула капюшон куртки и принудительно вернула себе выражение лица «абсолютной нормальности». Я свернула на парковку, мельком пробежалась взглядом по рядам машин — и, сама того не желая, задержалась на пустом месте, где раньше всегда стояла серебристая «Вольво». Пусто. И тут же — в голове, как кость в горле — всплыла мысль: Он не вернулся. Пока. На химии было душно. Слишком много тел, слишком мало воздуха, и лампы гудели так, будто хотели сорвать урок сами. Я отстранённо копировала в тетрадь уравнение реакции, не вникая. Всё это — занавес. Пустая оболочка. В голове снова и снова возвращался диалог с Карлайлом, его взгляд, его слова. А потом — абсолютная тишина. Пока я обдумывала, как долго можно поддерживать маску, слева что-то заскрежетало — и не бумага, не ручка, не стул. — Эй, с ним что-то не так, — сказал кто-то, полувскрик, полушёпот, нервный и острый. Сначала я подумала, что он просто кашлянул. Глухо, сдавленно, как если бы поперхнулся. Но затем — наклон вперёд, судорожное движение плеч, и звук, который невозможно перепутать: рвота. Не первая. И, судя по позе, не последняя. Я отреагировала раньше, чем все остальные. Не потому что хотела — потому что организм сработал быстрее головы. Поднялась, обогнула ряд, рухнула на колени рядом. Парень — Алан, кажется, так его зовут — судорожно сжимал живот, лицо перекошено, слюна смешана с остатками пищи, дыхание сбито. Рвота уже не приносила облегчения, только ослабляла. — Отойдите, — сказала я, не повышая голоса, но с тем тоном, который в приёмных узнают сразу. — Кто-нибудь, принесите воды. И найдите учителя. Пауза. Никто не двигается. — Сейчас! — бросила я через плечо. Майк метнулся к раковине. Джессика побежала к двери. Пока он сотрясался от очередного спазма, я оттянула воротник его футболки, проверяя пульс — поверхностный, скачущий. Температура — высокая. Кожа бледная, липкая. Классика. — Это отравление, — говорю уже вслух. — У него сильная интоксикация, возможно, с гиперреакцией. Надо срочно прекратить дегидратацию. Майк подаёт воду. Я полощу парню рот, не давая глотать — он не в состоянии, мышцы горла не работают как надо. Он снова сгибается, и я придерживаю его за плечи. — Не давайте ему завалиться на спину, — обращаюсь к Эрику, который оказался ближе. — Поддержи. Просто стой, не бойся. Эрик, побелев, кивает и аккуратно держит Алана под локти. — Где медсестра? — спрашиваю, глядя на учителя, который, кажется, отмер. — Она… в другом крыле, с другим учеником… — лепечет он, и я закусываю губу. Разумеется. Потому что, конечно же, всё происходит именно тогда, когда никто не может помочь. Я быстро осматриваю сумку парня, нахожу телефон — вызываю скорую. Кратко, чётко, без объяснений: «Симптомы тяжёлого пищевого отравления. Потеря жидкости, учащённый пульс, неконтролируемая рвота. Нужна помощь — срочно». Диспетчер даже не задаёт лишних вопросов. Кто-то уже звонил. Я вытираю лицо парня салфеткой, которую протягивает кто-то из девочек, и сажусь, оставаясь рядом. Он уже не рвёт — но взгляд блуждает, сознание уходит. Нужно его удержать. Голос. Спокойный. Ровный. — Эй. Алан. Ты меня слышишь? Всё будет хорошо. Ты в безопасности. Мы тебя держим. Пальцы дрожат. Мышцы ноют. Я не чувствую ног. Но я больше не Белла Свон из Аризоны. Я — человек, который умеет держать на руках чужую смерть, не давая ей шагнуть вперёд. Я ещё не отошла. Мир вокруг сдвинулся, словно линза перекосилась. Я стояла у стены, стараясь не упасть в эту чертову пульсирующую пустоту, когда дверь класса распахнулась с такой силой, что стекло задребезжало. — БЕЛЛА! — закричала Джессика, с лицом белым, как мел. — В кабинете литературы! Там… Девин! Он просто… начал задыхаться и держится за живот, как будто ему режут изнутри! Никто ничего не понимает! Они просто… они все смотрят! На секунду я просто смотрела на неё. Рот открыт, глаза полны слёз, паника проедает голос. Она вся дрожит. Это уже не просто испуг — это крик о помощи. Не просто тревога — это последняя надежда, адресованная мне. Потому что я уже нарушила правила. Уже показала, что знаю, что делать. — Где он сидит? — выдохнула я. — Второй этаж! Правый конец! — всхлипывает она, хватая меня за запястье. — Белла, пожалуйста, они просто стоят! Никто не двигается! Я кивнула и побежала. Лестница ударила по коленям, сердце грохотало в висках. Я неслась по коридору, как в дурном сне из интернатуры: один пострадавший, второй, медперсонала нет, все вокруг — масса непонимания, страха, шума. На бегу я сняла резинку с запястья и стянула волосы. Автоматизм. Дежурный жест. Врач — включён. Дверь в кабинет открыта, и я влетаю внутрь, как буря. Парень — высокий, плечистый, из тех, что всегда громко смеются на переменах — сидит сгорбившись, руки сжаты на животе, лицо пепельное, лоб в поту. Рядом учитель, испуганный, беспомощный. — У него те же симптомы! — шепчет кто-то. — Как у того парня! Как у остальных! — Девин, слышишь меня? Я Белла. Всё нормально. Я помогу, — говорю чётко, опускаясь на корточки. Пульс нестабильный, кожа липкая, живот твёрдый, подрагивающий — начинается мышечный спазм. Дыхание хриплое, неполное. Он выдавливает из себя «больно» — и всё. Остальное — не слова, а звуки. — Он пил воду? Ел что-то сегодня? Учитель мигает. — Я… не знаю… — Найдите, кто с ним завтракал. Кто с ним сидел на перемене, — говорю твёрдо. — И вызовите, чёрт возьми, скорую. Ещё раз. Скажите — ухудшение. Потенциальное массовое отравление. У меня под рукой только школьная аптечка — без нужного. Только перчатки, стерильные салфетки и градусник. Я меряю температуру — 39,2. Организм уже сходит с ума. Пытаюсь охладить — тряпку с водой на лоб, шею. Держу его за плечо, смотрю в глаза, не даю ему уйти. — Ещё немного. Потерпи. Мы держим тебя. Я здесь. И в этот момент я понимаю, что больше не могу прятаться за школьной формой и улыбками. Потому что я — единственный взрослый в этой комнате. Потому что всё это на самом деле серьёзно. Потому что, если я не сделаю это — никто не сделает. Я не помню, как дошла до учительской. Кажется, в какой-то момент кто-то держал меня за плечо, кто-то что-то объяснял, подсовывал бумажный стаканчик с водой, предлагал сесть. Времени не было. Мыслей — тоже. Только обрывки: жар кожи под ладонями, крик Джессики, лицо Алана, рвущиеся через голос связки Девина, и собственное дыхание — слишком частое, чтобы называться спокойным. Потом — школьный звонок. Преждевременный. Потом — громкоговоритель. Голос директора, глухой, срывающийся. «Уважаемые ученики, по решению окружной санитарной службы школа временно закрывается на карантин. Вас попросят немедленно покинуть здание. Ученики, нуждающиеся в медицинской помощи, будут переданы под надзор…» А дальше я просто сидела в коридоре, прислонившись к шкафчикам, когда подошла заместитель директора — женщина с лицом, в котором тревога вступала в бой с чувством вины. — Белла, — сказала она. — Мы знаем, что ты… умеешь. Нам сообщили из больницы. Медсестра слышала, что ты всё сделала правильно. И с Аланом, и с Девином. Я молчала. Слова не шли. Только кивнула. Она опустилась на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз. — Мы не просим. Но… В клинике сейчас некому работать. Два терапевта на весь поток. Дети продолжают поступать. Если ты сможешь хотя бы быть рядом, помогать — мы будем признательны. Мне не нужно было объяснять. Я уже знала — как только увидела эти симптомы, как только почувствовала запах ацетона в выдохе Девина. Это не ерунда. Это системное. Это может закончиться плохо — для кого-то фатально. Я поднялась. — Я поеду. — Я дам тебе сопровождающего, — добавила она быстро. — Один из местных фельдшеров сейчас приезжает. — Не нужно, — отрезала я. — Только потеряем время. Мы вышли через чёрный вход, мимо автомобилей, мимо стоящих в растерянности родителей, мимо гудящих тревожно машин «скорой». Мир снова стал резким, шумным, несфокусированным. Я не чувствовала ног, но двигалась. Потому что иначе — нельзя. Сзади кто-то выкрикнул моё имя. Я не обернулась. В приёмном покое царил тот самый шум, который я не могла забыть, даже спустя десятки лет. Только на этот раз — он казался игрушечным, уменьшенной копией того, что я знала: меньше людей, меньше пространства, меньше ресурсов. Но беда была настоящая. Дети лежали на раскладушках. Подростки сидели на полу с капельницами, держась за животы. Один мальчишка стонал на каталке, блуждая глазами по потолку. Медсестра с потными висками пыталась одновременно заполнять карты и ловить падающий градусник. За регистратурой кричали. Врачей — не хватало. Даже не на одного — на пятерых. — Это она? — спросил кто-то. — Та, из школы? Я не ответила. Просто взяла перчатки со стола. Надела. Увидела гематомный налёт на губах у девочки лет двенадцати и поняла, что это уже почки. Нельзя медлить. — Где анализы? — спросила я у ближайшей медсестры. — Ты кто? — Помогающий. Где бланки? Моя интонация не вызвала вопросов. Через пять минут я уже стояла у кровати, измеряя давление, сверяясь с карточкой. Через десять — подключала капельницу, отдавала распоряжения санитару. Через двадцать — указывала, кого срочно в лабораторию, кого изолировать, у кого срочный натрий. А потом, в коридоре, между палатами, когда я опустилась на секунду на стул и попыталась сделать глоток воды, из боковой двери вышел Карлайл Каллен. Сумка на плече, перчатки в руке. Его лицо — каменное. Он смотрел на меня долго, я тоже не отвела глаз. — Ты должна была уйти, — добавил он. — Ты слишком молода, и это не твоё время. Но ты осталась. — Потому что никто другой не остался, — просто ответила я. Карлайл кивнул, снял пальто, надел халат и пошёл за мной вглубь отделения. Работать с Карлайлом Калленом — это как держать скальпель в идеально выверенной руке: не дрогнет, не собьётся, не пойдёт на компромисс. Он не спрашивал, откуда я знаю протоколы — он просто сверялся со мной взглядом, ловил темп, подстраивался, если я шла быстрее, и не мешал, когда я брала инициативу. В инфекционной палате номер четыре — девочка с гипертермией и спутавшимся сознанием. Он поддерживал её руку, пока я ставила катетер. Я — диктовала дозировку, он — кивал и шептал: «Есть». В приёмной — мальчик с судорогами. Я держала язык шпателем, он ставил укол. Всё — как по учебнику. Только я была ещё подростком. А он — вампир с невообразимым стажем. И ни один из нас этого больше не считал важным. — Когда ты поняла, что это не случайность? — спросил он между двумя палатами, пока мы дезинфицировали руки. — Когда рвота перешла в судороги. У одного. Потом — у второго. Это не совпадение. Это паттерн. Он кивнул. — Я тоже. У первого пациента в больнице симптомы были слабы, но… теперь видно. Это развивается. Мы почти не говорили. Слова мешали. Нам обоим хватало знаний, чтобы не объяснять. В какой-то момент я заметила, что он следит за мной. Не навязчиво, но сосредоточенно. — Ты хорошо справляешься, Белла, — сказал он, — сегодня ты будешь моим ассистентом. Не учеником. Не девочкой из школы. Плечом рядом. — Уже третий час, как я им стала, — тихо ответила я. — Просто не оформляла должность. Он усмехнулся — почти по-человечески. И мы снова пошли по палатам. ***Эдвард*** Я стоял на крыше противоположного здания, выше окон приёмного. Сквозь стекло в палате мелькала её фигура — маска, перчатки, волосы стянуты назад. Она двигалась быстро и точно, как и положено врачу. Только ей не положено. Она — не должна. Она — должна сидеть дома, за запертой дверью, в полной изоляции от этой болезни, от этого города, от всего, что может сделать ей больно. Но вместо этого она — здесь. Я сжал перила так, что они заскрипели под пальцами. Металл жаловался, но я не отпускал. — Что ты творишь, Белла, — выдохнул я сквозь зубы. — Что ты, чёрт возьми, творишь. Я не мог слышать её мыслей и от этого сгорал медленнее, но сильнее. Не знал, почему она осталась. Почему пошла туда. Почему не испугалась. Хотя, нет. Я знал. Я видел, как она смотрела на больных, как не отводила глаз от дрожащих рук и бледных губ. Она была врачом. Это ее призвание, но это не оправдание. — Она человек, — напомнил я себе. — Слабый. Уязвимый. Она может заразиться, может не выдержать, может умереть. И он — Карлайл — должен был это понять. Он должен был выгнать её, отправить домой, закрыть все двери, сказать «нет» и вколотить это «нет» ей в сознание, как делал со всеми нами, когда ставки становились слишком высоки. А он взял халат и пустил её в самый центр. Я рванулся вниз с крыши, как сорвавшийся трос. Через секунду был в холле, у лестницы, но не пошёл дальше.Потому что знал: если увижу — не смогу сказать ничего, кроме крика. Карлайл вышел в коридор в тот момент, когда я уже стоял у стеклянной перегородки. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Это злило ещё больше. — Ты должен был её остановить, — сказал я тихо. Он повернулся. — Она спасла двух человек ещё до того, как я успел добраться до больницы. Ты бы смог её выгнать? — Да. Я соврал. Он понял. — Она не обычная девочка, Эдвард. Ты это знаешь. — Именно поэтому она не должна здесь быть. Он посмотрел на меня с усталостью, которой я не видел в нём уже много лет. — А может, именно поэтому она здесь и нужна. Я стоял у стеклянной перегородки и наблюдал, как она вытирает лоб рукавом халата, даже не замечая крови на перчатках. Взяла из рук санитарки новый шприц, кивнула, повернулась к следующей койке — и снова ушла в ритм, в поток, в бой. Это был не театр. Не бравада. Она знала, что делала. Я сжал пальцы в кулак. Я должен быть рядом, помочь, но кровь на ее руках, а если она пораниться. черт. — Она же ребёнок, — сказал я вслух. — Чёрт, Белла, тебе семнадцать. Почему ты там? Я не слышал её мыслей — как всегда. Но теперь, наблюдая, видел каждое движение, каждый микрожест. Уверенность. Сосредоточенность. Усталость, которую она даже не пыталась скрывать. Карлайл посмотрел спокойно. — Я знал, что она справится. — Она должна быть дома, — процедил я. — Это не её место. — Она сама выбрала. И, Эдвард… — он вздохнул, — тебе не обязательно всё время решать, что лучше для других, — после недолгой паузы он добавил, — ты можешь не беспокоиться на счет запаха Беллы сегодня и спокойно выйти к ней позже. Она будет пахнуть больницей. Я отвернулся, чтобы не сказать лишнего. Я злился. Потому что он был прав. Потому что мне нечего было возразить. Потому что Белла — подросток. Потому что она хрупкая. Потому что она пахнет так, что мне трудно дышать. И при этом она не боится стоять в центре эпидемии. Что бы это ни значило — это значило слишком много. ***Белла*** Я вышла из больницы, не совсем идя — скорее, выплывая в вязком мареве усталости, тяжести и чужих запахов. Мир за дверью оказался тише, но не легче. Свет выцвел, воздух стал резче, а пальцы дрожали даже сквозь ткань куртки, которую я накинула, пока ещё была в состоянии думать о температуре. Машин не было. Голосов — тоже. Только мои шаги, мои мысли и глухой звон в висках. Я не была уверена, что доберусь до дома. На самом деле я не была уверена, что не сяду прямо здесь, на бетонное крыльцо, и не останусь в немом ступоре до утра. — Ты дрожишь, — сказал кто-то рядом. Я обернулась — не удивлённо, не испуганно, просто с опозданием. Голос был слишком знакомым, чтобы в него не поверить. Он стоял в полумраке, почти сливаясь с ним — тень, созданная из золота и мрамора, слишком резкий для больничного двора, слишком нереальный, чтобы быть частью этого вечера. Эдвард. — Всё в порядке, — сказала я. Или попыталась сказать. Голос предал. Получилось хрипло, тускло. Он не спорил. Только подошёл ближе и снял с себя куртку — сухую, тёплую, как будто специально для меня. Я не сопротивлялась. Даже не подумала. Просто позволила ему набросить её на плечи. — Ты не должен был сюда приходить, — сказала я тихо. — Здесь инфекция. Риск. — Я не заболею, — ответил он просто. Я усмехнулась, не глядя. — Это не значит, что тебе стоит быть здесь. — Это не значит, что я уйду, — парировал он. На мгновение между нами повисла тишина. Он стоял чуть ближе, чем было принято. Смотрел не на лицо, а чуть ниже — на руки, что всё ещё дрожали. Я убрала их в карманы, как ребёнок, уличённый в краже. — Зачем ты пришёл? — спросила я. — Чтобы убедиться, что ты жива. Я хотела ответить что-то остроумное. Что-то колкое. Может быть, даже ядовитое. Но во мне не осталось ни колкостей, ни яда. — Пока да, — только и сказала я. Он не ушёл. Не торопился. Просто стоял рядом. Не защищал, не укрывал, не объяснял. — Ты часто приходишь под конец, чтобы сказать что-то загадочное и молча уйти? — спросила я, не поворачивая головы. Он тихо выдохнул — почти насмешливо. — Нет. Обычно я стараюсь не попадать в ситуации, в которых мне нечего сказать. — А сейчас? — Сейчас слишком много, что можно сказать. Но всё кажется не тем. Я посмотрела на него. На этот раз — в упор. Он выглядел… странно. Слишком живым. Слишком земным. И в то же время будто бы вне этого вечера, вне больницы, вне города. — Тогда просто скажи, что ты думаешь, — произнесла я, не ожидая, что он послушается. — Я думаю, что ты идиотка, — сказал он спокойно. — Храбрая. Способная. Но идиотка. Я рассмеялась — не потому что это было смешно, а потому что усталость сделала меня легкой на подъем. — Ну, это лучше, чем «прекрасная загадка». — Не торопись, — ответил он. — Ты всё ещё можешь стать ей. Хотя лично я пока склоняюсь к «ходячей головной боли». — Как мило. Прямо романтика на задворках реанимации. Он чуть наклонил голову. Словно рассматривал. Или пытался понять, где у меня заканчивается язвительность и начинается настоящая я. — Ты ведь знала, что это риск. Что это может кончиться плохо. И всё равно пошла. — Потому что не могла иначе, — сказала я, пожимая плечами. — Когда знаешь, что можешь сделать хоть что-то — становится невыносимо сидеть сложа руки. Он кивнул. — Мой отец сказал то же самое. — И ты всё ещё считаешь, что мы оба неправы? — Нет, — выдохнул он. — Я просто… не привык бояться за кого-то. Эти слова повисли в воздухе, как пепел после пожара. Я не знала, что ответить. Не потому, что не поняла. А потому, что слишком устала, чтобы с этим бороться. — Знаешь, — сказала я после паузы. — Это всё очень странно. Ещё неделю назад я думала, что самая большая проблема в моей жизни — это местная столовая. — А теперь? — А теперь я в твоей куртке, посреди ночи, после смены в больнице, и слушаю, как ты обвиняешь меня в том, что я себя не берегу. И знаешь, что самое странное? Он ждал, я улыбнулась. — Мне это даже приятно.