Ты уже в шаге

Я едва помнила, как мы доехали. Шаг за шагом, кадр за кадром — как будто тело двигалось само, а сознание плелось сзади, хромая. Эдвард остановился у поворота и ничего не сказал — просто кивнул. И я ушла. Без драм, без сцен, без взгляда через плечо. Свет в окне дома, конечно, горел. Я почувствовала это ещё до того, как увидела. Свет был в воздухе, в тревоге, в подложечном страхе, который не отпускал с самого двора больницы. Я не успела вставить ключ в замок. Дверь распахнулась, как в плохом сериале. — Где ты была?! — голос Чарли сорвался, словно держался весь день, а теперь просто не выдержал. Я стояла на пороге, в халате с чужими пятнами, в обуви, которая давно сбилась на пятках, с лицом цвета стен. — В больнице, — сказала я. Просто. Без эмоций. Без права на них. — Я знаю, — выдохнул он, сжимая кулаки у бёдер. — Мне позвонил Карлайл. Сказал, что ты… что ты ПОМОГАЛА?! Белла, ты вообще понимаешь, ЧТО ты… Он осёкся, потому что увидел. Мои руки. Мои глаза. Всё остальное. Его злость сломалась на середине, рассыпалась о собственный страх. — Я не знала, что ты так напугаешься, — прошептала я. — Напугаюсь?! Я думал… думал… — он зажмурился, будто пытался прогнать что-то слишком страшное, чтобы его произносить. — Всё нормально, — попыталась я сказать. Но голос мой был деревянным, и прозвучало это скорее как ложь. — Ты еще не врач, Белла! Ты не обязана там быть! — Он говорил громко, но не кричал. Это было хуже. Потому что в этом тоне он звучал не как шериф. А как отец. — Там не было кому, — ответила я. — Медсестра была занята, второй не было. Кто-то должен был что-то делать. — И ты решила, что это должна быть ты?! — А кто ещё, папа? Я видела мальчишку, который захлёбывается собственной рвотой, пока все бегают в панике! Я знала, как действовать. У меня просто не было выбора. — Всегда есть выбор! — почти прошептал он. — Оставаться в живых — это тоже выбор. Я посмотрела на него. Впервые за всё время — по-настоящему. Не как уставшая дочь. А как… я не знаю. Может, как равная. И он отшатнулся, самую малость. — Ты мне нужна, — сказал он. — Я не справлюсь, если с тобой что-то случится. Я кивнула. И всё, что могла сказать в ответ, было: — Я знаю. Правда. Он открыл было рот — и закрыл. А потом просто подошёл, обнял меня и не отпускал. Минуту. Две. Пока я не перестала дрожать. Или хотя бы — не стала дрожать меньше. Первые два дня были похожи друг на друга, как шприцы в подносе — стерильные, одноразовые, нужные. Я ехала в больницу с утра, возвращалась, когда руки уже не разгибались, и каждый раз говорила Чарли, что всё в порядке, даже когда одежда пахла антисептиками, а глаза жгло, будто я по литру проглотила через ресницы. Я не думала. Не рефлексировала. Просто делала. Делала, потому что кто-то должен был. Потому что кто-то плакал. Кто-то дышал хрипло. Кто-то вырывался из рук. Карлайл иногда появлялся и кивал. Не как врач — как союзник. Он больше не смотрел на меня, как на школьницу. Он не говорил «не переусердствуй» — он говорил «тебе доверяют», и от этого было только тяжелее не ломаться. Эдварда не было. Я думала, он исчез. Уехал. Решил, что проще — не смотреть. И в какой-то мере это было облегчением. А потом на третий день, в обед, когда я торопилась из одного крыла в другое с контейнером для анализов, он стоял у стойки медсестры. Я прошла мимо. Притворилась, что не заметила. Потому что не знала, что сказать. Потому что он был слишком неподходящим в этом месте. Слишком гладкий, безупречный, сухой — как снежная скульптура посреди лазарета. А на четвёртый день он уже держал дверь в инфекционную палату, пока я заносила каталку. А на пятый — ассистировал Карлайлу во время процедуры, и взгляд его, отстранённый и спокойный, всё время цеплялся за меня в отражениях приборов и металле инструментов. Он не говорил. Не мешал. Не вмешивался. Просто — был. А это, почему-то, оказалось самым странным. ***Эдвард*** Я не должен был приходить. Уже не ребёнок, чтобы шпионить через окна. Уже не идиот, чтобы думать, будто это решит хоть что-то. И всё же я стоял на верхней ветке старой ели, как последний безумец. Дом шерифа Свона казался таким же тихим, как всегда. Свет в комнате Беллы горел тускло. И я знал — она вернулась меньше часа назад. Карлайл рассказал. Сдержанно. Профессионально. Без лишних оценок. «Она знает, что делает, Эдвард», — сказал он, будто это должно было меня успокоить. Нет, не успокоило. Напротив, сделало хуже. Когда она пришла в больницу второй раз, я думал, что это — случайность. Порыв. Глупость. Но потом… она вошла в поток так, будто прошла ординатуру. И я больше не мог отмахиваться от этого как от подростковой горячки. Сейчас она сидела на полу, прислонившись к кровати, всё ещё в толстовке, с растрёпанными волосами. Рядом — пустая чашка, плед, скомканный на плечах, как броня. Она не плакала и не двигалась. Только смотрела в одну точку — в темноту, как будто там было что-то, что могло объяснить всё, чего я не понимал. Её пульс был медленным. Слишком. Не из-за сна — из-за истощения. Она была на пределе, и тело её знало это. Но она всё равно держалась — по какой-то безумной логике, которой, как я понял, не смогу понять. Пока. Когда она заснула, я знал, что должен уйти, но вместо этого соскользнул с ветки на карниз. Тихо и осторожно, почти бесшумно. Окно было приоткрыто — снаружи был тёплый, влажный воздух. Она, похоже, не переносила духоту. Я вдохнул. Запах был едва уловим — не потому что исчез, а потому что я держал его на вытянутой руке. Как яд, который сам решил принять в микродозах. Я протиснулся внутрь. Одна ступня — ковёр. Вторая — тень от комода. Она не пошевелилась. Сон был глубоким. Я подошёл ближе. Всего на шаг, потом ещё один. И запах обрушился. Он был сложным, ядовитым, насыщенным. Но не тем, каким был в школе. Еще острее, еще чище. Я встал, не двигаясь. От того, что инстинкт кричал: «бери», а всё остальное внутри меня — «стой». Она дышала медленно, прерывисто. Плечи подрагивали в ритме сна, как будто даже во сне она не до конца расслаблялась. Я видел, как тень от ресниц дрожит на щеке. Я остался. Минуту. Две. Это было мучение, но это было необходимо, чтобы я смог быть рядом. Если я преодолею этот волшебный запах, то смогу преодолеть все. И сейчас — это была моя тренировка. ***Карлайл*** У каждого врача бывают моменты, когда он наблюдает — и не вмешивается. Не из равнодушия. Из необходимости, из чувства меры. Я привык к этому, годы научили. Но смотреть, как работает Белла, — это что-то совсем иное. Она не должна была быть здесь. Ни по возрасту, ни по статусу, ни по законам, ни по здравому смыслу. Но каждый раз, когда я проходил мимо палаты, где она ставила капельницу, или обрабатывала рвотные пятна с такой методичностью, как будто убирает улику, я понимал: если бы я сейчас сказал ей уйти — она бы не послушалась. Я слышал, как другие называли её стажёркой. Кто-то — волонтёром. Кто-то думал, что она моя племянница. Меня это устраивало. Пусть думают, что хотят. Главное — никто не пытался ей мешать. Она была эффективнее многих тех, кто давно здесь числится по ведомостям. Я прислонился к стеклу между коридором и малым боксом, где они вдвоём перебирали медикаменты. Эдвард стоял немного в стороне, но достаточно близко, чтобы видеть её пальцы, скользящие по флаконам. Достаточно, чтобы чувствовать её. Я знал это по его лицу: снаружи он выглядел как всегда — собранный, ледяной, точный. Но я знал его слишком хорошо, чтобы не замечать микродвижений — поджатые пальцы, едва заметное изменение наклона плеч. Он боялся. За неё. И, возможно, ещё больше — за себя рядом с ней. Но, вопреки этому страху, он не сбежал. Он пришёл. Помогал. День за днём, всё ближе. Не из долга, не из принуждения. Из выбора. И в этом была одна из самых редких для него форм честности. Я был удивлён. Не тем, что он заботится — это было видно почти с первого дня. А тем, как далеко он зашёл. Как сам пустил её ближе. Как ни разу не отступил — даже когда, по его собственным словам, запах Беллы становился почти невыносимым. Он рассказал мне — не сразу, неохотно, но всё же — что ночью сидит у неё, тренируя контроль. Без разрешения, без предупреждений. Я должен был бы возмутиться, возможно, остановить. Но не стал. Потому что знал: этот путь он должен пройти сам, и он идёт по нему лучше, чем я ожидал. Семья… воспринимала всё по-разному. Эсме тихо радовалась, как мать, которая всегда надеялась, что её сын когда-нибудь не будет один. Розали — отстранилась. Фыркала, но в голос ничего не говорила. Её раздражение было не про Беллу. Про сам факт — что кто-то осмелился влезть в их выверенную, почти застеклённую реальность. Эммет подшучивал. Но за этими шутками было что-то вроде принятия. Он быстрее всех понимает, что у сильных — свои слабости, и что настоящая борьба не всегда видна. Элис… Элис, кажется, знала всё с самого начала. Видела или чувствовала — не важно. Она шептала, подталкивала, направляла — и, возможно, именно её участие было катализатором всего этого. Джаспер держался отстранённо. Его сдержанность была понятна: он слишком хорошо знал, что значит проиграть себе. И в Эдварде он, наверное, видел собственное отражение — в момент, когда выбор ещё не сделан. А я — я просто наблюдал. И думал: если кто-то и может научиться стоять рядом с тем, кто зовёт на инстинктивном уровне, и не разрушиться — то это именно он. Не потому что силён. Потому что наконец-то знает, ради чего сдерживаться. ***Белла*** Я вышла на улицу с сумкой в руке и с ощущением, будто забыла выключить утюг, хотя никакого утюга у меня, конечно, не было. Просто мозг продолжал сканировать внутренности: температура? нет. першит в горле? нет. головокружение? только от мыслей. Всё остальное — чисто. Идеально. Слишком идеально. Я села в пикап, завела двигатель, привычно послушала, как он закашлялся, как будто тоже прошёл через эпидемию, и только потом медленно выехала с подъезда. Чарли махнул рукой из окна. Я махнула в ответ. На спидометре — чуть выше положенного. А в голове — снова и снова одно и то же. Если я не заболела… то почему? Окей, возможно, я действительно дисциплинированная, мою руки, не трогаю лицо, держу дистанцию, дезинфицирую, не обнимаюсь. Но я была в прямом контакте с больными, десятки раз. Брала за руки, помогала поворачиваться, меняла бельё. Я была в их дыхании. А ещё — я в этом теле уже пятнадцать лет и ни одной простуды, ни одного сбоя. Я съехала с поворота чуть быстрее, чем следовало бы. Мимо пронеслась стоянка, почти пустая — уже прозвенел звонок. Ну и чёрт с ним. Я припарковалась и отключила двигатель, не сразу вылезая. Просто сидела, вглядываясь в руль, как будто он мог дать ответы. Может, я действительно здорова. Может, у меня врождённый иммунитет. А может… может, это побочный эффект. От чего? От того, кем я была. И кем стала. Я вздохнула и наконец открыла дверь. Не хватало ещё опоздать к учителю — он наверняка уже начертил план мести. Когда я зашла в кабинет литературы, там было уже почти тихо. Обычный гул перед уроком — притихший, сдержанный. Я застыла на пороге — и сразу поняла: что-то не так. Не в плохом смысле. В странном. Все головы повернулись ко мне, но никто не стал хихикать или закатывать глаза, как обычно бывает, когда кто-то опаздывает. Вместо этого — несколько секунд тяжёлого молчания, потом кто-то тихо сказал: — Вот она. Учитель, который обычно встречал опоздавших с комментариями вроде «радует, что вы всё-таки решили посетить наш скромный класс», в этот раз только кивнул. — Мисс Свон, проходите. Место, как вы видите, вас дождалось. Я пошла к своему месту, ощущая взгляды как иглы в спину. Но не осуждение — нет. Что-то другое. — Думаю, здесь стоит сказать это вслух. Белла, мы все в курсе, как много ты сделала. И… я, честно говоря, думал, что ты не появишься здесь так скоро. Я пожала плечами. — Я всё ещё числюсь в журнале. — Это правда, — кивнул учитель. — Но помимо журнала, ты теперь числишься в истории этой школы. И, возможно, в городских отчётах как самый молодой неофициальный медик. Просто знай: мы это ценим. Опять молчание. Словно все не знали, как себя вести. Майк, сидящий слева, тихо добавил: — Ты вообще… крутая. Даже если теперь мне стрёмно рассказывать о своей простуде. Смех снял напряжение. Немного, не до конца. Я опустила взгляд в учебник и постаралась сосредоточиться. Но внутри было тепло. Когда я уже закрывала рюкзак, неуклюже засовывая в него исписанную тетрадь, кто-то аккуратно взял у меня из рук папку. Не резким движением, не с напором, а с той естественностью, которая бывает только у тех, кто уверен в праве быть рядом. Я подняла глаза — конечно, это был Эдвард. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх голов, будто бы просто оказался поблизости и совершенно случайно решил помочь. Он не сказал ни слова, но пошёл рядом, как будто всегда это делал. Это было так… непривычно. Без напряжения, без дистанции, без той мрачной закрытости, которую я ассоциировала с ним с первого дня. Вместо неё — какая-то лёгкость, почти тепло. От него не исходила угроза, не было этой настороженной отстранённости. Напротив, он выглядел как человек, который сделал выбор быть рядом. Только я всё никак не могла понять — почему. — Ты, — начала я, хмурясь, — ты меня преследуешь? Он слегка усмехнулся, не оборачиваясь. — Нет. Просто у нас с тобой совпал маршрут. — Удобное совпадение, — пробормотала я, хотя, если быть честной, мне было не неприятно. Просто странно. — Я хотел убедиться, что ты в порядке, — сказал он после паузы, всё ещё не глядя прямо. — После всего этого. Я остановилась, и он тоже замер. Его голос не был резким, не был настойчивым, просто тихим и сосредоточенным, как у человека, которому правда небезразлично. — Я в порядке, — сказала я. — Это не было каким-то подвигом. Просто… кто-то должен был помогать. Он кивнул, как будто понимал. Или хотел, чтобы я почувствовала, что он понимает. И в этот момент я вдруг отчётливо поняла — он больше не держит дистанцию. Не эмоциональную, не физическую. И, что страннее всего, это не вызывало у меня внутреннего протеста. Я не считала его другом. Не раньше. Но теперь — возможно. Он, кажется, сам решил, что теперь будет рядом. Не как странный одноклассник, не как хищник на грани, а как тот, кто подаёт тебе воду, когда у тебя трясутся руки от усталости. Как тот, кто остаётся на второй смене в больнице, хотя мог бы уехать домой. Как тот, кто не задаёт вопросов, но помогает держаться на ногах. Наверное, это и есть то, что люди называют дружбой. Немного странной, немного внезапной. Но в целом — я не была против. Я всё ещё не понимала, почему он ведёт себя именно так. Возможно, совесть? Или благодарность? А может, просто решил сменить образ молчаливого затворника на роль благородного одноклассника. Что бы это ни было, в нём теперь не чувствовалось холода. И пока он не задаёт вопросов, на которые мне придётся врать — меня это устраивало. *** За пару дней всё вокруг словно перекрасилось. Словно кто-то дал команду: «Мотор!» — и началась новая сцена с новой героиней. Только вот героиня этой постановки — я. Теперь в коридорах меня узнавали не только по фамилии, но и по лицу. Те, кто раньше просто проходил мимо, начали кивать, улыбаться, махать. Учителя, кажется, стали говорить чуть мягче. Майк, который и раньше был не прочь поболтать, теперь выглядел как добровольный пресс-секретарь, с готовностью раздающий комплименты от моего имени. Да что там — двое тех парней, которых я вытащила в самый пик отравлений, теперь при виде меня смущённо отводили глаза, как будто я спасла им жизни (а по факту, скорее всего, так и было) и это поставило их в вечный моральный долг. Если честно, меня это всё… злило. Нет, не потому что я хотела остаться в тени. Не потому что боялась внимания. А потому что теперь, когда можно было говорить умно и прямо, это вдруг стало «приемлемо». Когда я таскала учебники по анатомии — это было странно. Когда говорила, что хочу в медицину — это было скучно. А теперь, когда я подставила плечо, когда делала перевязки и выкрикивала дозировки — теперь, значит, можно? Теперь это «вдохновляет». Я бы возмутилась громко, но у меня не было ни моральных сил, ни желания опять всё усложнять. И, если быть до конца честной — было одно облегчение. Я устала прятаться. Устала прикидываться, что не знаю того, что знаю. Притворство отнимает энергию хуже бессонницы. А теперь можно было хотя бы говорить. Хотя бы обсуждать, не опуская планку. Так что я принимала эти взгляды. Эти реплики. Эти обсуждения за спиной — с оттенком восхищения, а не сплетен. И даже улыбалась иногда — в тех редких случаях, когда мне действительно хотелось улыбнуться. Но ближе всех — по-прежнему был он. Тихий, внимательный, выдержанный, как будто извиняющийся за прежнюю холодность. Не приставал с вопросами, не требовал отчётов, просто был рядом. И в этом было что-то… тёплое. Спокойное. Даже приятное — пока это не становилось слишком частым, слишком уверенным, слишком постоянным. Мистер Баннер, кажется, был в хорошем настроении. Необычно бодрый для понедельника, он расхаживал между партами, раздавая тонкие распечатки с какими-то лабораторными схемами и перескакивая с темы на тему так, как будто это был стендап, а не биология. — Так, класс, — сказал он, поворачиваясь к доске, где уже заполнил половину пространства цепочками ДНК, — кто из вас сможет мне объяснить, зачем клетке нужна транскрипция, если у неё уже есть ДНК? Майк тихо фыркнул, Джессика сделала вид, что ищет ручку в сумке. Кто-то из задних парт отчаянно зевнул. — Белла, — неожиданно повернулся ко мне Баннер. — А вы как думаете? Я моргнула. Время будто остановилось. Обычно такие моменты вызывали холодный пот и желание исчезнуть, но сейчас… всё было иначе. Никакой паники. Никакого внутреннего крика. Я просто знала ответ. — Потому что ДНК — это хранилище, — начала я, отложив ручку и чуть выпрямившись. — Оно не может покидать ядро, оно слишком ценно. Транскрипция — способ создать рабочую копию. РНК выходит из ядра и уже несёт инструкции в цитоплазму. Условно: у вас есть оригинал завещания в сейфе и копия для нотариуса. Вы не будете отдавать оригинал в обработку — только копию. Сзади кто-то хихикнул на слове «завещание», но я не отвлеклась. Баннер приподнял брови, с явным удовольствием. — Прекрасное сравнение. Спасибо, Белла. Я слегка кивнула, и, хотя старалась не обращать внимания на взгляд сбоку, он, как всегда, ощущался. — Удивительно точная формулировка, — тихо сказал Эдвард, не отрываясь от своей тетради. — У многих преподавателей не получается объяснить это настолько доступно. — Иногда помогает просто вообразить, что все процессы внутри клетки — это такой корпоративный бардак, — улыбнулась я. — Как только представишь, что белки — это замотанные офисные сотрудники, становится легче. Он чуть усмехнулся. — То есть, вместо «полиферативных каскадов» ты представляешь менеджеров с кофе? — Иногда — да. Особенно, когда речь идёт о митозе. Там вообще сплошной аврал. Он перевёл взгляд на меня, задумчивый, спокойный. — Пожалуй, ты — самый необычный собеседник, с кем мне доводилось говорить в этих стенах. Я чуть приподняла бровь. — А ты — единственный, кто не скучает, когда я сравниваю ДНК с бухгалтерией. Он на мгновение замолчал, будто хотел что-то добавить, но потом просто сказал: — Знаешь, мне приятно, что ты здесь. Я не знала, что ответить. Не потому, что не было слов, а потому что он не сказал это с подтекстом. Без нажима. Без ожидания. Просто факт. И почему-то именно это сделало его фразу весомей. Мистер Баннер откашлялся, начал раздавать новые бланки. Мы вернулись к работе — я в привычную схему метаболизма, он в свои записи. — У тебя есть мнение по поводу редактирования эмбрионов? CRISPR и всё такое? Я чуть вскинула брови. Теперь это уже звучало как экзамен. Хотя, скорее всего, он просто продолжал разговор, увлечённый — или, может, пытаясь понять, где заканчивается моя подкованность и начинается наигранность. Он не найдёт этой границы. Её нет. — Вопрос не в том, можно или нельзя, — ответила я. — Вопрос в том, кто будет решать, что редактировать. Болезнь — понятно. А вот цвет глаз, рост, характер… Это уже селекция, а не медицина. — Но ведь граница между лечением и улучшением — размыта, — заметил он. — Конечно. И всё же: одно дело — убрать мутацию, вызывающую спинальную мышечную атрофию. Другое — «улучшить интеллект» ребёнка. Второе уже вопрос гордыни. Первое — гуманности. Он некоторое время молчал, потом тихо сказал: — Ты никогда не говоришь, как будто сомневаешься. Всегда — как будто уже выбрала позицию. — Потому что выбрала, — пожала я плечами. — Я не ребёнок. И мне не нужно нащупывать, что думаю. Я уже знаю. Он смотрел на меня чуть дольше, чем следовало бы. Не с подозрением, а с чем-то, похожим на уважение. Или… нет, это было восхищение, но какое-то упрямо сдерживаемое, как будто он сам себе не позволял почувствовать его в полной мере. — Жаль, что мистер Баннер нас не слышит, — пробормотал он. — Тебе бы предложили вести занятие. Я усмехнулась. — Тогда ты бы сидел сзади и кидал в меня ручками. — Никогда, — отозвался он, и в его голосе впервые за всё это время прозвучало что-то мягкое. Мы шли по коридору втроём, и Элис, как всегда, излучала неподдельную радость. Почти прыгала рядом, то обгоняя нас, то отставая на полшага, словно не могла удержаться в одной плоскости с реальностью. Эдвард — наоборот — был напряжён. Каждый его шаг отдавался в воздухе сдержанной раздражённостью. Я шла между ними, и по выражениям их лиц можно было составить прогноз на эмоциональное цунами. — Вы просто были потрясающие, — воскликнула Элис, и её голос, высокий, звенящий, казался неуместным на фоне обычной школьной суеты. — Слушать вас было одно удовольствие. Я моргнула. Медленно. Выдержанно. — Слушать? — переспросила я, наклоняя голову чуть вбок. — А откуда ты знаешь, что мы говорили? Оба остановились почти одновременно. Элис слегка приоткрыла рот, Эдвард — заметно напрягся. На мгновение я ощутила, как между ними пробежал быстрый, почти неслышимый взгляд. Связь без слов. И всё же — задержка в реакции была достаточно явной, чтобы я заметила. — Ну… — начала Элис, и, к её чести, быстро взяла себя в руки. — Миссис Рейнольдс проходила мимо и сказала, что вы с мистером Калленом устроили настоящий академический диспут. Сама же понимаешь, слухи разносятся быстро. Я наклонила голову, сохраняя выражение наивного любопытства. Я уже не говорю о том, что урок у нас был далеко не с ней. — Правда? Странно. Мы ведь говорили довольно тихо. Эдвард молчал. Но его челюсть была сжата, как у человека, который внутренне прокручивает десятки сценариев ответа и не выбирает ни одного. — Ну… у тебя просто… выразительное лицо, — вставила Элис, уже с небрежной улыбкой. — Всё было написано. — Интересно, — протянула я, и даже сама поразилась, насколько ровным получился голос. — А я думала, что выглядела вполне спокойно. Просто обычный школьный разговор. — Именно, — резко сказал Эдвард, словно отрезал. Элис покосилась на него, но больше ничего не сказала. Мы снова пошли по коридору — теперь в чуть неловком молчании, которое, впрочем, ничем не выдавало настоящую подоплёку произошедшего. А я мысленно поставила себе галочку: они забывают, что человек может быть не только наивным, но и внимательным. Особенно, если этот человек — бывший врач, переигрывающий подростка. Я сидела между Джессикой и Эриком, улыбалась, ела свой салат и кивала на очередную шутку Майка про биологию и «гены привлекательности», якобы наследуемые через школьную форму. Всё вокруг было шумным, обыденным, подростковым до хруста. И, возможно, именно поэтому — идеальным фоном для мыслей. Надо было что-то придумать. Аккуратно. Без риска. Без прямых слов. Между тем, он сидел не так уж далеко. В другой части зала, среди своих — будто в изолированной системе, куда не проникают школьные запахи, чужие эмоции и мысли. За исключением одной. Моей. И, как назло, он не слышал её. Я откусила яблоко и прикинула: если он не слышит, значит, я могу думать. Значит, могу готовиться. Значит — могу спровоцировать. — …а ты как думаешь, Белла? — донёсся голос Джессики. Я моргнула, сделала вид, что задумалась, и выдала что-то про фотосинтез, уже не вслушиваясь. Как заставить вампира рассказать, что он вампир? Вариант «прямо спросить» — отметается сразу. Это самоубийство. Вариант «попасть в опасную ситуацию» — ещё хуже. Это сыграет на его инстинктах, и тогда я буду не свидетелем, а жертвой. Значит, нужен другой путь. Медицинский? Этический? Метафорический? Я посмотрела на него — случайно, как бы невзначай. Он тоже поднял взгляд. Всего на мгновение. Но в этом взгляде было что-то… личное. Надо будет поговорить. Не в лоб. Снова — про гены. Про эволюцию. Про адаптацию. Про странные формы жизни. Пусть он сам сделает шаг. Пусть подумает, что я ничего не знаю. Пусть захочет открыть. В идеале — пусть сам себе не поверит, когда поймёт, что всё уже понято. — Белла, ты чего такая серьёзная? — спросил Эрик. Я улыбнулась. — Да просто думаю. Биология, видимо, затягивает. На другом конце столовой Эдвард Каллен всё ещё не сводил с меня взгляда. Шаг за шагом. Игра началась. — А вообще, — сказала я, положив вилку и сделав вид, что просто размышляю вслух, — странно, что в школьной программе совсем не затрагиваются мутации. Ну, то есть как будто эволюция — это ровный процесс. А ведь всё самое интересное — в сбоях. — Типа, когда у лягушки рождаются две головы? — фыркнул Майк. — Или котёнок с восемью лапами? — Ну да, — поддержал Эрик. — Или у людей — аномалии. Как у того парня, помнишь, у него кости ломались от хлопка? — Остеогенез, — кивнула я. — Да, таких много. Но есть и другие мутации — менее разрушительные. Или… адаптивные. Такие, что человек становится сильнее, быстрее. Или вообще… другим. — Ну ты загнула, — хмыкнула Джессика. — Это уже звучит как начало фильма Марвел. — Почему нет? — я пожала плечами. — Слышали когда-нибудь о гипертрихозе? — О чём? — Волосатость. Вся кожа покрыта густыми волосами, как у волка. Средневековые цирки называли таких «оборотнями». А это просто мутация. Краем глаза я видела: за соседним столом один из Калленов поднял голову. — Или, скажем, альбиносы, — продолжила я. — Из-за сбоя в синтезе меланина — светлая кожа, чувствительность к солнцу. Почти прозрачные. Их раньше ведьмами называли. А сейчас — просто генетическая особенность. Я говорила нарочито спокойно, будто лекция на кухне, в воскресенье утром. Никакой издёвки. Никакой агрессии, только факты. Но я точно знала — он слушает. — А если представить, — добавила я, будто невзначай, — что есть мутация, которая позволяет жить… ну скажем, дольше? Сильнее регенерировать. Быстрее двигаться. Или, скажем… не нуждаться в пище, как обычные люди. — Как ты сейчас спокойно об этом говоришь, — рассмеялась Джессика. — Прямо как будто знаешь таких людей. — Может, знаю, — усмехнулась я. — А может, просто люблю фантастику. Тишина повисла на долю секунды. А потом за соседним столом кто-то отодвинул стул. Эдвард. Он встал медленно, сдержанно, но в его взгляде было нечто… неуловимо сосредоточенное. Он посмотрел на меня с такого расстояния, будто слышал не только слова, но и подтекст. Я сделала вид, что просто ковыряю в салате. Никаких признаний. Никаких обвинений. Только обед. Только наука. Только невинная девочка, интересующаяся мутациями. — Ты странная, Белла, — сказала Джессика, качая головой. Я улыбнулась. — Это всё Аризона. Там слишком жарко, и у людей мозги плавятся. ***Эдвард*** Я открыл глаза. Долго смотрел в пол, потом медленно поднялся и прошёлся по комнате. Если бы она знала… хоть что-то… она бы не говорила так открыто. Не смотрела бы так прямо. Не сидела бы в нескольких метрах — спокойно, уравновешенно, с руками на коленях и голосом лектора. Она ничего не подозревает. Просто умна. Просто интересуется биологией — как и я. Просто цепляет те темы, которые ей интересны. Мутации, адаптация, эволюция — логичные продолжения школьной программы, особенно после таких разговоров, как наш последний урок. Не ищи подтекст, где его нет. Это Элис всегда ищет знаки. Я должен держаться за факты. А факт один: Белла Свон — необычная. Но не опасная, не всезнающая. Просто слишком взрослая для своих лет. Я спустился вниз почти бесшумно, как всегда. Но шаги были напряжёнными, слишком точными. Элис сидела в гостиной с ногами на подлокотнике кресла, уткнувшись в блокнот — то ли рисунок, то ли абстракция. Но она, разумеется, знала, что я иду, задолго до того, как я вошёл. — Ты не умеешь быть незаметной, — сказал я вместо приветствия. Она не обернулась. — Это мнение субъективное. — Белла заметила. Теперь она подняла голову. Медленно. Как будто устала от ожидания, когда я, наконец, взорвусь. — Что именно она, по-твоему, заметила? — Всё, — бросил я. — Или почти всё. Ты сияешь, ты летаешь вокруг неё, как светляк вокруг лампы. Ты ведёшь себя так, будто уже всё рассказала — просто между строк. — Но я не рассказывала, — мягко напомнила Элис. — Ни слова. И не собираюсь. — Но ты подталкиваешь. Ты… вертишься рядом. Ты даёшь ей поводы задуматься. — Эдвард, — сказала она спокойно, — Белла умная. Она всё равно начнёт задавать вопросы. С моим участием или без. И, кстати, ты сам ей куда интереснее, чем я. Я скрестил руки на груди, подался вперёд: — И поэтому ты решила облегчить ей путь? Думаешь, если она узнает — примет это спокойно? — Я не думаю, что она уже что-то поняла, — Элис наконец встала и подошла ближе, — но думаю, что ты боишься даже малейшего намёка. Я промолчал. Это был удар ниже пояса, но, к сожалению, меткий. — Белла не должна знать, — сказал я наконец. — Ни сейчас. Ни вообще. Если мы хотим её защитить — это единственный способ. Элис смотрела на меня долго. Её глаза светились, как всегда, но теперь в них было чуть меньше озорства. Больше мягкой уверенности. — Ты не понимаешь, Эдвард. Она уже с нами. Просто пока не осознала этого. Она — часть чего-то. Ты сам это чувствуешь. Рано или поздно, ты ей расскажешь. Или… она сама поймёт. Я хотел возразить. Действительно хотел. Но в голове уже звучал её голос. «А если представить, что есть мутация…» Я закрыл глаза. — Я не позволю ей пострадать. — Я тоже, — сказала Элис. — Не нужно говорить так громко, — произнёс Джаспер, появляясь в дверном проёме. Он не смотрел на меня прямо — его глаза блуждали по книгам на полке. Но голос был адресован мне. — Тогда не слушай, — отозвался я мрачно, даже не оборачиваясь. Я сидел в углу на подоконнике, спина к окну, ладони сжаты в кулаки. Ни книга, ни музыка, ни одиночество не помогали. — Ты заставляешь нас чувствовать это, Эдвард, — вмешалась Эсме, появляясь чуть позже, с чашкой в руках, как будто обычный вечер в обычной семье. — Ты как оголённый провод. И я не говорю это в упрёк. Я опустил голову. — Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко, — пробормотал я. — Это была просто… новая ученица. Особенная, да, но — не больше. — Но ты не ушёл, — заметил Джаспер. — Хотя мог. А когда ушёл — вернулся. Хотя не обязан был. Так ведь? Я взглянул на него. Он был спокоен, как обычно, но в глазах таилась осторожность. Он чувствовал мои колебания сильнее, чем я сам. — Я должен был следить. За ситуацией. Она… привлекла внимание. — Она тебе нравится, — сказала Эсме просто. Без осуждения, без удивления. Я хотел отрицать. Правда. Но это было бы глупо. — Она человек, — выдохнул я. — Чрезмерно логичная. Слишком умная. Наблюдательная. Она говорит вещи, которые не должна знать. Но я не чувствую в ней угрозы. Не чувствую страха. Только интерес. Иногда — сочувствие. Это сбивает с толку. — Может, потому что это взаимно? — Джаспер поднял бровь. — Ты тоже говоришь с ней иначе. Мягче. Глубже. Не как с остальными. — Это не игра, — добавила Эсме, — и не увлечение. Ты думаешь, что защищаешь её, — но, возможно, всё наоборот. Она возвращает тебе часть… себя. Я молчал. Потому что они были правы и потому что это было слишком рано. — Замечательно, — раздалось с лестницы. Голос, натянутый, как струна. — Осталось только устроить ей семейный ужин и вручить памятный браслет. Розали. Ни удивления, ни паузы, чтобы оценить обстановку. Просто лезвие — сразу по горлу. — Роуз, не начинай, — Эммет вышел следом, мягче, как всегда, но с оттенком беспокойства. Он знал — сегодня её не остановить. — Нет, начну, — ответила она, шагнув ближе. — Потому что вы все, как обычно, забываетесь. Всё начинается с «она особенная», потом — «она не такая, как все», а потом мы просыпаемся с новой вампиршей и новым кошмаром на голову. Я встал. Не хотел, чтобы это выглядело как конфронтация, но просто сидеть не мог. — Никто не собирается превращать Беллу, — сказал я. Медленно. С нажимом. — Ни сейчас. Ни потом. — Ни потом, да? — глаза Розали сузились. — Ты этого не обещаешь. Ты просто надеешься, что не дойдёшь до этой точки. Но, Эдвард, мы оба знаем — ты уже идёшь по этому маршруту. Молчаливо. Упрямо. По-своему честно, но от этого не менее опасно. Я сжал челюсть. — Она не знает. И не узнает. — Пока. — Её голос стал почти ласковым, и от этого в нём звучала угроза. — Но ты пялишься на неё как одержимый. Элис ведёт себя как подружка невесты. Даже Джаспер сдержаннее обычного. Хочешь, чтобы она ничего не поняла? Я не знал, что ответить. Потому что именно этого и хотел. Чтобы она ничего не поняла. Чтобы оставалась… нетронутой этим миром. — Я не против людей, — продолжила Розали, — но я против того, чтобы кто-то ещё прошёл через это. Я не могу смотреть, как вы снова называете проклятие подарком. Она подошла вплотную. Лицо — без выражения, но глаза… горели. — У меня никогда не будет детей, Эдвард. Никогда. И каждый раз, когда вы с радостью цепляетесь за очередную «особенную» девочку, я вижу, как вы забываете цену. Её голос задрожал едва заметно. — Не делай вид, что это не начало пути. Ты уже на пол пути. Я опустил взгляд. — Я понимаю. — Это всё, что я мог сказать. Потому что — да. Я понимал. И не знал, как справиться с этим пониманием. — И если она когда-нибудь попросит? — прошипела Розали. — Откажешь? — Да, — ответил я. Не потому что был уверен, а потому что хотел быть уверен. Розали усмехнулась — сухо и коротко. — Посмотрим. А пока — держи себя в руках. И свою… благородную тень тоже. Она ушла. Эммет задержался, кивнул мне почти по-дружески, почти с сочувствием — и последовал за ней. Тишина снова опустилась в доме, только теперь она была тяжелее.