Если судьба решила сделать из меня цирковую актрису, пусть костюм хотя бы будет приличным

Мы вошли в первый магазин, и я тут же пожалела, что не надела лабораторный халат: он бы сработал как защитный костюм от всего этого шёлкового безумия. Огни софитов слепили сильнее, чем солнце в пустыне, а манекены смотрели на меня холодными пластиковыми глазами, как на неудачный эксперимент. Элис, разумеется, чувствовала себя как акула в океане. Она скользила между рядами, вытаскивала платья так, будто каждое из них — часть какой-то великой тайны. На вешалках под её пальцами вещи будто сами распрямлялись, оживали, выстраивались в правильный порядок. — Смотри! — она сунула мне под нос пальто цвета зимнего неба. — Оно как будто создано для тебя. Ты даже дышать в нём будешь иначе. — Спасибо, но я обычно дышу без пальто, — буркнула я, хотя пальцы сами потянулись к мягкой ткани. Элис закатила глаза. — Белла, у тебя потрясающий вкус, когда дело доходит до учебников, но с одеждой… мм, мягко говоря, нужен апгрейд. Доверься мне, я вижу, как ты будешь выглядеть. Я вздохнула, но позволила ей сунуть пальто в руки. Прекрасно. Теперь я — не просто подопытный. Я — манекен для её личного шоу. Мы прошли ещё два магазина. Я таскала за собой всё новые пакеты, как мул. Элис при этом выглядела так, будто ей выдали главный приз: глаза сияют, шаг лёгкий, голос звенит, и каждое новое платье она комментирует так, будто это открытие в генетике. — Вот! Это будет идеальный контраст к твоим глазам. И ещё вот это, и вот это… О, и вот это возьмём! — Ты понимаешь, что я могу в них утонуть? — не выдержала я, указывая на груду тканей. — Зато утонешь красиво! — торжествующе заявила она и уже тащила меня в примерочную. Я закатила глаза, но спорить не стала. Проще сдаться. В конце концов, если судьба решила сделать из меня цирковую актрису, пусть костюм хотя бы будет приличным. Примерочная оказалась тесной, с зеркалом во всю стену и тусклым светом сверху, который, как назло, подчеркивал каждый мой прыщик и каждую тень под глазами. Я натянула пальто, которое Элис буквально впихнула мне в руки, и приготовилась к привычному разочарованию. Но зеркало вдруг сыграло против меня. Пальто сидело так, будто его шили на заказ. Ткань мягко ложилась по плечам, подчёркивала талию, скрывала всё, что я предпочитала бы не демонстрировать. Даже цвет — этот странный, холодный оттенок синего — каким-то чудом делал мою кожу не меловой, а… светящейся. Я нахмурилась. — Ладно, это случайность. Элис в ответ только захлопала в ладоши. — Случайность? Белла, ты вообще видишь себя? Это идеально. Я поменяла пальто на другое — и снова то же самое. Потом ещё одно. И ещё. И каждое выглядело так, будто именно оно и было моим отражением, только я раньше об этом не догадывалась. Я крутанулась перед зеркалом, платье легло как-то подозрительно хорошо, и я не удержалась, пробормотала с привычной усмешкой: — С таким талантом тебе бы не со мной забавляться, а стилистом работать. Миллионы бы гребла. Элис заливисто фыркнула, как будто я сказала нечто совершенно нелепое: — Миллионы? Белла, ну зачем они мне, если у меня уже есть ты? Она произнесла это с такой лёгкостью, будто речь шла о новой сумке, и всё равно её глаза сияли слишком ярко, чтобы я могла назвать это обычной шуткой. Я хотела отмахнуться, но вдруг рассмеялась — не натянуто, не сквозь зубы, а по-настоящему. Смех вышел хрипловатым, но в нём было что-то освобождающее. Элис хлопнула в ладоши, довольная, и уже несла ко мне ещё три вешалки. — Вот! Вот! Я же знала, что тебе понравится. А теперь примерь это. И это. И это. — Она, кажется, могла бы запустить собственный показ прямо посреди торгового зала. Мы сбежали из магазина с пакетами, будто совершили ограбление, и Элис неслась по улицам Сиэтла так, словно город принадлежал только ей. Снег ложился мягкими хлопьями на стёкла, фонари отражались в асфальте, и всё вокруг светилось. Кафе нашлось само, как будто оно выплыло нам навстречу из огней: тёплые окна, витрина с пирожными, запах шоколада, корицы и кофе. Мы ввалились внутрь вихрем — Элис впереди, я за ней с пакетом, который был явно больше меня В кафе оказалось удивительно тепло — не только из-за батарей, но и потому что запахи шоколада и кофе пропитывали воздух, будто кто-то завернул весь зал в мягкий плед. За окнами падал снег, город превращался в открытку, а внутри — гул голосов и звон посуды звучали не как шум, а как фон, приятный и живой. Я сидела, обхватив ладонями кружку, и смотрела, как по сливкам медленно тает корица. Пальцы согревались, дыхание наконец становилось ровным, и в голове впервые за долгое время не было ни одной формулы, ни одного диагноза, ни одной паранойи. Элис болтала без остановки, вытаскивала из пакета то один, то другой свёрток, примеряла их на себе и на меня прямо за столиком, и каждый раз сияла так, словно выигрывала маленькую войну. Я смеялась вместе с ней, позволяла ей поправлять на мне воротник или притворно ужасаться моей «старушечьей» куртке. И в этом смехе было что-то странно настоящее. На следующее утро Форкс окончательно утонул в снегу. Мой пикап, казалось, обиделся на погоду и заводился с третьей попытки, кашляя так, будто у него пневмония. Я добралась до школы и выскользнула из машины, стараясь не угодить в коварный лёд у бордюра. Разумеется, не угадала. Подошва предательски поехала, и я уже успела увидеть себя, растянувшуюся на асфальте, как подстреленная утка. Но падения не случилось. Холодные пальцы перехватили меня за локоть, и в следующее мгновение я оказалась прижата к чьей-то груди. Запах — чистый, слишком правильный, обжигающий — не оставлял сомнений. Эдвард. Он держал меня так легко, будто я весила не больше перышка, и смотрел сверху вниз с той самой безупречно спокойной маской. Только я, в отличие от остальных, слышала, как это спокойствие трещит. — Ты собиралась устроить каток прямо у входа? — произнёс он слишком невозмутимо, чтобы это звучало естественно. — Хотела проверить прочность асфальта, — выдохнула я, всё ещё чувствуя его руку на своём локте. — Чисто в научных целях. Он едва заметно усмехнулся, но пальцы не разжимал. — Тогда мой эксперимент успешнее, — сказал он тихо. — Я проверил, насколько быстро могу тебя поймать. Я хотела отшутиться, но язык будто прилип к нёбу. Сердце билось так громко, что, казалось, его стук слышали не только мы двое. Я резко вырвала руку, сделала шаг назад и пробормотала: — Ну поздравляю, профессор. Тест пройден. И всё равно улыбка, предательская и живая, вырвалась наружу. ***Эдвард*** Я видел, как она оступилась, ещё до того, как её подошва коснулась обледеневшего участка. Успел просчитать угол падения, траекторию и скорость удара — и всё равно сердце дёрнулось, будто я едва успел. Поймать её оказалось легче, чем вдохнуть. Она весила почти ничего, и в тот миг, когда её тело прижалось ко мне, я снова испытал то, от чего столько лет прятался: ощущение, что весь мир сузился до одного дыхания. Я заставил себя улыбнуться. Сухо, насмешливо. — Ты собиралась устроить каток прямо у входа? Она ответила в том же тоне, но её сердце сбилось с ритма, и это выдало больше, чем любые слова. Я сжал её локоть чуть крепче, чем нужно, чтобы убедиться, что она стоит твёрдо. Хотел отпустить сразу, но задержался — на миг дольше, чем позволял здравый смысл. — Тогда мой эксперимент успешнее. Я проверил, насколько быстро могу тебя поймать. Я сказал это легко, но внутри всё было не так. Внутри я понимал: каждое такое прикосновение — ещё один шаг к краю, откуда нет дороги назад. Она выдернула руку, резко, будто обожглась, и бросила фразу, которая должна была поставить точку. Но её улыбка… пусть крошечная, пусть непроизвольная — для меня это была линия, которую я уже переступил. Мы пошли в класс вместе. Я слышал перешёптывания вокруг, уловил обрывки мыслей: «пара», «вместе», «красавец Каллен и Белла Свон». И впервые за долгое время не попытался их опровергнуть. Мы вошли в класс и заняли свои места. Мистер Баннер, полный энтузиазма, возился с пробирками у стола, словно собирался превратить урок в представление. Я уже видел, как неловко он держит стекло, как слишком резво наклоняет колбу, и рассчитал: ещё мгновение — и жидкость вспенится. Так и случилось. Брызги полетели в нашу сторону. Белла отшатнулась, но капля всё же коснулась её руки. Она вздрогнула, и прежде чем успела сдержаться, раздалось короткое, резкое, абсолютно чистое: — Блядь! Класс на секунду застыл, а потом взорвался смехом. «Что она сказала?» — мелькало в мыслях. «Наверное, по-испански?» — «Нет, итальянский!» — хохотали они, не понимая. Но я понимал. Слишком хорошо. Русский. Настоящий, безупречный, без акцента. Я повернулся к ней, и впервые за долгое время сам не смог скрыть удивления. Она делала вид, что занята салфеткой, будто ничего не произошло. Но сердце её билось слишком быстро, выдавая всё. И в этом моменте было нечто, что трудно описать: смесь шока, восторга и… восхищения. Смех одноклассников стихал, мистер Баннер торопливо оправдывался, вытирая стол и делая вид, что всё «так и задумано». Но я едва слышал его. Я наклонился чуть ближе к Белле, так, чтобы наши голоса терялись в общем гуле. — Это был… русский? — спросил я почти шёпотом. Она не подняла глаз, продолжала стирать салфеткой следы, будто сосредоточилась на спасении парты, а не на моём вопросе. — С чего ты взял? — её голос прозвучал спокойно, но слишком ровно, чтобы это была полная невозмутимость. — Потому что я знаю этот язык, — ответил я так же тихо. — И то, как ты сказала… слишком чисто, слишком уверенно. Она замерла на секунду, пальцы сжали салфетку сильнее, и сердце сделало тот самый сбой, который я уже научился узнавать. — Наверное, просто случайное слово, — произнесла она наконец, будто между прочим. — Услышала где-то. Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри всё сжалось от интереса. — Случайные слова редко звучат так искренне. Она наконец повернула голову, встретилась со мной взглядом — резким, колючим, но в глубине его промелькнуло нечто другое. Она замолчала на секунду, будто решала — сказать правду или снова уйти в молчание. Потом тихо произнесла: — Это был русский. Я в детстве часто попадала на программы, где звучали русские слова. Начала повторять. Постепенно выучила. Потом меня отдали в садик, где была русская воспитательница. Сказано было коротко, почти равнодушно, будто ничего особенного. Но я слышал, как ровно билось её сердце, видел спокойствие в глазах — она не врала. Я поймал себя на том, что смотрю на неё слишком долго. В её простых словах было что-то парадоксально завораживающее: лёгкость, с которой она говорила о вещах, которые других бы смутили. — Понимаю, — сказал я, чуть тише, чем собирался. — Всё же неожиданно. Она скосила на меня взгляд, уголок губ дрогнул. — Привыкай. Я улыбнулся, не успев сдержаться. Наклонившись ближе, спросил на русском: — Ты знаешь ещё какие-нибудь языки? Белла на секунду замялась, потом положила карандаш и тихо ответила, так же на русском, без всяких игр: — Латынь. И немного немецкий. Я замер. На миг даже перестал слышать гул мыслей вокруг. Латынь. Язык учёных и врачей, которым владели далеко не все даже в моё время. И немецкий — пусть она сказала «немного», но произнесла это так уверенно, что я понял: даже её «немного» для других будет целым кладом. Я взглянул на неё, пытаясь сохранить невозмутимость. — Ты серьёзно? Она кивнула, чуть дернув плечом, будто это не имеет значения. — Серьёзно. Снаружи я остался тем же — спокойным, отстранённым. Но внутри всё взорвалось. Она рушила одну границу за другой, и каждая новая её грань только сильнее тянула меня к ней. Впервые за долгие годы я был по-настоящему в ауте. И, что удивительнее всего, это было восхитительно. Я позволил себе шаг дальше. Наклонился чуть ближе и, уже на немецком, спросил: — Зачем тебе латынь? Белла даже не вздрогнула. Как будто ждала вопроса. Медленно перевела взгляд с тетради на меня и таким же тихим, чистым немецким ответила: — Потому что большинство медицинских текстов написаны на этом языке. Я замер. Всего одна фраза, простая, почти невинная. Но в ней было столько спокойной уверенности, что мои собственные вопросы показались излишними. Она снова склонилась над тетрадью, делая вид, что разговор окончен. А я сидел рядом и понимал: чем больше я узнаю её, тем сильнее рушится привычная картина. Урок закончился. Я уже собирался собрать тетради и выйти вместе с Беллой, когда вихрем влетела Элис. Она светилась — даже больше, чем обычно, и я понял: это плохо. Она подскочила к Белле, схватила её за руку и на чистейшем русском выпалила: — Я люблю тебя ещё сильнее! Белла застыла. На её лице сначала появилось чистое непонимание, потом — шок, глаза расширились так, будто она только что увидела, как у мистера Баннера выросли крылья. Я, конечно, заметил. И проклял всё на свете. Белла открыла рот, но слова так и не вышли. Элис же, словно очнулась, хлопнула ладонью по губам, а потом поспешно выпалила: — Ой! Это… Эдвард так перевозбудился от новости, что сразу написал мне! А я вот и… э-э… пришла. Я закрыл глаза и почувствовал, как краска разливается по лицу, хоть это и невозможно. Смех одноклассников и гул мыслей я уже не слышал. Только яркое желание — свернуть шее моей «любимой» сестрёнке. — Элис, — процедил я сквозь зубы так тихо, что только она услышала. — Мы потом поговорим. Очень подробно. Она сделала вид, что не заметила моего тона, и ещё шире улыбнулась Белле, словно ничего не произошло. А я стоял рядом, смертельно смущённый, и впервые за долгое время хотел исчезнуть из собственной кожи. Почти бегом прошёл по коридору, чувствуя, как во мне закипает злость, и каждое мгновение повторял про себя одно: убью. Убью её. Прямо здесь. В столовой шум стоял обычный, но для меня всё звучало как издевка. За нашим столом уже сидели Джаспер, Розали и Эммет. Я рухнул на место с таким выражением лица, что Джаспер невольно поморщился от переполнявшей меня ярости. — Что-то случилось, братец? — лениво протянул Эммет, но его мысли звенели: Ого, похоже, кто-то словил реальную бурю. Розали только приподняла бровь. Через пару секунд в столовую влетела Элис. Обычно сияющая, сейчас она выглядела… нет, не испуганной, но явно виноватой. Она плюхнулась рядом и, не встречаясь со мной взглядом, быстро пробормотала: — Я случайно. Ну… может, не совсем случайно. — Элис, — сказал я тихо, но голос дрожал. Она сцепила пальцы в замок и виновато выдохнула: — Я сказала Белле по-русски, что люблю её ещё сильнее. Я сидел, стискивая зубы, когда Эммет хмыкнул, повернувшись к сестре: — Постой… а с чего ты вообще решила ляпнуть Белле по-русски? Она-то откуда его знает? Элис заёрзала. Её взгляд скользнул по мне, потом по остальным. Она знала: скрыть не получится. — Ладно, — выдохнула она. — Белла учила его сама. С детства. Сначала случайно попадала на программы с русскими словами, начала повторять. Потом стало получаться всё лучше, и в какой-то момент Рене поняла, что у дочери талант. Повисла пауза. Элис рассказала все новые факты про мою Беллу. Эммет медленно присвистнул. — Ну вот это номер. Элис закончила, и за столом воцарилась короткая тишина. Обычно в такие моменты первой вставляла своё острое слово Розали. Я почти готовился к колкости, но вместо этого услышал другое. — Неплохо, — сказала она и слегка усмехнулась, но без привычной ядовитости. — Даже очень. Для семнадцати лет — знать русский, латынь, немецкий и ещё цепляться за медицину… впечатляет. Я повернул к ней голову, не сразу веря своим ушам. В её мыслях тоже не было холодного презрения, только искреннее восхищение. — Может, я её недооценивала, — добавила Розали и скользнула взглядом по мне, будто проверяя, как я отреагирую. Эммет хмыкнул и усмехнулся: — Слышу это впервые: «Розали и комплимент в сторону Беллы». Надо записать в календарь. Она одарила его ледяным взглядом, и он благоразумно замолчал, но я всё равно уловил в её мыслях лёгкую, почти незаметную теплоту. Я сидел, уставившись в стол, кулаки сжаты так, что дерево трещало под пальцами. В груди клокотало. Джаспер поднял на меня взгляд, нахмурился, будто прислушивался к чему-то внутри меня. — Я чувствую… это не из-за Беллы и не из-за русского. Причина в другом, — произнёс он тихо, но так, что за столом наступила тишина. Эммет перевёл взгляд с него на меня, ожидая пояснений. Розали чуть наклонилась вперёд, в глазах мелькнул интерес. Элис и вовсе замерла, словно готовилась к приговору. Я поднял голову и посмотрел прямо на сестру. — Причина в твоём оправдании, Элис, — сказал я холодно. — «Эдвард так перевозбудился, что сразу написал мне». Ты хоть понимаешь, что это значит для Беллы? Что теперь она решит, будто я рассказываю тебе всё, каждую мелочь. Что у неё нет права на доверие. Слова вышли резкими, обнажёнными, и даже Джаспер отвёл взгляд, чтобы не тонуть в моей ярости. — Всё, что между нами, — разрушено, — закончил я, и в зале снова повисла напряжённая тишина. ***Белла*** Выходка Элис меня нисколько не смутила. Смешно было даже представить, что Эдвард мог «сразу написать ей». Во-первых, я прекрасно знала, что она видит будущее — и слова о сообщениях были лишь нелепой импровизацией. Во-вторых, я за весь урок не видела у Эдварда в руках телефона. Да и, честно говоря, он был из тех, кто скорее умер бы во второй раз, чем пересказывал сестре чужие секреты. Так что я только пожала плечами и спокойно пошла дальше, не обращая внимания на гул за спиной. И настроение у меня было удивительно лёгким. Даже слишком лёгким. Может, потому что впервые за долгое время я предвкушала: скоро у меня появится возможность говорить на русском. Настоящем, родном, звучащем не как абстрактное упражнение, а как дыхание. Его не хватало так сильно, что я сама этого не замечала — пока снова не произнесла слова вслух. А теперь хотелось большего. Хотелось болтать, спорить, шутить, выворачивать язык наизнанку ради удовольствия, а не ради практики. И рядом оказался тот, с кем это стало возможным. Радость продлилась недолго. Вместо Эдварда рядом со мной осталось только пустое место. Он избегал меня уже два дня. Не «случайно», не из-за расписания — намеренно. Я видела это по тому, как он менял маршруты по коридорам, как поворачивал за угол раньше, чем я успевала его догнать. На уроках биологии он и вовсе перестал появляться. Будто решил, что лучший способ избежать разговора — просто исчезнуть. Мистер Баннер что-то пробормотал о «плохом самочувствии», но я прекрасно понимала: дело не в здоровье. Он просто не хотел сидеть со мной за одним столом. Сначала я пыталась отмахнуться. Ну и что? Его право. Потом злилась. Подросток-переросток. Сначала сам лезет, теперь убегает. Но злость не удержалась. Под ней оказалось другое — скука. Тяжёлая, липкая. Я ловила себя на том, что оборачиваюсь, будто он должен появиться из ниоткуда. Что жду его голоса, даже если он будет спорить со мной до хрипоты. Ещё два дня прошли так же. Пусто. Никаких его взглядов, ни одного обронённого слова, ни даже случайного появления в поле зрения. Вечером я сидела на кухне напротив Чарли. На столе стояла тарелка со спагетти. Я уже минут десять перекладывала один и тот же кусок туда-сюда вилкой, то закручивая, то распрямляя его, как будто это было главное занятие вечера. — Невкусно? — спросил Чарли, отрываясь от газеты. — Нет… нормально, — пробормотала я, даже не глядя на него. И снова ткнула вилкой в спагеттину, которая давно остыла и липла к тарелке. Он что-то хмыкнул, вернулся к чтению, но я видела краем глаза, что он косится. Наверное, удивлялся, что я впервые за долгое время молчала за ужином. А я… я не могла объяснить. Просто пустота внутри разрослась так, что даже еда казалась ненужной. Я думала только о том, что за последние четыре дня мои вечера стали длиннее и тише, чем раньше. И как бы ни хотелось прикинуться, будто это неважно — я скучала. Я снова ткнула вилкой в тот же самый кусок спагетти, и он размазался по тарелке, как краска. — Белл, — начал Чарли осторожно, будто проверял глубину воды перед прыжком. — М-м? — не поднимая головы. — Ты… — он замялся, потом откашлялся. — Ты в порядке? Я наконец подняла взгляд. Он сидел, уткнувшись в газету, но смотрел поверх неё на меня. Глаза серьёзные, но растерянные — как всегда, когда речь заходила о чём-то личном. — В порядке, — ответила я слишком быстро. Он хмыкнул, сложил газету и отложил её в сторону. — Похоже, твои «в порядке» и мои — это разные вещи. Я пожала плечами, снова посмотрела на тарелку. — Просто устала. — Устала, — повторил он, кивнув. Помолчал, потом добавил: — Если кто-то тебя задел… ты же знаешь, можно сказать. Я невольно усмехнулась. — А ты что сделаешь? Арестуешь? — Ну… — он почесал затылок, — хотя бы поговорю. Или подумаю, как помочь. В голосе было что-то такое простое, неуклюжее, но честное, что у меня на секунду кольнуло внутри. Я качнула головой. — Всё нормально, пап. Правда. Он кивнул, будто соглашаясь, но я знала: не поверил. Я снова закрутила вилкой тот же самый кусок спагетти, потом вздохнула и всё-таки произнесла: — Просто… кое-кто перестал со мной разговаривать. Чарли нахмурился, откинулся на спинку стула. — Кто-то из школы? Я кивнула. — Да. Он помолчал, подбирая слова. — И тебе… не всё равно. Это прозвучало не как вопрос, а как факт. Я уставилась в тарелку, но всё равно ответила: — Не всё равно. Чарли кивнул ещё раз, медленно, будто обдумывал каждое движение. Он отложил вилку, посмотрел на меня уже серьёзнее: — Знаешь, Белл, иногда лучше не гадать, а просто поговорить. Лично. Я вздохнула. — А если этот кто-то меня избегает? Прямо специально. Он нахмурился, почесал подбородок и после паузы произнёс с самым невозмутимым видом: — Тогда прижми к стенке. Или пристегни к батарее наручниками. У меня есть запасные, если что. Я моргнула, а потом неожиданно для самой себя хрипло рассмеялась. Впервые за последние дни смех вырвался сам — лёгкий, искренний. — Пап, — покачала я головой, всё ещё улыбаясь, — это точно твой совет по воспитанию? Он пожал плечами. — Рабочий метод. Проверенный. Я снова фыркнула и впервые почувствовала, что тяжесть внутри хоть немного отпустила. — А кто этот… кто-то? Я пожала плечами, уставилась на тарелку так, будто там был ответ получше моего. — Одноклассник, — сказала наконец. — По биологии. — Из тех тихих, что сидят на задней парте, или из тех, про кого в учительской шепчутся? — мягко уточнил он, и в уголках глаз потянулись осторожные смешинки. Я выдохнула, понимая, что играть в анонимность бессмысленно. — Эдвард, — произнесла ровно. — Каллен. Чарли едва заметно кивнул, без удивления — как человек, который уже слышал это имя в городе не раз. — Из семьи доктора Карлайла, — констатировал он, больше себе, чем мне. Помолчал и добавил тем самым сухим, но тёплым тоном: — Парень вежливый кажется. Странный — да. Но не из худших. Я фыркнула. — Он сейчас из тех, кто очень занят… обходными путями. — Тогда мой совет всё тот же, — он коротко улыбнулся. — Лично. Поймать, прижать к стенке, задать два простых вопроса: «Что случилось?» и «Ты со мной честен?». Наручники — по ситуации. Я, к своему ужасу, снова улыбнулась. — Учту, шериф. Он подтолкнул ко мне соль — жест скорее поддерживающий, чем практичный. — И, Белл… если он окажется не тем, кем кажется, — скажи. Разберёмся. Без газет и лишних слов. Я кивнула. Кусок спагетти наконец отправился в рот, и на душе стало немного легче — ровно настолько, чтобы внутри сложился простой план: завтра поймать Эдварда до биологии. Не в коридоре, где можно развернуться и исчезнуть, а у двери, где уходить уже некуда. На следующее утро я вышла из дома раньше обычного. В голове крутилась только одна мысль: если он снова попытается проскользнуть мимо — я поймаю его у двери. Чарли, конечно, говорил это полушутя, но чем дольше я обдумывала его слова, тем яснее понимала: другого выхода нет. Весь день прошёл в ожидании. Уроки мелькали один за другим, как серые страницы книги, которую читаешь по диагонали, лишь бы добраться до нужной главы. На биологии его, как и последние дни, не оказалось. Я даже не удивилась — только сильнее сжала зубы. Значит, будем действовать иначе. Я подкараулила его после последнего урока, у выхода. Стояла у двери так, чтобы обойти было невозможно. Ученики потоком вываливались наружу, кто-то толкался, кто-то смеялся, и среди всей этой суеты я увидела его. Эдвард шёл привычным быстрым шагом, лицо спокойное, отстранённое, будто он не замечал никого вокруг. И уже собирался проскользнуть мимо, но в этот раз я шагнула вперёд и загородила дорогу. — Эдвард, — сказала я. Он поднял глаза. На миг в них мелькнуло странная эмоция, но тут же спряталось за обычной маской спокойствия. — Белла, — отозвался он. — Хватит. Ты два дня ходишь кругами, будто я чума, — выдохнула я. — Объясни хоть что-то. Шум коридора стал глухим, будто стены поглотили все посторонние голоса. Он смотрел на меня слишком внимательно, как будто искал в моём лице ответ на вопрос, который боялся задать сам. — Не здесь, — произнёс он наконец, голосом низким и напряжённым. — Тогда где? — не уступила я. Он медлил, будто взвешивал все «за» и «против». Потом коротко кивнул в сторону выхода. — На парковке. Мы вышли из здания почти вместе, хотя шаг у него был вдвое быстрее моего. На парковке снег уже превратился в кашу, машины стояли, укутанные влажным холодом. Люди расходились группами, но я даже не замечала их — только его спину, прямую, напряжённую. Он остановился у своей машины, развернулся ко мне. Вокруг шумели голоса, но между нами словно образовался пузырь тишины. Эдвард стоял передо мной, как будто на нём висел весь мир. Плечи напряжены, взгляд тяжёлый и усталый. — Мне стыдно, Белла, — сказал он тихо. — Я подвёл тебя. Думал, что ты больше не сможешь смотреть на меня так же… потому что я выдал твой секрет Элис. Он говорил это так серьёзно, так искренне, что в груди у меня даже кольнуло. Но вместе с этим где-то в глубине зародилось другое чувство. Господи… он правда в это верит. Он думает, будто я теперь презираю его. Что он всё разрушил. А я-то знаю: он ничего ей не говорил. Элис просто выдала свой фокус с будущим, прикрыла себя нелепой отговоркой. И теперь этот мальчик-вековечный мучается из-за того, чего не делал. Сначала я прикусила губу. Потом отвела взгляд, пытаясь сохранить серьёзность. Но чем дольше он стоял с этим несчастным выражением, тем сильнее накатывала волна смеха. Смеха не злого, а нервного, освобождающего. Я закрыла рот ладонью, но плечи всё равно предательски задрожали. — Белла?.. — он нахмурился ещё больше, не понимая, что происходит. И в этот момент я поняла: мне никогда не объяснить ему правду — и от этого становилось только смешнее. Я пыталась держать лицо. Честно. Но его нахмуренные брови, опущенные плечи и этот трагический тон… Всё это выглядело настолько нелепо, что удержаться было невозможно. Сначала сорвался смешок. Потом второй. А через секунду я уже смеялась вслух — хрипло, сбивчиво, так, что пришлось опереться рукой на капот его машины, чтобы не упасть. — Белла?.. — его голос стал ещё ниже. — Ты смеёшься? Я подняла глаза, и от его выражения стало только хуже: он был абсолютно искренне сбит с толку. В его взгляде смешались обида, недоумение и… осторожная надежда. Я рассмеялась громче, утирая слёзы со щёк. — Прости… просто это… это всё так нелепо! Он сжал губы в тонкую линию и, кажется, окончательно запутался. Когда смех наконец начал стихать, я заметила, как он смотрит на меня. Не сердито — скорее с осторожностью, как будто держал в руках что-то хрупкое и боялся сломать. — Белла, — сказал он тихо. — Всё ли… хорошо? Ты ведь не злишься на меня? Я глубоко вдохнула, уняла последние смешки и заставила себя выпрямиться. Сердце всё ещё колотилось, но лицо уже стало спокойным. — Нет, — ответила я твёрдо. — Я не злюсь. В его глазах мелькнуло облегчение, лёгкое, как дыхание после долгой задержки. Но я знала: нельзя оставлять это без условия. Нельзя рисковать, даже если он ни в чём не виноват. Поэтому я добавила, стараясь, чтобы голос звучал серьёзно: — Только… пожалуйста, больше ничего не говори Элис. Ни о русском, ни о другом. Пусть она думает, что хочет. Но это между нами. Он кивнул сразу, почти слишком быстро, будто только и ждал этих слов. — Обещаю, — сказал он. Мы постояли ещё пару секунд в молчании. Ветер шевелил волосы, снег таял на плечах, а внутри у меня стало спокойно — так, как не было несколько дней. Я шагнула к своей машине, но всё-таки обернулась через плечо: — Эдвард, — сказала я, — в следующий раз не нужно меня избегать. Просто поговори. Я тебя не съем. Сделала паузу, позволила уголку губ чуть дрогнуть. — Разве что покусаю. Он застыл. Всем телом, как статуя. Лицо — каменное, взгляд расширился, будто мои слова ударили прямо в центр его тайны. Я сдержала смех и села в пикап, завела двигатель. Настроение было лёгким, почти праздничным. Когда выезжала со стоянки, мельком глянула в зеркало заднего вида. Эдвард всё ещё стоял у своей машины, как вкопанный, и смотрел в одну точку. Ну что ж, мистер Каллен, теперь твоя очередь думать об этом всю ночь. С этой мыслью я счастливо нажала на газ.