Часть 19

Весь Форкс жил снегом. На школьных стенах появились нелепые снежинки из фольги, в коридорах — гирлянды, которые мигали так, будто у электросети был нервный тик. Учителя оживлённо обсуждали «зимний бал», и казалось, что теперь это главная цель всей учебной четверти. Я сидела за партой и слушала, как Джессика в который раз пересказывает, что наденет и кто пригласил кого. Каждое её слово звучало с таким драматическим пафосом, будто речь шла минимум о дипломатическом приёме в Белом доме. Я крутила ручку в пальцах и думала: Да, конечно, что может быть важнее пары часов под люстрой, где все будут изображать счастье и танцевать так, будто им не наступают на ноги? Элис, разумеется, сияла. Она уже бегала по рядам с блокнотом, записывая размеры и цвета платьев, и время от времени бросала на меня слишком красноречивые взгляды. Я делала вид, что их не замечаю. — Белла, ты идёшь на бал? — Джессика наклонилась ко мне с выражением хищной радости. — У тебя уже есть спутник? Я закатила глаза, но ответить не успела. Элис, как всегда, влезла первой: — Конечно, она идёт! И у неё будет платье лучше, чем у всех вас вместе взятых. Полшколы повернули головы ко мне, и на секунду я почувствовала себя экспонатом на витрине. Я натянуто улыбнулась, хотя внутри зашевелилось что-то похожее на смех и раздражение одновременно. Я повернула голову к Джессике, изобразила самую ленивую улыбку и сказала: — Вообще, если кто-то и должен заниматься организацией балла, так это Элис. Она же тут главный режиссёр всего веселья. И специально добавила, глядя на Эрика: — Представляешь, если бы она взялась за его организацию? Тогда хотя бы декорации не выглядели бы так, будто их клеили зубной пастой. Эрик, конечно, подхватил момент: — О, точно! Элис, это же твоя сцена! Ты сделаешь из нашего спортзала… ну, не знаю… «Зимний дворец». Я ожидала увидеть на её лице раздражение или хотя бы лёгкую тень усталости. Но, разумеется, Элис только засияла ярче. — Ага! — воскликнула она так, что вся столовая обернулась. — Я знала, что ты это скажешь, Белла. Видела ещё неделю назад. Ты чудо! Я закатила глаза, но внутри было уже не досада, а скорее смешок. Ну конечно. Ей только дай повод — и она превратит всё в шоу. И ведь, чёрт возьми, рада же. Наверное, она с таким же восторгом готовила бы Олимпиаду. Элис уже что-то быстро чертила в своём блокноте — гирлянды, драпировки, свет. И мне оставалось только тихо усмехаться: я хотела поддеть её, а в итоге просто запустила новый виток её восторга. До бала оставалось ещё пару недель, но казалось, что всё вокруг теперь вращается только вокруг него. Даже те, кто обычно молчаливее меня, вдруг ожили, словно предстоящее торжество было событием масштаба конца света. А потом началось. Сначала подошёл Майк. Он мялся, потел и в конце выдал заученное: — Так… ну… я подумал, может, ты… со мной? На бал. Ну, если ты не занята. Я смотрела на него, и первая мысль была: и это при живом Каллене. Вслух же сказала: — Извини, я… уже планировала выгулять своё платье в гордом одиночестве. Майк выглядел так, будто я его обидела, но отошёл. Через пару часов, на перемене, ко мне подкатил Тайлер. — Слушай, Белла… я понимаю, у тебя там, может, уже планы, но вдруг ты всё-таки пойдёшь со мной? — он даже потряс ключами от машины, как будто это аргумент. — Угу, — ответила я, — и что, если я откажусь, ты врежешься в меня на машине? Он смутился, промямлил что-то про «да я пошутил» и ретировался под смех каких-то ребят. Сначала это казалось смешным. Первые подходили парни, с которыми у нас были общие занятия, потом ещё кто-то из бейсбольной команды — все по очереди пытались пригласить меня на бал. Кто с цветами, кто с плакатом, кто просто с глупым видом и смущённой улыбкой. Я ещё держалась, отшучивалась, но очень скоро смех застрял где-то в горле. Они не давали пройти ни в коридоре, ни в столовой. Словно каждый мальчишка вдруг получил сигнал: «иди к Белле». В очередной судный день я сидела за нашим столом в столовой, а вокруг снова толпились желающие пригласить меня на бал. Рыжий парень с цветами, его, кажется, звали Рон, другой молодой человек с вечной ухмылкой, имя которого я даже не пыталась запомнить, ещё парочка смельчаков из старших классов. Сначала я отшучивалась, потом начала раздражаться, а вскоре стало не до смеха: они буквально не давали пройти. И всё это время я ощущала его. Эдвард сидел со своей семьёй через ползала. На первый взгляд — такой же спокойный и отстранённый, как всегда. Но стоило мне украдкой перевести взгляд, и я замечала, как его пальцы сжимают край подноса слишком сильно, как челюсть становится напряжённой, как глаза на миг вспыхивают холодным металлом, прежде чем он снова отворачивается. Он закипал. Всё сильнее. С каждой неуклюжей репликой Майка, с каждым слишком близким наклоном Тайлера. И если сначала это казалось забавным — ну да, вся школа будто решила поиграть в «Белла и её кавалеры», — то теперь смех исчез. Осталась только тяжесть. Не от парней. От него. От его молчаливого присутствия, которое ощущалось даже через расстояние. Очередной «ухажёр» оказался особенно настойчивым. Кажется, звали его Зак — высокий, с баскетбольной команды. Он буквально навис надо мной, перекрывая свет, и с улыбкой, которая больше напоминала гримасу, сказал: — Давай так, Белла, я заберу тебя с утра, и мы вместе поедем. Никто другой не сможет предложить лучше. Я замерла. Внутри зашевелилась злость: не потому что он меня пригласил, а потому что сказал это так, будто всё уже решено за меня. Я уже собиралась резко сказать что-то сама, но рядом возникла тень. — Она сказала «нет», — голос Эдварда прозвучал спокойно, но так низко, что в воздухе будто проскрежетало железо. Зак обернулся и попытался ухмыльнуться: — А тебя кто спрашивал? Я заметила, как вокруг за столами притихли. Сцена перестала быть «милым приглашением» и превратилась в противостояние. Эдвард шагнул ближе. Его лицо оставалось холодным, но в глазах уже вспыхивали искры, и от этого становилось не по себе даже мне — а я-то знала, что он контролирует каждое движение. — Повторю ещё раз, — сказал он чётко. — Она сказала «нет». Зак скривился, выпрямился, будто пытался не отступать. — Может, она сама скажет? А то выглядит так, будто ты решаешь за неё. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Внутри закипела злость — и на Зака, и на эту нелепую ситуацию, и на то, что Эдвард действительно выглядел так, будто… будто всё уже решено. Второй приплыл. — Я сама скажу, — выдохнула я и поднялась. — Нет. И посмотрела прямо в глаза Эдварду. Его взгляд на секунду дрогнул — то ли от моего тона, то ли от того, что я встала рядом. Зак пробурчал что-то и поспешил отступить. Но воздух между мной и Эдвардом остался натянутым, как струна, готовая порваться от малейшего движения. Я уже открыла рот, чтобы уколоть его, чтобы доказать, что могу справиться сама. Что мне не нужен «спаситель» с холодным голосом и каменным лицом. Но он опередил меня. — Белла, — сказал Эдвард так громко, что вся столовая обернулась, — пойдёшь со мной на бал? Я застыла. Слова застряли в горле, щеки вспыхнули жаром, а вокруг прокатился ропот, как по стадиону. А он стоял спокойно, будто это был самый обычный вопрос в мире. Смотрел прямо на меня — твёрдо, серьёзно, не оставляя ни одного пути для отступления. Я моргнула, чувствуя, как все взгляды давят на меня. — Я… — начала я, но слова снова предательски застряли. И впервые за долгое время мне действительно не хватало сарказма, чтобы выкрутиться. Я стояла, вцепившись пальцами в край стола. В ушах гулко билось молчание. Вся столовая, казалось, задержала дыхание, ожидая моего «да» или «нет». Но я не могла выдавить из себя ни слова. И тогда он шагнул ближе. Наклонился так, что его голос услышала только я, и почти невесомо коснулся дыханием моего уха: — Просто по-дружески, — прошептал он. Слово «дружески» прозвучало так тихо, так мягко, что я почувствовала, как жар поднимается к щекам ещё сильнее. Я моргнула, медленно подняла взгляд. Для остальных мы по-прежнему стояли на виду, как два актёра на сцене. Но в этом шёпоте было что-то слишком личное — почти интимное. Я сделала вид, что перевожу дух, но внутри всё дрожало. По-дружески. Конечно. Только почему тогда сердце скачет, как сумасшедшее? Он выпрямился, и вся столовая снова уставилась на меня. Сотни глаз, сотни перешёптываний, каждый ждал спектакля с финальной репликой. Я вдохнула, выдохнула — и, прежде чем успела испугаться собственных слов, сказала достаточно громко, чтобы услышали все: — Да. Шум прокатился по залу, как волна. Кто-то ахнул, кто-то зашептался, Джессика чуть не подпрыгнула от восторга, а Майк уронил вилку в поднос. Я села обратно на место, изображая равнодушие, словно это было просто удобное решение: согласиться, чтобы все отстали. Пусть думают, что хотят. Только внутри сердце стучало так, будто я пробежала марафон. И я знала — он это слышит. Эдвард снова сел за свой стол. Его лицо оставалось спокойным, даже равнодушным, но я заметила, как в уголках губ мелькнуло что-то похожее на едва заметную улыбку. После школы я выждала момент и поймала Элис прямо у выхода, схватив её за локоть так, что она даже не успела изобразить свою привычную невинную улыбку. — Ну? — процедила я. — Какого чёрта все парни школы вдруг решили, что я — бесплатный билет на бал? Элис расплылась в своей фирменной «я ничего не знаю» улыбке, глаза блеснули. — О, Белла, ты драматизируешь. Просто… у тебя сейчас период популярности. — Популярности? — я скрестила руки на груди. — Внезапно, каждый второй хочет меня пригласить? Знаешь, это даже не смешно. Она наклонила голову, её короткие волосы упали на лицо, но от блеска в глазах никуда не деться. — Я не виновата, что ты наконец начала светиться, — протянула она. — Светиться? — я чуть не фыркнула. — Элис, перестань. Это выглядело так, будто кто-то дал им команду. Она на секунду отвела взгляд — и я поймала это. Я смотрела на Элис, не веря своим ушам. Спор. Обычный, глупый, школьный спор. И она знала. С самого начала знала — и позволила этому случиться. Более того, радовалась, будто это был хитрый спектакль, поставленный ради её собственного веселья. У меня внутри всё сжалось. Не злость даже — чувство подставы, когда тебе под ноги подсовывают банановую кожуру и ждут, как ты грохнешься. Элис всё ещё сияла, будто объяснила мне что-то гениальное. Я хотела сказать ей всё, что думаю. Но слова не вышли. Я просто молча отступила на шаг, развернулась и пошла прочь. Она что-то крикнула мне вслед, но я даже не обернулась. Внутри меня горела тишина. Та самая, которая тяжелее любых слов. Возле стоянки кто-то стоял, прислонившись к серебристой «Вольво». Конечно. Кто же ещё. — Ты ждёшь кого-то? — спросила я, даже не стараясь скрыть иронию. — Возможно, — ответил он, глядя на меня чуть слишком внимательно. — Но, кажется, уже дождался. Я остановилась. — Если это попытка флирта, то, Эдвард, ты пугающе близок к успеху. Он приподнял бровь, и в уголках губ мелькнуло нечто, что могло быть улыбкой, если бы он вообще позволял себе улыбаться. — Пугающе? Не уверен, что это плохое слово. — Для тебя — нет, — отозвалась я, — а для меня это значит, что я, возможно, слишком долго стою под снегом и начинаю терять бдительность. Он шагнул ближе. — Я бы сказал, ты просто начинаешь привыкать ко мне. — Сомнительная привычка, — бросила я, но голос прозвучал мягче, чем хотелось. Пауза. Долгая, натянутая, как тишина перед чем-то важным. Он опустил взгляд на сугробы у моих ботинок, потом снова встретился глазами. — Белла, — произнёс он почти спокойно. — Я не хотел, чтобы сегодня тебе было неприятно. — Поздно, — ответила я. — Уже было. Он кивнул, будто принимая удар. — Тогда, возможно, я компенсирую. — О, — я скрестила руки, — теперь ты компенсируешь моральный ущерб свиданием? — Всего лишь танцем, — произнёс он, — и только по-дружески, как я и обещал. Я не удержалась от лёгкого смешка. — Ты используешь «по-дружески» как дипломатический щит. — Работает, — пожал плечами он. — По крайней мере, пока. Я уже собиралась пройти мимо, но остановилась. Снег хрустнул под ногой, и я, не оборачиваясь, сказала: — Эдвард… — Да? Я медленно повернулась к нему. — Ты знал? — тихо, почти спокойно. — Про спор. Он не ответил сразу. Ветер шевельнул край его пальто. На лице ничего — ни удивления, ни отрицания. Только секундная заминка, едва заметная, но я видела. — Значит, знал, — произнесла я сама. — Прекрасно. — Белла, — начал он, и в голосе появилась та самая осторожность, от которой хочется усмехнуться, — я… не участвовал. — Но и не остановил, — перебила я. Он выдохнул, будто отпуская лишние слова. — Я хотел посмотреть, как ты справишься. Я рассмеялась. — Эксперимент? Отлично. У нас в школе теперь научный интерес к живым людям. — Нет, — тихо сказал он, — просто… любопытство. — Любопытство, — повторила я, чувствуя, как поднимается раздражение. — Эдвард, ты и твоя сестра — ходячая лаборатория наблюдений. Он не отвёл взгляд. — Возможно. Но ты, Белла, — феномен, который невозможно не изучать. Я замерла. Не потому, что он сказал это с чувством — наоборот, слишком спокойно. Фраза прозвучала как диагноз, но где-то между строк проскользнуло нечто другое. Тепло. Интерес. Даже… восхищение? — Ты умеешь превращать любую фразу в рентген, — выдохнула я. — Но не думай, что я не замечаю, когда меня препарируют. Он тихо усмехнулся. — В следующий раз — только по-дружески. Без скальпеля. Я покачала головой, не удержавшись от улыбки. — У тебя талант, Эдвард. Никогда не знаю, хочу ли я ударить тебя или поблагодарить. — Тогда, — сказал он спокойно, — пусть это будет ничья. Я вздохнула и пошла к машине. Он не последовал. Только стоял и смотрел, как я ухожу, — со своей неизменной вежливостью и тем выражением, которое всегда означало одно: он снова всё просчитал, но сам не уверен, рад ли этому. Следующие два дня я устроила забастовку общения. Неофициальную, конечно. Просто перестала слышать Элис Каллен. Она появлялась повсюду. На переменах — рядом с моим шкафчиком. В столовой — «случайно» за соседним столом. Даже в библиотеке, где, казалось бы, я могла спрятаться между «Анатомией человека» и «Физиологией млекопитающих», вдруг материализовывалась знакомая улыбка и аромат чего-то цветочно-хищного. — Белла! — звенел её голос, как серебряный колокольчик, от которого хотелось бежать со скоростью света. — Белла, подожди минутку! — Белла, я просто хотела объяснить… Я не подождала, не остановилась и не дала объяснить. Моя новая тактика — смотреть сквозь неё. И, чёрт возьми, это оказалось сложнее, чем казалось. Элис не сдавалась. Она будто превратилась в профессионального переговорщика, который привык брать измором. Появлялась утром у машины, махала рукой через весь коридор, «случайно» садилась рядом на уроках, будто класс внезапно стал размером со шкаф. Даже на физре каким-то образом оказалась в паре со мной. — Мы ведь можем обсудить это, правда? — спросила она тогда, когда я завязывала шнурки. — Если ты про выбор кроссовок — нет, — отрезала я и встала, не глядя. Элис прикусила губу, и на секунду в её глазах мелькнуло нечто вроде растерянности. Но потом она снова натянула свою фирменную улыбку, будто ничего не случилось. — Хорошо, не сейчас, — сказала она. — Но я не отстану. — Замечательно, — бросила я. — Тогда мне придётся научиться бегать быстрее. И ушла. Она действительно не отставала. Каждый раз, когда я начинала думать, что она наконец оставила меня в покое, Элис находила новый способ «случайно пересечься». Словно играла в шахматы, где я — фигура, которую нельзя потерять. К вечеру второго дня я поймала себя на том, что двигаюсь по школе, как шпион: коридоры — короткими перебежками, столовая — у стенки, библиотека — с черного входа. И всё равно, стоит мне поднять глаза — она где-то рядом. Улыбается. Ждёт. Иногда её глаза цепляли мой взгляд на долю секунды — слишком коротко, чтобы можно было назвать это разговором, но достаточно, чтобы почувствовать, как по коже пробегает раздражение, перемешанное с жалостью. На третий день я впервые заметила, что у Элис пропала улыбка. Не совсем — она всё ещё блестела и жестикулировала, как обычно, но в движениях появилось что-то неуловимо механическое. Как будто её радость теперь работала по расписанию, а не от души. Она всё ещё старалась «случайно» оказаться рядом, но не приближалась слишком близко. На перемене просто стояла у окна, делая вид, что что-то записывает в блокнот. И впервые за эти дни — не смотрела на меня. Я поймала себя на том, что наблюдаю. Долго, слишком внимательно. Раньше меня раздражало каждое её «Белла!» — теперь раздражало то, что она молчит. Когда Элис в очередной раз прошла мимо, я вдруг ощутила укол чего-то вроде… неловкости. Почти вины. Смешно, конечно. Она заслужила. Но всё равно — чувство неприятное, как заноза под кожей. Я попыталась отмахнуться. Не получилось. Так что вечером, задержавшись после уроков, я нарочно пошла по длинному коридору, где знала — она обычно ждёт Джаспера. И действительно — стояла, прижимая блокнот к груди, будто щит. Голова опущена, короткие волосы чуть растрёпаны. Она не заметила меня сразу. — Элис, — сказала я. Она вздрогнула, подняла глаза — и улыбнулась, но улыбка получилась не её. Натянутая, как чужая маска. — Привет, — выдохнула она. — Я… не хотела мешать. — Не мешаешь, — ответила я, сложив руки на груди. — Просто решила проверить, жива ли ты. — Ещё да, — сказала она, тихо хмыкнув. — Хотя твоя тишина была почти смертельной. Я кивнула. — Справедливо. Между нами повисла пауза. Долгая, неуютная. Я уже хотела уйти, но потом всё-таки выдохнула: — Зачем ты это сделала? Она моргнула. — Что именно? — Спор. — Я смотрела прямо. — Ты знала, что я не люблю быть центром внимания. И всё равно позволила этому случиться. Элис опустила глаза. — Я… не думала, что всё так выйдет, — сказала она после паузы. — Просто… это был единственный способ. — Способ чего? — я прищурилась. Она закусила губу, будто выбирала слова, потом тихо произнесла: — Заставить тебя согласиться пойти на бал с Эдвардом. Я моргнула. Несколько секунд просто смотрела на неё, не веря, что услышала правильно. — Что? — Белла, — Элис подняла взгляд, в котором смешались вина и упрямая уверенность, — ты бы не пошла сама. Никогда. Ты бы придумала тысячу причин, почему это глупо, и сто одну, почему это невозможно. А так… всё получилось само собой. — Само собой? — я усмехнулась. — Гениальный план, правда. Сделать меня объектом школьной лотереи, чтобы Эдвард выглядел благородным героем. — Я не хотела, чтобы тебе было неприятно, — быстро сказала она. — Просто… иногда людям нужен толчок. Вы оба застряли в своих стенах, и кто-то должен был разбить стекло. — И, конечно, этот кто-то — ты, — сказала я сухо. Она чуть улыбнулась. — Кто же ещё? Я вздохнула. Долго, устало, но злость постепенно оседала, как пыль. — Знаешь, Элис, в следующий раз, когда решишь устроить психологический эксперимент, попробуй начать с разговора. — Разговор бы не сработал, — тихо ответила она. — А вот это — сработало. Я уже хотела возразить, но поймала себя на том, что не могу. Потому что она, черт возьми, была права. Элис некоторое время молчала, словно колебалась, стоит ли говорить дальше, а потом всё-таки подняла глаза и произнесла тихо, почти осторожно: — Можно я задам тебе вопрос? Я кивнула, хотя уже знала, что ничего хорошего из этого не выйдет. — Почему ты так обиделась на меня, — сказала она, — но не на Эдварда? Он ведь тоже знал. Даже больше, чем я. И тоже ничего не сделал, хотя мог. Но злость досталась мне. Почему? Сначала я хотела ответить привычно — коротко, с сарказмом, чтобы закончить разговор и уйти. Но слова не находились. Я просто стояла и смотрела на неё, ощущая, как где-то под кожей медленно разрастается неприятное осознание. Я не знала. Не задумывалась. Не хотела задумываться. Элис ждала молча, не давила, не оправдывалась — просто смотрела, с тем самым внимательным выражением, которое умело превращать любую защиту в ненужную. И вдруг я поняла, что действительно не чувствовала на Эдварда той злости, что на неё, хотя по сути их вина была одинаковой. — Наверное, потому что от него я ничего не жду, — наконец сказала я, и голос прозвучал неожиданно спокойно, будто это была не признательность, а диагноз. — На мужчин я не привыкла рассчитывать. Если помогут — хорошо, если нет — я справлюсь. Всегда справлялась. Элис чуть нахмурилась, но не перебила. — А вот подруги… — я замолчала на секунду, подбирая слова, — подруги — это другое. Это святое. Когда предаёт мужчина, это просто подтверждает то, что ты и так знала о мире. Но когда подруга делает больно, пусть даже из лучших побуждений, это ощущается как трещина в чём-то живом, в чём-то, на что ты всё ещё хотела верить. Мы долго стояли молча. Снег за окном лениво кружил, редкий, рассыпающийся, как пепел. Элис смотрела куда-то в сторону, и я уже думала, что разговор исчерпал себя, когда она тихо сказала: — Прости. — Уже, — ответила я, чувствуя, как усталость отступает, а вместе с ней — раздражение. — Только больше не устраивай спектаклей за мой счёт. Даже ради светлого будущего. Элис слабо улыбнулась, едва заметно, будто разрешила себе дышать впервые за несколько дней. — Обещаю, — сказала она. — Хотя, признаться, сцена вышла впечатляющей. Я фыркнула, не удержавшись от улыбки. — Вот теперь я понимаю, откуда у тебя склонность к режиссуре. Она рассмеялась тихо, почти беззвучно, и впервые за всё это время между нами повисла тишина, не острая и не колючая, а тёплая, как выдох после долгого разговора, когда наконец всё сказано и можно просто стоять рядом, не доказывая правоту. Я уже собиралась уйти — разговор закончился, воздух между нами стал легче, и мне казалось, что мы наконец договорились без лишних слов. Но Элис всё ещё стояла на месте, будто что-то не давало ей двинуться. Она смотрела на меня чуть иначе, чем обычно — без привычного блеска, без притворного озорства. И вдруг я заметила, как в её взгляде появляется что-то тёплое и почти растерянное. — Подруги, — повторила она негромко, словно пробуя это слово на вкус. — Ты назвала меня подругой. Я замерла. Не то чтобы собиралась отрицать — просто не ожидала, что она ухватится именно за это. — Ну… да, — сказала я, чуть неловко. — А что? Элис улыбнулась, и в ту же секунду на лице у неё вспыхнула та самая искренняя, солнечная радость, которую, кажется, могла испытывать только она — как будто мир внезапно стал правильным, а любое недоразумение стоило того, чтобы привести к этому моменту. — Просто я не думала, что ты это скажешь, — призналась она. — Не так. Не вслух. — Не обольщайся, — попыталась я отшутиться, но улыбка всё равно появилась сама собой. — Это не официальное звание, а временная лицензия с испытательным сроком. Она рассмеялась — по-настоящему, звонко, без остатка напряжения. Смех отозвался в коридоре мягким эхом, и на мгновение мне даже стало жаль, что я не умею радоваться так же легко. Элис подошла ближе, не касаясь, но будто заполняя собой пространство — не навязчиво, а просто рядом. — Белла, — сказала она тихо, уже без весёлого тона, — я всё равно рада. Даже если с испытательным сроком. Я покачала головой, но внутри было странно тепло, почти уютно — как будто где-то глубоко в груди что-то наконец перестало звенеть. — Ладно, — сказала я, — иди, пока я не передумала и не уволила тебя с должности. — Слишком поздно, — ответила она, — я уже подала заявление на постоянную основу. Я не выдержала и засмеялась, коротко, но искренне. Элис сияла — не как вампир под солнцем, а как человек, которому впервые позволили быть нужным. И вдруг я поняла, что эта её радость — настоящая. Та, что не притворяется, не ставит спектаклей, не ищет аплодисментов. Просто тёплая, простая, как будто слово «подруга» стало для неё чем-то вроде света, которого ей давно не хватало. Я уже собиралась уходить — шаг, другой, и разговор можно было считать официально закрытым. Впервые за несколько дней воздух между нами стал лёгким, а не натянутым, и я почти наслаждалась этим редким ощущением покоя. — Белла! — позвала Элис, и я, не оборачиваясь, тихо вздохнула: ну конечно, рано радовалась. Я медленно повернулась. Она стояла у окна, прижимая к груди свой блокнот, и на лице у неё сияла выраженная самодовольная улыбка. — Что ещё, Элис? — спросила я с подозрением. — Если ты сейчас скажешь слово «бал или Эдвард», я, клянусь, убегу. — Никаких разговоров про Эдварда, — поспешно заверила она, поднимая руки, будто сдаётся. — Просто… у меня случайно завалялось одно платье. Я прищурилась. — «Случайно завалялось»? — Да. Новое, серебристое, с открытыми плечами. Я его сшила, но прогадала с размером. Совпадение прямо из учебников по моде. Я скрестила руки на груди. — Удивительное совпадение. Особенно если учесть, что впереди у нас школьный бал. — Представь себе, — оживилась она, — просто невероятная удача! — Элис, — я медленно покачала головой, — иногда мне кажется, что ты подкидываешь самой судьбе сценарий и просишь его согласовать. — Ну, — сказала она невинно, — кто-то же должен поддерживать в этом городе элемент стиля. — И этот кто-то — ты, разумеется. — А кто же ещё? — улыбнулась она, даже не пытаясь отрицать. — Я просто подумала, что тебе может понравиться. Оно действительно красивое, и… — она чуть смутилась, — ты в нём будешь выглядеть потрясающе. Я хмыкнула. — То есть, ты хочешь, чтобы я пришла на бал в платье, которое по чистой случайности идеально подходит по размеру, цвету и случаю? — Именно, — радостно подтвердила Элис. — Случайности нужно уважать. Я посмотрела на неё и не выдержала: уголки губ сами поползли вверх. — Ты неисправима. — Но эффективна, — парировала она с довольным видом. — Иногда это одно и то же, — ответила я, и, прежде чем она успела добавить что-то ещё, показала ей язык. — Принеси своё чудо-платье, посмотрим, что там за «удача». Элис вспыхнула так, будто кто-то включил внутренний прожектор. — Вот и отлично! Я знала, что ты не устоишь. — Это не победа, — предупредила я. — Это уступка во имя всеобщего спокойствия. — Конечно, конечно, — кивнула она, но глаза блестели так, будто она только что выиграла Олимпиаду. — И если там будут оборки, я официально разрываю договор о дружбе, — добавила я. — Ни одной оборки, клянусь, — рассмеялась Элис. — Хотя… немного страз — это ведь не преступление? — Элис! — рявкнула я через плечо, но уже смеясь. Она заливисто рассмеялась в ответ, и её смех тянулся за мной по коридору — лёгкий, звонкий, совсем человеческий. Я покачала головой, не удержавшись от улыбки, и пошла дальше, чувствуя, как внутри расправляется что-то тёплое и по-настоящему живое. Иногда, подумала я, даже самые подозрительные совпадения — не ловушка, а просто чья-то забота в немного нелепой упаковке. Выходные начались слишком спокойно — и именно это тревожило больше всего. Тишина в доме всегда кажется подозрительной, когда знаешь, что в твою сторону движется Элис Каллен с пакетом одежды и непоколебимой верой в то, что любая проблема решается хорошим вкусом и глиттером. Она должна была приехать сегодня после обеда — «на примерку», как выразилась в сообщении, которое звучало слишком радостно, чтобы воспринимать его без опаски. Я пыталась вести себя спокойно, но ощущала себя как человек, ожидающий лабораторного взрыва и одновременно ответственного за безопасность помещения. На кухне стоял запах кофе, который я пила уже четвёртый раз подряд, только чтобы занять руки. Чарли возился где-то во дворе, проверяя лодку — идеальное совпадение, если не считать, что сейчас именно он был фактором повышенной тревожности. Потому что, если Элис решит быть… ну, Элис, то встреча с отцом рисковала стать чем-то вроде театральной премьеры. А мне совершенно не хотелось объяснять, кто эта миниатюрная, сияющая девушка, которая разговаривает так, будто цитирует внутренний сценарий будущего. Главное — чтобы она держалась спокойно. Без этих её загадочных фраз вроде «у нас всё получится» и «ты даже не представляешь, как ты будешь выглядеть». Отец и так после каждого моего появления в новой одежде поднимает бровь, как будто видит доказательство того, что я всё-таки выросла не из его логики, а из чьей-то чужой фантазии. Я нервно посмотрела на часы. Элис опаздывала ровно на пятнадцать минут, что, по её стандартам, могло значить либо, что она уже в пути, либо, что переезжает ко мне со всем гардеробом. Я мысленно перебирала сценарии — один нелепее другого. Платье действительно идеально сядет. Я даже не сомневалась. Элис могла бы попасть в нужный размер по фотографии и тени от плеча. Вопрос не в этом. Вопрос в том, какое оно будет. Слишком открытое — и отец просто умрёт от инфаркта. Слишком закрытое — Элис решит, что я «не раскрываю себя миру». Слишком со стразами — и я ослепну раньше, чем успею дойти до школы. Слишком без — и она устроит мне лекцию о «недостатке блеска в жизни». Я даже не знала, чего боюсь больше — увидеть платье или услышать её восторженное «я же говорила». И всё-таки, глубже всего тревожило другое. Бал. Этот нелепый, совершенно бессмысленный школьный праздник, который внезапно превратился в маленькое землетрясение внутри моей головы. Я поймала себя на том, что мысленно проигрываю варианты: идти или не идти, соглашаться или отказаться, стоять в углу или — не дай бог — танцевать. И каждый раз, как ни крути, в этих мыслях появлялся он. Эдвард. Я сделала глоток кофе, слишком резкий, обожгла язык и поморщилась. Ничего, заслужила. Хотела бы я сказать, что всё это безразлично, что я просто вынуждена участвовать в спектакле ради социальной маскировки, но это было бы неправдой. Проблема не в том, что я не хочу идти с Эдвардом. Проблема в том, что я не могла понять, хочу ли. Когда он рядом, всё кажется неправильным — слишком тихо, слишком близко, слишком… осознанно. Когда его нет — это ощущение не исчезает, просто становится пустым, как гул выключенного прибора, который ты всё ещё слышишь. Я закрыла глаза, положила ладони на стол и выдохнула. Главное — не думать. Главное — просто пережить этот день, пережить приезд Элис, не дать отцу заподозрить ничего странного и… возможно, не убежать при виде платья. Из-за окна донёсся звук машины. Я вздрогнула, поставила кружку и быстро вытерла ладони о джинсы. Вот и всё. Началось.