Три стука и катастрофа

Я не собиралась ничего менять. После утреннего открытия с письмом решила, что лучшая тактика — делать вид, будто всё идёт по плану, будто я не знаю и не замечаю. То есть — обычный день: кофе в руках, нейтральная улыбка, пара шуток на биологии, вежливое «привет» в сторону Калленов. Ничего особенного, никакой драмы. Форкс по-прежнему тянул на себя туман, как одеяло. В коридорах всё ещё шептались — слух о моём «уезде» жил, дышал и размножался, как местный микроклимат, но меня это устраивало. Пусть говорят. Когда я вошла в кабинет биологии, Эдвард уже был на месте. Как обычно — идеальная осанка, руки на столе, взгляд направлен куда-то в окно, будто там происходило нечто более интересное, чем весь этот наш учебный процесс. Только сегодня в этом спокойствии чувствовалось напряжение, почти незаметное, но ощутимое — как звук, который слышишь не ухом, а кожей. — Доброе утро, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. Он повернулся ко мне чуть медленнее, чем обычно, и коротко ответил: — Доброе. Без улыбки, без привычной лёгкости в голосе. Просто вежливое слово, за которым стояло что-то слишком серьёзное. Я села рядом, открыла тетрадь, сделала вид, что погрузилась в конспект. На самом деле мне пришлось буквально заставить себя не смотреть в его сторону. Тишина между нами растянулась, но не была пустой — она казалась наполненной чем-то невысказанным. Даже миссис Малори, заменяющая учителя, обычно болтливая, задерживалась с включением проектора, будто сама чувствовала, что воздух в классе слишком плотный. — Ты в порядке? — спросил он наконец, тихо, почти не глядя. Я подняла глаза. — Более чем. А что, выгляжу как человек на грани нервного срыва? Он не улыбнулся. Только покачал головой.. На секунду я даже забыла, о чём думала. Вся его собранность будто растворилась, остался только этот живой, неловкий Эдвард, который не умеет подобрать правильные слова, но всё равно пытается. — Просто… ты как будто исчезаешь, — сказал он тихо. — Не полностью, но понемногу. В голосе не было упрёка — только тревога и то самое странное тепло, от которого трудно отмахнуться. Сказать, что я растерялась, — ничего не сказать. — Что? — спросила я слишком быстро. — Ты становишься другой. Словно не здесь. Я попыталась усмехнуться, но вышло неубедительно. — Может, просто утро. Не все умеют сиять с восьми утра, особенно в Форксе. Он не рассмеялся, но уголки губ чуть дрогнули. — А ты умеешь, — сказал он тихо. — Даже если делаешь вид, что нет. До конца урока он не произнёс больше ни слова. И я тоже. Но где-то внутри зародилось странное чувство: вместо удовлетворения от того, что план работает, появилось тревожное ощущение, что я нажала не ту кнопку, и теперь что-то действительно начинает рушиться — не снаружи, а внутри. После урока я попыталась уйти первой, но он догнал меня уже у двери. — Подожди, — произнёс он тихо, но так, что остановиться было невозможно. Я обернулась. Толпа вокруг шумела, как всегда после звонка: кто-то смеялся, кто-то стучал книгами по столу, кто-то ругался на домашку. Всё это привычное движение будто затихло на полтона, когда он шагнул ближе. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он. — Мы вроде бы как раз этим занимаемся, — попыталась я пошутить, но голос вышел немного сухим. Он посмотрел внимательно, слишком серьёзно для такой невинной сцены. — Не здесь. После занятий. Я кивнула, и он сразу отпустил — коротко, без давления, будто понимал, что каждое слово нужно дозировать. И всё равно сердце почему-то билось так, будто я согласилась не на разговор, а на что-то гораздо большее. К обеду я уже знала, что разговор будет сложным. Да, я хотела, чтобы он поверил в мой «уезд». На этом и строился весь план: дать им почувствовать, что теряют контроль. Но я и близко не думала, что он отреагирует так. В моём расчёте Эдвард должен был насторожиться, может, стать внимательнее — но не вот это. Не эти взгляды, полные тревоги, не эта тишина, в которой чувствовалось не раздражение, а страх. Когда я увидела его на парковке, всё сомнение исчезло. Он стоял, как будто ждал не просто разговора, а приговора. — Белла, — сказал он, когда я подошла, — я не могу сделать вид, что ничего не происходит. — А что, по-твоему, происходит? — спросила я, стараясь говорить легко. — Ты собираешься уехать, — произнёс он спокойно, но с какой-то внутренней уверенностью, будто уже давно это понял. — И я не понимаю, почему. — Иногда так бывает, — ответила я. — Просто нужно сменить обстановку. Он покачал головой. — Нет. Это не про обстановку. Это про то, как ты говоришь, как смотришь. Я выдохнула. — Или, может быть, ты просто начал смотреть внимательнее. — Может быть. — Он чуть улыбнулся, но без привычной иронии. — Но чем больше я смотрю, тем сильнее боюсь, что опоздал. Я замерла. Он не повышал голос, не делал ни шага ближе, но каждое слово будто отмерял осторожно, чтобы не разрушить хрупкое равновесие между нами. — Эдвард… — начала я, но он перебил: — Если ты уедешь, всё это закончится. А я… не хочу, чтобы заканчивалось. Я смотрела на него и пыталась понять, что именно он имеет в виду — «всё это» или нас. Смешно, но я ведь сама запустила эту волну, сама хотела проверить их — Элис, его, всех. Только почему-то не ожидала, что под этой волной первой начну тонуть именно я. — Ты слишком серьёзно всё воспринимаешь, — сказала я наконец. — Это просто слухи, Эдвард. Форкс живёт ими, как лес дождём. Он покачал головой. — Я слышу, когда ты врёшь. Вот это было неожиданно. И больно. Не потому что попал — потому что сказал без злости, почти тихо, как человек, который всё уже понял, но всё ещё надеется, что ошибается. — Может, ты просто слышишь то, что хочешь, — ответила я, стараясь удержать спокойствие. Он не стал спорить. Просто произнёс: — Возможно. Но если ты всё-таки поедешь… хотя бы скажи, куда. Я улыбнулась — машинально, чтобы скрыть дрожь. — Не волнуйся. Я оставлю записку. Он сжал губы, будто хотел что-то добавить, но передумал. — Белла… — сказал он наконец. — Ты правда не понимаешь, как сильно всё это для меня важно? И вот тогда я замолчала окончательно. Потому что поняла: нет, не понимаю. Не ожидала. Не просчитывала. Он должен был просто волноваться — немного, поверхностно, как друг, как любопытный наблюдатель. А не так. Не с этим тоном, не с этим взглядом, не с этой тишиной, в которой каждое его слово звучало слишком по-настоящему. После разговора мне нужно было просто уйти. Не убежать — именно уйти, сделать несколько шагов в сторону от школы, подальше от всех этих взглядов, слов и чужого шума. Воздух был влажный, тяжёлый, пах мокрой землёй и хвоей — типичный форксский коктейль, от которого вроде бы не легче, но хотя бы можно дышать. Я шла без цели, просто слушала, как под подошвами хлюпает гравий, и старалась не думать. Получалось плохо. Его слова всё ещё звенели в голове, будто он сказал их не час назад, а прямо сейчас — «Ты правда не понимаешь, как сильно всё это для меня важно?» Понимаю ли я? Нет. Наверное, и не хочу. Потому что если начну разбираться, то весь этот аккуратно выстроенный план, где каждый шаг рассчитан, рассыплется, как карточный домик. К тому моменту, как я дошла до стоянки, туман снова начал сгущаться — густой, вязкий, как вата, и казалось, будто сам воздух пытается убедить меня остаться. Но я всё равно направилась к своему старому пикапу. Дверца скрипнула привычно, как старый друг, который жалуется, но всё прощает. Я включила зажигание, мотор фыркнул, потом заурчал — неравномерно, но уверенно. Люблю его за это: не задаёт лишних вопросов, просто едет. Дорога домой заняла меньше десяти минут. Хвоя темнела, дождь усиливался, дворники скрипели по стеклу, а мысли бегали кругами, как мыши в банке. Я ведь хотела, чтобы он поверил. Это и был смысл всей затеи — показать, что он не контролирует всё и вся, что я могу исчезнуть в любой момент. Но я не думала, что он действительно испугается. Не просто насторожится — а именно испугается. Я подъехала к дому, уже прокручивая в голове план нормального вечера: чай, душ, книжка — простая терапия против любых драм. Когда я повернула на нашу улицу, фары выхватили из тумана серебристый силуэт у обочины, и сердце у меня сразу ушло куда-то в пятки. Нет. Нет-нет-нет. Он не мог. Не мог поехать сюда. Но, конечно, мог. Это же Эдвард. Пикап затормозил с визгом, колёса забуксовали в грязи. Я едва не оставила ключ в замке, выскочила из машины и почти побежала по дорожке, на ходу выругавшись — тихо, но от души. Он стоял у дверей. Уже поднял руку, чтобы постучать. — Эдвард! — выдохнула я, но поздно. Три уверенных, гулких удара по дереву. Дверь распахнулась почти сразу. Чарли. В джинсах, в той самой фланелевой рубашке, что пережила больше сезонов, чем большинство местных полицейских, и с кружкой кофе в руке. Он окинул нас взглядом — сперва Эдварда, потом меня, запыхавшуюся, насквозь мокрую, с лицом человека, который только что предотвратил катастрофу на уровне межвидовых отношений. — Белла? — произнёс он. — Что происходит? — Ничего! — слишком быстро сказала я. — Совсем ничего! Просто… недоразумение. Эдвард открыл рот, чтобы что-то сказать, и я почувствовала, как каждая клетка во мне напряглась. Молчи. Ради всего святого, просто молчи. Но он, разумеется, не молчал. — Простите, сэр, — начал он с той самой безупречной вежливостью, от которой у меня зачесались зубы. — Я хотел поговорить с вами, если вы не против. Чарли прищурился, явно прикидывая, что за новый тип неприятностей подкатил к его крыльцу в такую погоду. — Поговорить? Со мной? — переспросил он. — Да, — спокойно ответил Эдвард. — Это касается Беллы. Я чуть не застонала. — Пап, не слушай его, — быстро вставила я. — Он просто… перепутал адрес. Чарли медленно перевёл взгляд на меня, потом снова на него. — Это надолго? — спросил он, всё ещё держа кружку в руке. — Нет! — выпалила я. — Абсолютно нет! Он уже уезжает, правда же, Эдвард? Но этот упрямец даже не моргнул. — Если можно, я бы всё-таки хотел пару минут, — сказал он. Чарли пожал плечами. — Ну… раз уж пришёл. Заходи. — Что?! — я почти вскрикнула. — Папа! — Белла, — сказал он спокойно, — неужели я не могу познакомиться с твоим… другом? Я открыла рот, чтобы объяснить, что это вовсе не тот «друг», которого стоит пускать в дом, особенно когда он стоит под дождём с выражением мученика на лице, но Чарли уже посторонился. — Спасибо, сэр, — вежливо кивнул Эдвард и шагнул внутрь. Я стояла на крыльце, мокрая, взлохмаченная, в полном шоке. Прекрасно. Просто великолепно. План «спокойный вечер дома» официально мёртв. Я последовала за ними в дом, тихо закрыла дверь и услышала, как отец ставит кружку на стол. — Ну что ж, — сказал Чарли с тем самым тоном, от которого у меня всегда предчувствие беды, — садись, сынок. Рассказывай, что у вас там происходит. Эдвард посмотрел на меня — коротко, чуть виновато, но без намёка на отступление. А я только подумала: если он сейчас начнёт говорить про мой «отъезд», я реально перееду. Прямо в Тибет. Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что Эдвард Каллен добровольно войдёт в наш дом и будет сидеть напротив моего отца, я бы рассмеялась. Но вот они — напротив друг друга, через кухонный стол, и между ними кружка кофе, будто мирный трофей, за который ведётся невидимая дипломатическая война. Я стояла у стены, потому что стул занимать было опасно — могла не выдержать и вцепиться кому-то в плечо. Чарли смотрел на него с тем самым выражением, от которого у всех в Форксе всегда срабатывает инстинкт честного признания. — Ну? — сказал он. — Ты хотел поговорить. Я слушаю. Эдвард кивнул — спокойно, ровно, как будто обращался не к шерифу, а к коллеге. — Да, сэр. Простите за поздний визит. Я знаю, что это не самое подходящее время, но вопрос касается Беллы, и я подумал, что должен… уточнить. — Уточнить, — повторил Чарли, поднимая бровь. — Что именно? Эдвард замялся, потом выдохнул. — Ходят слухи, что Белла собирается уехать. Скоро. Я застонала. Вслух. — Пап, это не… — Тихо, — сказал Чарли, не отводя взгляда от Эдварда. — Я слушаю. Тот кивнул снова, будто собирался с силами. — Я просто хотел убедиться, что она уезжает не из-за… семейных причин. Что у вас всё в порядке. Чарли моргнул. Потом медленно поставил кружку. — Семейных причин, — повторил он, и голос у него был абсолютно спокойный — тот самый, за которым обычно следует что-то вроде «права у вас нет, сэр». — Да, сэр, — подтвердил Эдвард. — Простите, если перехожу границы, просто… Белла для меня важна, и я не могу оставаться в стороне, если ей плохо. В доме повисла тишина, такая плотная, что я слышала, как тикают часы на полке. Чарли перевёл взгляд на меня. — Белла. Тебе плохо? — Нет, — сказала я быстро. — Абсолютно нет. Я в полном порядке. Потом посмотрела на Эдварда и добавила: — Просто некоторые люди не умеют различать нормальное состояние и драму в трёх актах. Он сделал вид, что не заметил укола. — Я не хотел показаться навязчивым, — произнёс он спокойно. — Просто хотел убедиться, что у вас с Беллой нет… недопонимания. — У нас с Беллой всё отлично, — отрезал Чарли. — Мы ладим, верно? — Верно, — кивнула я. — Очень ладим. Настолько, что иногда даже не спорим, кто будет выносить мусор. Чарли глянул на меня коротко, предупреждающе, потом снова на Эдварда. — Послушай, сынок, я не знаю, что тебе там наговорили, но моя дочь никуда не уезжает. И если она что-то говорила, значит, это было недоразумение. — Возможно, — кивнул Эдвард. — Просто в школе многие уверены в обратном. — В школе, — повторил Чарли с лёгкой усмешкой. — Ну конечно. Он откинулся на спинку стула, сложив руки. — Знаешь, Эдвард, я работаю с людьми, которые тоже любят распространять слухи. Обычно это заканчивается отчётом и протоколом. Рад, что в школе всё попроще. Я уткнулась взглядом в пол, пытаясь не рассмеяться и не застонать одновременно. Эдвард выдержал паузу, кивнул и сказал: — Извините, если вмешался. Я просто… волновался. Чарли посмотрел на него чуть мягче, чем я ожидала. — Понимаю, — сказал он. — Это… достойно. Но на будущее — если что-то случится с моей дочерью, я сам тебе скажу. — Учту, — ответил Эдвард тихо. Тишина растянулась, как слишком плотный воздух. Отец перевёл взгляд с Эдварда на меня, потом обратно — и я сразу поняла, что сейчас начнётся. — Так, — сказал он, слегка кивнув в сторону Каллена. — А ты, собственно, кто Белле приходишься? Я замерла. — Пап, может, не сейчас? — попыталась вмешаться я, но Чарли поднял руку, не глядя. — Тихо, — произнёс он тем самым голосом, после которого даже собаки во дворе стараются не лаять. — Я спросил. Эдвард выдержал паузу, глядя на отца спокойно и вежливо, но я уже чувствовала, как внутри всё сжимается. — Мы с Беллой… — начал он. Нет. Только не говори это. Только не сейчас. — …идём вместе на школьный бал, — закончил он. Если бы я могла в тот момент провалиться под пол, в фундамент, в геологические слои и исчезнуть навсегда — я бы сделала это без колебаний. — Что?! — выдохнула я, но слишком поздно. Чарли медленно поднял бровь. — Вместе, говоришь? — Да, сэр, — абсолютно серьёзно подтвердил Эдвард. — Это неофициально, конечно, но… я хотел, чтобы вы знали. Ну конечно. Теперь он ещё и честный, благородный и предельно воспитанный. Спасибо, вселенная. — А я-то думал, — сказал Чарли, прищуриваясь, — что ты просто решил устроить родительский контроль. Я зажмурилась и тихо простонала: — Папа, пожалуйста. — Что? — невозмутимо спросил он. — Я просто уточняю. — Эдвард, — повернулась я к нему, стараясь говорить сквозь стиснутые зубы, — ты, может, хочешь рассказать ему ещё, в каком цвете твой костюм, и тогда у нас будет полный вечер признаний? Он чуть улыбнулся — совсем чуть-чуть, виновато, но так, что мне захотелось одновременно ударить его и спрятаться за диван. — Серебристое, как твое платье — сказал он тихо. — Отлично, — отрезала я. — Просто прекрасно. Может, сразу покажем фото? Чарли откинулся на спинку стула, явно наслаждаясь ситуацией. — Ага. Ну, теперь многое встаёт на свои места. — Что именно? — не выдержала я. — Почему ты всё время бегаешь по дому, как перед экзаменом, и почему вчера так нервничала, — сказал он спокойно. — Надо было сразу сказать, что у тебя кавалер. — Папа! — я не знала, куда деть руки, голос, взгляд — всё мешало. Эдвард, конечно, стоял идеально спокойно, как будто беседует с сенатором, а не с моим отцом, и только лёгкое движение пальцев выдавало, что он всё же нервничает. — Рад познакомиться, сэр, — произнёс он, протягивая руку. Чарли пожал, всё так же сдержанно. — Угу. Только имей в виду, у нас комендантский час. И это не фигура речи. — Учту, — ответил Эдвард с безупречным самообладанием. Я хотела сказать хоть что-то, чтобы прервать этот фарс, но слова застряли где-то между злостью и отчаянием. Как вообще это стало моей жизнью? — Ладно, — наконец сказал Чарли, поднимаясь из-за стола. — Если вы оба закончили, я пойду досматривать новости. Он ушёл с видом человека, который получил исчерпывающую информацию и теперь спокоен. Я же стояла на месте, всё ещё чувствуя, как пульс стучит где-то в висках. — Серьёзно? — прошипела я, когда мы остались одни. — Бал? Ты выбрал именно этот момент, чтобы сделать заявление века? Он пожал плечами, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде смущённой улыбки. — Мне показалось честным сказать правду. — Правда? — повторила я, едва сдерживая голос. — Ты только что лишил меня морального права не говорить с отцом об отношениях! Он вдруг рассмеялся. Настояще, тихо, но с тем самым заразительным оттенком, который я никогда от него не слышала. Не сдержанный смешок, не вежливый полутон — просто чистый смех, будто с него спала вся эта холодная собранность. — Прости, — сказал он, всё ещё улыбаясь. — Я просто… не могу поверить, что ты остаёшься. Я моргнула. — Что? Он шагнул ближе, и я впервые видела его таким — живым, почти растерянным от радости. — Белла, ты не уезжаешь, — произнёс он, будто проверяя реальность. — Это же… — он выдохнул, — это просто невероятно. — Эдвард, тише, — прошипела я, оглядываясь на кухню. — Папа услышит. — Пусть слышит, — сказал он, и на секунду мне показалось, что он действительно способен петь, танцевать или, не знаю, обнимать весь дом. — Ты не уезжаешь! — Да, пока нет! — я повысила голос шёпотом, если это вообще возможно. — Но ты сейчас звучишь так, будто выиграл в лотерею! — Это и есть выигрыш, — сказал он просто, глядя прямо в глаза. — Я думал, что теряю тебя. А теперь — нет. И он улыбнулся — широко, без своей обычной осторожности, как человек, которому наконец разрешили быть счастливым. Даже голос стал другим — тёплым, свободным, без этой вечной напряжённой сдержанности. — Ты не представляешь, как я рад, — продолжил он. — Я весь день думал, что всё кончено, что ты просто исчезнешь. А теперь… — А теперь мой отец подумает, что ты принёс мне кольцо, — буркнула я, но голос почему-то предательски дрогнул. Он засмеялся снова, тихо, но без тени насмешки. — Пусть думает, что хочет. Главное, что ты здесь. Я уткнулась взглядом в пол, потому что от его улыбки становилось не по себе — не от страха, а от того, что внутри всё плавилось, будто мне и вправду стало теплее. — Эдвард, — сказала я, — если ты не перестанешь улыбаться, я выйду на улицу и сама уеду — хоть в Сиэтл, хоть на Луну. Он не перестал. Только тихо ответил: — Всё равно найду. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох, а потом выдохнула с тихим смешком. — Ты неисправим. — Возможно, — согласился он, по-прежнему светясь от счастья. — Но сегодня мне это совершенно не мешает. Где-то в кухне громыхнула посуда — отец явно решил сделать вид, что случайно слышит каждое слово. Я тихо простонала и сказала уже шёпотом: — Пожалуйста, уйди. Пока я не умерла от позора. Он кивнул, но по его лицу было видно: настроение не испортить уже ничем. Перед тем как выйти, он наклонился чуть ближе и сказал тихо, почти на ухо: — Я правда рад, Белла. До смешного рад. И ушёл. Просто так — без драмы, без театра, оставив после себя ощущение, будто в доме внезапно стало теплее. Дверь за ним захлопнулась мягко — без хлопка, без прощальных жестов.Только тихое поскрипывание крыльца и звук дождя, который теперь казался громче, чем минуту назад. Я стояла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри всё ещё отзывается его смех — этот невозможный, слишком живой звук, который никак не вязался с образом вечно спокойного, невозмутимого Каллена. И, честно говоря, не знала, что с этим делать. — Так, — раздался за спиной голос отца. — Он ушёл? Я обернулась. Чарли стоял в дверях кухни, опершись на косяк, с той самой невозмутимой миной, за которой обычно скрываются либо бездна любопытства, либо готовность к допросу с пристрастием. — Ушёл, — сказала я. — И, надеюсь, навсегда. — Ага, — протянул он. — Судя по звукам, которые я слышал, он ушёл в отличном настроении. Я поморщилась. — Папа, пожалуйста, давай просто сделаем вид, что этого вечера не было. Он хмыкнул и неторопливо подошёл ближе. — Сделать вид, что парень, который сиял как рождественская гирлянда, не пришёл ко мне домой в дождь, не заявил, что ведёт мою дочь на бал и не радовался этому так, будто выиграл чемпионат мира? — Именно, — сказала я. — Отличная версия событий. Давай на ней и остановимся. Он посмотрел внимательно — слишком внимательно. — Значит, вы и правда идёте вместе? Я вздохнула. — Пап, ну не начинай. Это просто школьный бал, ничего особенного. — Ага, — сказал он, кивая. — Просто школьный бал, просто Каллен, просто парень, который приехал поговорить со мной о тебе под ливнем. Всё предельно буднично. Я закатила глаза. — Ты же сам его впустил. — Впустил, — согласился Чарли. — Потому что воспитание у меня такое — сначала впустить, потом задавать вопросы. Он сделал паузу, потом добавил, почти с невинным видом: — Но, если что, я всегда могу поменять порядок. — Папа, — простонала я. — Не надо устраивать ему допрос. — Кто, я? — удивился он. — Я и не собирался. Просто, если он собирается вести тебя на бал, я хочу знать, не собирается ли он после бала вести тебя куда-то ещё. — Господи, — выдохнула я, прикрыв лицо руками. — Можно я просто не буду существовать следующие тридцать секунд? Он усмехнулся и отступил, поднимая руки. — Ладно, ладно. Не злюсь. На самом деле он мне понравился. Вежливый, говорит спокойно, глаза честные. Хотя слегка пугающе честные. Я опустила руки. — Вот видишь? Всё прекрасно. Значит, тема закрыта. — Почти, — сказал он и уже направился обратно в кухню. — Но на всякий случай, если этот парень ещё раз придёт без приглашения, просто предупреди меня заранее. Чтобы я успел спрятать оружие. — Очень смешно, — буркнула я ему вслед. — Я серьёзно, — отозвался он. Я осталась одна, прислонилась к стене и медленно выдохнула. Позже, когда весь дом стих, я лежала в постели, глядя на потолок, по которому пробегали тени от фар редких машин. За окном дождь всё ещё шуршал, но уже спокойно — не ливень, а усталый шёпот. Папа давно закрылся в своей комнате, телевизор затих, и осталась только тишина, в которой слишком громко звучали мои собственные мысли. Если отбросить весь позор вечера, всё выглядело почти комично. Мой «гениальный» план мести: посеять слух о собственном отъезде, чтобы встряхнуть Эдварда и Элис. Всё шло идеально — пока один бессмертный излишне ответственный вампир не решил, что спасает мою несчастную человеческую жизнь. Я закрыла глаза и тихо рассмеялась. — Гениально, Белла. Просто шедевр стратегического мышления. Пожалуй, на будущее стоит добавить пункт номер один в свод правил мести: если в твоём плане задействован Эдвард Каллен, всегда проверяй, не приедет ли он к тебе домой с благими намерениями. Предупредительный пункт номер два: если он приедет — убедись, что отец не дома. И пункт номер три, самый важный: никогда не недооценивай, насколько серьёзно он воспринимает всё, что касается тебя. Я повернулась на бок, укрылась одеялом и поймала себя на том, что улыбаюсь. Не потому что всё закончилось идеально — нет, наоборот, всё вышло невыносимо неловко. Но где-то под этим слоем стыда и раздражения теплилось другое чувство — лёгкое, упрямое, почти детское. Радость. Он был искренне счастлив, что я остаюсь. Не из вежливости, не из любопытства — просто потому, что это я. И вот с этим осознанием засыпать было и легче, и сложнее одновременно. Я вздохнула, спрятала лицо в подушку и шепнула в темноту: — Только попробуй прийти сюда в субботу, Каллен. Клянусь, я сменю фамилию. Ответом был только тихий стук дождя по стеклу. Хотя, если честно, часть меня не была уверена, что он этот стук не услышал.