Самый счастливый вампир на свете

Утро началось подозрительно спокойно. Ни громких стуков, ни визитов, ни отцовских намёков. Даже дождь, обычно преданный спутник Форкса, будто решил дать мне выходной. Всё выглядело… слишком мирно. Я уже почти поверила, что жизнь вернулась в привычное русло, пока не вышла из машины на школьной стоянке. Он был там. Конечно. Стоял, облокотившись на свой сверкающий «Вольво», с тем самым лицом человека, который выиграл вселенскую лотерею, подписал мир во всём мире и теперь просто не знает, куда девать радость. Я даже не успела сделать шаг, как он заметил меня — и, кажется, на секунду забыл, что вообще умеет двигаться сдержанно. — Белла! — сказал он так, будто мы не виделись лет сто. Я едва не выронила сумку. — Эдвард, мы расстались вчера. Вчера вечером. — Да, — кивнул он, абсолютно серьёзно. — Но вчера ты ещё могла уехать. Я моргнула. — Это повод так сиять? Он рассмеялся — тихо, но по-настоящему, с тем самым светом в глазах, который, кажется, способен ослепить даже в пасмурный день. — Ты не представляешь, как я счастлив. — О, поверь, представляю, — буркнула я. — Вчера это понял весь квартал, включая почтового голубя. Он сделал шаг ближе, как будто не слышал сарказма. — Белла, я серьёзно. Я не спал… Всю ночь я просто думал, как я… — Только не говори «счастлив», — перебила я. — Мне уже хочется пожалеть, что осталась. Он засмеялся ещё сильнее. — Тогда ты точно не знаешь, как это выглядит со стороны. — Наверное, как человек, выигравший спор с Богом, — сказала я, проходя мимо. — Только, пожалуйста, не улыбайся так сильно. Люди начнут думать, что ты ешь солнечный свет. Он пошёл рядом, совершенно не обращая внимания на мои замечания. — Ты не представляешь, насколько всё стало легче, — сказал он. — Как будто мир снова дышит. — Ага, — ответила я. — И, видимо, только ты заметил. — Нет, — сказал он спокойно. — Просто я теперь снова могу смотреть на тебя, не думая, что это в последний раз. Я остановилась. Он — тоже. Смотрел с тем самым неприлично тёплым выражением, от которого хотелось и рассмеяться, и спрятаться под парту. — Эдвард, — сказала я, — ты же понимаешь, что ты сейчас пугаешь меня своей… радостью? — Понимаю, — улыбнулся он. — Но ничего не могу с собой поделать. Он действительно не мог. Сиял, как человек, который впервые в жизни разрешил себе быть счастливым — и теперь не собирался останавливаться. — Хорошо, — выдохнула я. — Тогда сделай вид, что ты просто рад пятнице. — Могу попробовать, — сказал он. — Но только если ты тоже сделаешь вид, что не улыбаешься. — Я не улыбаюсь, — возразила я автоматически. Он тихо усмехнулся. — Конечно. И, как назло, именно в этот момент я поняла, что действительно улыбаюсь. К первому уроку я уже смирилась с тем, что сегодня Эдвард не просто в хорошем настроении — он в каком-то новом состоянии материи. Он сиял. Не в прямом, кристаллическом смысле (спасибо облакам), а изнутри, как человек, который наконец получил право дышать полной грудью. На биологии миссис Малори не успела сказать и пары слов, как он уже разложил приборы, открыл учебник и при этом каким-то образом излучал такое спокойное счастье, что даже самые скептичные одноклассники начали перешёптываться. Джессика, например, уставилась на него с таким выражением, будто перед ней распахнулся портал в параллельную вселенную, где ученики реально рады быть на уроке биологии. — Что с ним? — прошептала она мне, когда учительница отвернулась. — Возможно, солнечная перегрузка, — ответила я. — Или внезапный духовный рост. Джессика прыснула, но Эдвард, конечно же, всё услышал. — Очень смешно, — сказал он, не поднимая глаз от книги. — Спасибо, я стараюсь, — ответила я. — А ты можешь убавить сияние хотя бы до уровня «нормальный человек после хорошего кофе»? Он повернулся ко мне и, разумеется, улыбнулся. — Не обещаю. После этого разговора я окончательно поняла, что сопротивление бесполезно. Эдвард Каллен, обычно воплощение ледяного самообладания, сегодня был человеком-праздником. Он даже разговаривал с Майком. С Майком. И — что самое страшное — вежливо. На третьем уроке я уже начала опасаться, что эта волна счастья заразна: учителя улыбались, Джессика перестала комментировать мою кофту, а Эрик предложил помощь с домашкой. Мир явно сошёл с ума. На перемене я поймала Элиc у шкафчиков. — Что с ним происходит? — спросила я вместо приветствия. Она рассмеялась. — Думаешь, я не вижу? Он с утра такой. Я пыталась сказать ему, что это пугает людей. Он ответил, что ему всё равно. — Конечно, — вздохнула я. — Потому что теперь у него новая миссия — радоваться жизни с удвоенной скоростью. Элис лукаво прищурилась. — А тебе не нравится? — Это… — я замялась. — Это как смотреть на фейерверк в маленькой комнате. Красиво, но страшно. Она прыснула. — О, Белла, — сказала она, — ты даже не представляешь, насколько он счастлив. — Замечательно, — ответила я. — Осталось только, чтобы он начал петь. — Думаю, не стоит исключать и этот вариант. Кстати, Белла, все мы счастливы не меньше — сказала Элис и, весело подмигнув, исчезла в толпе. Я провела рукой по лицу. Самый счастливый вампир на свете. И, конечно, рядом со мной. К обеду ситуация достигла апогея. Он подхватил поднос, дождался меня у выхода из очереди, а когда я подошла, сказал тоном человека, получившего высшую награду мироздания: — Место держу. — Надеюсь, не под прожектором, — буркнула я. — Почти, — ответил он и кивнул на окно, откуда лился редкий солнечный свет. — Смотри, даже солнце сегодня не против. — Оно просто не знает, с кем имеет дело, — сказала я, садясь напротив. Он засмеялся, и этот смех был таким лёгким, что даже Анджела повернулась с улыбкой. Я уткнулась в свою бутылку с соком, потому что смотреть на него становилось опасно: в голове начинали появляться мысли, которые точно не входили в мой исходный план. Он говорил немного — просто сидел рядом, ел, иногда бросал короткие взгляды и каждый раз улыбался, будто всё происходящее было для него подарком. И, что бы я ни говорила себе, часть меня улыбалась в ответ. К концу дня я чувствовала себя одновременно усталой и странно спокойной. Словно весь этот абсурд — его радость, солнце, шепот в коридорах — был чем-то нереальным, но приятным. Когда прозвенел последний звонок, я собирала вещи, а он уже стоял у двери. — Провожу, — сказал он просто. — Ты уверен, что не хочешь осчастливить кого-нибудь другого? Например, директора? Он усмехнулся. — Сегодня мой приоритет — ты. — Конечно, — пробормотала я. — Я прямо чувствую себя частью гуманитарной миссии. Он не ответил. Просто открыл передо мной дверь и, когда я прошла, тихо добавил: — Мне просто хорошо, что ты рядом. И вот тут весь сарказм в горле застрял. Я кивнула, не найдя ничего умнее, и пошла дальше — очень стараясь не смотреть на него. Потому что стоило взглянуть, и снова хотелось улыбнуться. А это уже становилось опасной привычкой. Дома было удивительно тихо. Редкое состояние — не звенящая пустота, а какая-то усталая мягкость. Папа был на смене, телевизор выключен, даже холодильник, кажется, шумел тише обычного. Я поставила чайник, потом передумала. Чай — это всегда начало размышлений, а сегодня размышления явно были не в мою пользу. День прошёл будто в тумане. Не тот, привычный форксский — а другой, внутренний. Как будто всё происходящее покрыто тонкой дымкой, через которую пробивается что-то слишком тёплое, слишком живое, чтобы я могла притвориться, будто не вижу. Эдвард. Даже просто имя вызывало странное ощущение — то ли раздражение, то ли нежность, замешанную на усталости. Я бросила сумку на стул, села и уткнулась лбом в ладони. Что это вообще было сегодня? Он смеялся, улыбался, говорил со всеми, и весь день — как будто светился. И от этого внутри было что-то не то: будто его радость касалась меня напрямую. Я поймала себя на том, что улыбаюсь. Без причины. Просто потому, что вспомнила, как он сказал «мне просто хорошо, что ты рядом». И от этой мысли стало неловко. Я отдёрнула руку от лица, будто сама себе запрещала. — Стоп, — сказала вслух. — Нет. Так не пойдёт. Это не должно было происходить. Всё это — не часть плана. В этой жизни я не собиралась снова туда, где всё рушится от одного слова «люблю». Я знала, чем заканчивается тепло. Я знала, как оно сначала кажется спасением, а потом обжигает. Я уже проходила это: нежность, обещания, радость, которая пахнет кофе и утренним светом, — а потом чужой телефон, женский номер, и мир, падающий в пропасть. После того я научилась выживать без этого. Без ожиданий, без нежности, без зависимостей. Только работа, рутина и спокойствие. Холод безопасен — в нём не больно. А теперь… теперь этот вампир с глазами цвета старого янтаря смеётся где-то рядом — и всё рушится. Не из-за него, а из-за меня. Я поднялась, прошлась по комнате, пытаясь найти хоть что-то, что бы отвлекло. Отключить мысли, заглушить память. Работало плохо. Потому что где-то под этой тонкой бронёй, где я пряталась от любых чувств, уже теплилось что-то — живое, упрямое, будто кусочек света пробился сквозь бетон. И я не знала, что с этим делать. Точнее — знала. Игнорировать. Это всегда помогало. Я вздохнула, посмотрела в окно. На улице всё было по-прежнему серым. Форкс дышал туманом, как всегда. Только внутри будто кто-то поставил свечу — маленькую, упрямую, и я не могла заставить себя задуть её. — Просто усталость, — прошептала я. — Всего лишь усталость. Когда разум предаёт, остаётся логика. Когда чувства путают, спасает система. Я включила компьютер. Холодный свет экрана мгновенно вернул то ощущение порядка, которое я искала весь день. Рабочий стол — чист. Папки — аккуратно выстроены. Открыв новый документ, я машинально набрала заголовок: «Восстановление теоретических основ. Анализ старых подходов». Пальцы сразу нашли привычный ритм. Это было почти как дыхание. Текст складывался легко — чётко, структурно, будто где-то в глубине меня всё ещё жила та прежняя версия себя, которая могла писать научные статьи ночами, не замечая времени. Я снова погрузилась в знакомую вселенную формул, терминов, сухих фактов. Без эмоций. Без хаоса. Всё понятно: каждая реакция имеет причину, каждая система стремится к равновесию. Если бы и с людьми всё было так же. Я остановилась. Пальцы зависли над клавиатурой. Нет. Не думать. Просто работать. Я вернулась к тексту. Слова ложились ровно, чётко, будто всё происходящее днём было не со мной. Формулировка, уточнение, ссылка на исследование. Так, Белла, молодец. Вот оно — спокойствие. Минут через двадцать я поймала себя на том, что улыбаюсь. Нервно, но искренне. Эта работа — мой дом. Здесь нет предательств, нет фальши. Только структура. Здесь нельзя потерять себя, если держаться за формулы. Но стоило сделать паузу — и снова всплыло лицо. Он. Как стоял сегодня утром, весь светящийся, невозможный, живой. Как сказал: «мне просто хорошо, что ты рядом». Я сжала челюсть и стёрла строчку, которую только что набрала. Она начиналась со слова «тепло». Даже не помню, зачем я его написала. — Нет, — сказала я вслух. — Только факты. Я снова открыла документ и заставила себя писать дальше. Формулы, принципы, данные — всё, что угодно, только не люди. Особенно не он. Прошёл час, потом ещё один. Мир за окном растворился в темноте, экран стал единственным источником света. Голова тихо гудела, пальцы устали, но я не останавливалась. Каждая новая строка была шагом прочь от чувств, прочь от тех опасных мест, где сердце ещё помнит, как болеть. Когда курсор замер на очередной точке, я поняла, что написала уже десять страниц. Ни одной эмоции. Ни одного лишнего слова. Только данные. И всё равно — внизу, в самой глубине, что-то продолжало тёпло пульсировать. Я закрыла глаза, устало потерла виски. Это просто химия. Просто мозг, реагирующий на что-то новое. Я открыла глаза, сохранила документ и хмыкнула. Да, химия. Как раз та, от которой я всю жизнь спасалась. *** Проснулась я не от будильника и не от утреннего солнца — от крика, который мог бы воскресить мёртвого. — Белла! Сердце в груди подскочило, а компьютер, на котором я спала лицом, с громким шумом проснулся. Я подняла голову — глаза резало от света, шея ныла, на клавиатуре отпечатался узор, похожий на мини-карту нервного срыва. — Что?.. — пробормотала я. — Где я?.. Ответ пришёл сам собой — в виде Элис Каллен, стоящей посреди моей комнаты, вся из себя блестящая, возмущённая и вооружённая феном, косметичкой и выражением лица, от которого даже апокалипсис бы притормозил. — Ты! Спала! — произнесла она с интонацией, будто я совершила государственную измену. — А… что? — я всё ещё не успевала сообразить, в какой реальности нахожусь. — Сегодня суббота! — отрезала она. — Пять часов — зимний бал! До него осталось… — она взглянула на часы, — четыре с половиной часа! — Что?.. — повторила я, уже чуть громче. — Подожди. Сколько времени? — Половина первого! — Элис буквально кипела. — Я звонила тебе восемь раз! Восемь, Белла! Твой телефон, похоже, умер от тоски без ответа! Я моргнула, пытаясь вспомнить вчера. Работа. Компьютер. Формулы. Потом… да. Темнота. И, судя по всему, всё остальное — утро, звонки, мир — прошло мимо. — Я… заснула, — выдохнула я виновато. — Заснула? — Элис выглядела так, будто я сказала «уехала на север в поисках дзена». — Заснула?! В день бала?! — Ага, — сказала я, потирая глаза. — Видимо, слишком сильно погрузилась в саморазвитие. Она закатила глаза, схватила меня за руку и почти силой подняла с кресла. — Всё, вставай. Душ, волосы, уход, платье, туфли. Я предупреждала, что сегодня день высокой моды, а не жалобных нот. — Элис, может, кофе сначала?.. — жалобно попыталась я. — Кофе будет потом. Когда ты станешь человеком, на которого приятно смотреть. В этот момент в дверях появился Чарли с кружкой в руке. Он окинул сцену взглядом: Элис — как ураган в блёстках, я — в растянутой футболке и с отпечатком клавиатуры на щеке. Он ничего не сказал. Просто хмыкнул и отступил. — Понял. — И ушёл. Без комментариев. — Папа!.. — я почти взвыла. — Он сам меня впустил, — парировала Элис. — Сказал: «Если Белла опять заснула — пинай». Приятно знать, что у меня теперь союзники. Я уткнулась лицом в ладони. — Господи, я реально столько спала? — Белла, — Элис сложила руки на груди, — если бы не я, ты бы проснулась к Рождеству. Она уже доставала фен и какую-то подозрительно блестящую коробку. — Я приготовила всё. Абсолютно всё. Так что молчи и доверься профессионалу. — А если я просто не пойду? — рискнула я. Она повернулась ко мне с выражением лица, которое означало: я даже не буду это комментировать. Я вздохнула, но, честно говоря, спорить сил не было. За окном тихо шёл снег — лёгкий, почти прозрачный, и всё это выглядело как сцена из фильма, где героиня внезапно попала в вихрь подготовки к судьбоносному вечеру. Только вот героиня, кажется, не подписывалась. — Элис, — пробормотала я, когда она ловко разделила мои волосы на пряди. — Ты знаешь, что я вообще не планировала устраивать шоу? — Это не шоу, — сказала она, улыбаясь в отражении зеркала. — Это твой момент. Я фыркнула. — И кто режиссёр? — Я, конечно. — Она щёлкнула расческой, как дирижёр палочкой. — А теперь, пожалуйста, не двигайся. У нас ещё платье, макияж и, возможно, чудо, если ты не сбежишь. — Элис… — Да? — Я сбегу, — предупредила я. — Нет, не сбежишь, — сказала она с таким спокойствием, будто видела будущее. И, скорее всего, видела. В комнате стоял запах фена, лака и ещё чего-то блестящего, что Элис называла «сияние без компромиссов». На кровати уже лежали какие-то коробки, свёртки и даже бархатная косметичка, размером с чемодан. — Откуда всё это вообще взялось? — спросила я, наблюдая, как Элис разворачивает очередной контейнер с чем-то сверкающим. — Магия организации, — ответила она. — И немного логистики. — Ты доставляешь косметику с логистикой? — Только если это важно, — сказала она с невинным видом. — А сегодня — важно. Она работала с сосредоточенностью хирурга: расчёсы, шпильки, пудра, щипцы, что-то блестящее, что-то пахнущее. Я послушно сидела в кресле и чувствовала себя не моделью — объектом реконструкции. — Элис, я похожа на человека, который идёт на бал? — спросила я, глядя в зеркало. — Пока — на человека, которого туда ведут насильно, — сказала она. — Но я это исправлю. Я закатила глаза. — Можно я хотя бы морально приготовлюсь? — Нельзя, — ответила она. — Ты начнёшь готовиться морально — и сбежишь физически. Она наклонилась ко мне, поправила локон, и вдруг её взгляд стал мягче. — Знаешь, ты сегодня странная. — Спасибо, — буркнула я. — Хотела именно этого комплимента. — Нет, не в этом смысле, — Элис чуть улыбнулась. — Не нервная. Просто… будто из другого места. Как будто внутри всё время думаешь о чём-то, но не признаёшься себе. Я отвела взгляд. — Наверное, просто устала. — Угу, — сказала она, явно не веря. — У тебя глаза такие, будто ты кого-то боишься. Но не потому что опасно, а потому что важно. — Элис, — я сделала глубокий вдох, — если ты сейчас начнёшь психологический разбор, я нырну в окно. Она рассмеялась. — Я не начинаю. Просто говорю, что это заметно. Даже Чарли понял бы. — Отлично, — вздохнула я. Когда причёска наконец была готова, а я осмелилась поднять глаза, зеркало показало кого-то, кто смутно напоминал меня. Не принцессу — нет. Но девушку, собранную, спокойную, с мягким блеском в волосах и ясным взглядом. — Угу, — сказала я. — Это я? — Это ты, — сказала Элис, — просто такая, какой ты себя давно не видела. Я посмотрела внимательнее — и действительно, где-то под всей косметикой, под блеском и лаком, проступала я. Только другая. Та, что, кажется, всё ещё умеет чувствовать. Элис улыбнулась. — Теперь платье. Когда ткань легла на плечи, я на секунду перестала дышать. Платье всё так же мягко струилось, отражая свет, будто внутри спрятана луна. Никаких излишеств, никакой вычурности — просто лёгкость. — Оно… всё ещё идеально, — сказала я тихо. — Я знаю, — улыбнулась Элис. — Вещи, созданные с любовью, не портятся. Я не стала отвечать. Только провела рукой по ткани. В отражении — человек, который вроде бы идёт на бал. Но глаза всё ещё не в бальный вечер смотрят, а куда-то глубже. — Всё, — сказала Элис, хлопнув в ладоши. — Через час мы выезжаем. — Через час?! — Да. У нас ровно шестьдесят минут, чтобы ты пришла в себя, а я убедилась, что ты не сбежала через чердак. — Прекрасно, — вздохнула я. — Если кто-то спросит, где я была утром — скажи, что восставала из мёртвых. — Именно так и скажу, — рассмеялась Элис. — Только добавлю: «и выглядела при этом великолепно». Она вышла на минуту, оставив меня одну. Я посмотрела на себя ещё раз. И подумала: а если я снова позволю себе верить, хоть чуть-чуть — что будет тогда?Но тут же отдёрнула себя. Нет. Не сейчас. Не с ним. Не после того, что уже было. Я глубоко вздохнула. — Просто бал, — сказала я вслух. — Просто вечер. Просто платье. Но где-то под этим голосом сердце уже билось так, будто знало — ничего «просто» сегодня не будет. Смогла успокоиться ровно до тех пор, пока снизу не раздался голос Элис: — Белла! Он уже здесь! Я застыла. — Что? — Эдвард! — донеслось снизу, на удивление торжественно. — И, если честно, он выглядит слишком хорошо, чтобы заставлять его ждать! Я закрыла глаза. — Господи, дай мне сил. Сердце билось где-то в горле, будто собиралось выскочить и сбежать без меня. Я глубоко вдохнула и медленно вышла из комнаты. Элис, конечно, стояла у подножия лестницы — довольная, как хозяйка премьеры. — Не волнуйся, — сказала она, — всё будет идеально. — Да, я уже чувствую запах катастрофы, — пробормотала я. Но когда я спустилась на несколько ступеней, катастрофа сменилась чем-то другим. Он стоял у входа, в тёмном костюме, строгом, почти старомодном, но идеально сидящем. Его волосы чуть блестели в свете лампы, а глаза — те самые, янтарные, слишком внимательные — смотрели прямо на меня. И всё. Мир будто притих. Элис расплылась в довольной улыбке. Чарли стоял сбоку, с видом человека, который всё ещё не решил, гордиться ему или начать патруль вокруг дома. А Эдвард просто смотрел. Не моргал, не двигался, не пытался подобрать слова. Будто впервые увидел что-то, чего не ожидал даже от будущего. — Белла, — сказал он наконец. Один раз. Тихо. Будто имя само по себе было откровением. Я спустилась ещё на ступеньку и почувствовала, как воздух стал плотнее. Он улыбнулся — не так, как обычно, не сдержанно, не через силу, а мягко, почти трепетно. — Ты… — начал он и замолчал. Потом выдохнул: — Просто невероятна. Я не знала, что ответить. Половина меня хотела закатить глаза и пошутить, вторая — просто стоять, потому что двигаться было физически сложно. — Спасибо, — сказала я наконец. — Ты тоже выглядишь… ну, красиво, в общем. Он засмеялся. — Думаю, это комплимент. — От меня — да, — сказала я. Элис хлопнула в ладоши. — Прекрасно. Обмен любезностями состоялся. Теперь вы оба перестанете стоять, как персонажи из старого фильма, и пойдёте на бал. — Элис, — прошептала я. — А ты не хочешь пойти вместо меня? — Нет, — сказала она, сияя. — Я уже видела, как ты будешь выглядеть через пару часов. И я ни за что это не пропущу. — Это угроза? — Это предсказание, — подмигнула она. Чарли кашлянул, напоминая о своём присутствии. — Ладно, — сказал он, — я, пожалуй, сделаю вид, что мне спокойно. — И очень зря, — пробормотала я. Эдвард сделал шаг вперёд и протянул руку. — Готова? Я посмотрела на его ладонь — бледную, безупречно спокойную, и почему-то почувствовала, как в груди что-то щёлкнуло. — Нет, — сказала я. — Но пошли. Он улыбнулся чуть шире. — Тогда всё правильно. И когда его пальцы коснулись моей руки, я поняла, что никакая логика, никакие старые принципы не помогут. Потому что тепло, которого я так боялась, уже было здесь — в каждом его движении, в каждом взгляде, и, кажется, в каждом ударе моего собственного сердца. Машина ехала почти беззвучно. Конечно, у Эдварда не бывает просто «поездки» — только безупречное скольжение по дороге, как будто сам воздух расступается, чтобы не мешать. И это раздражало. Не то чтобы я хотела, чтобы он ехал хуже — просто хотелось хоть чего-то несовершенного, за что можно было бы зацепиться и не тонуть в этой тишине, где бьётся только моё сердце. Он сидел за рулём, по-прежнему сияя. Не буквально — слава богу, но достаточно, чтобы раздражение во мне росло пропорционально его улыбке. — Ты сегодня подозрительно тихая, — сказал он. — Просто пытаюсь не ослепнуть, — ответила я. Он повернулся ко мне с удивлённо-радостным выражением. — От чего? — От тебя, — буркнула я. — Ты светишься, как реклама рождественского чуда. Он засмеялся — тихо, искренне, и это почему-то только усилило раздражение. — Прости, — сказал он. — Просто… я не могу это сдерживать. — Да я заметила, — ответила я. — Форкс, наверное, уже ощутил гравитационные колебания твоего счастья. Он снова усмехнулся, но не отводил взгляда с дороги. — Ты сердишься? — Нет, — солгала я слишком быстро. — Почему я должна злиться? — Потому что я рад? Я выдохнула, глядя в окно. — Потому что ты рад слишком. Он замолчал, но не выглядел обиженным. Наоборот — что-то в его лице стало мягче, спокойнее. — Ты правда думаешь, что можно быть «слишком» счастливым? — Можно, — сказала я. — Особенно когда кто-то рядом пытается быть спокойным, а у него это не выходит. Он на секунду посмотрел на меня — коротко, но достаточно, чтобы внутри всё снова скрутило. — Спокойствие переоценено, — произнёс он. — А счастье — нет. — Спасибо, мистер философ, — отозвалась я. — Только попробуй процитировать Ницше — я выйду прямо на повороте. Он усмехнулся. — Обещаю, без цитат. Только факты. — Какие ещё факты? — Что я рядом с тобой. Что ты не уехала. Что всё это — происходит. Я отвернулась к окну, но всё равно чувствовала, как внутри всё кипит. Не от злости. Не от страха. От чего-то гораздо хуже — от нежности. Это чувство расползалось, как тёплый чай по венам, и чем сильнее я пыталась его сдержать, тем больше оно проникало. Я ненавидела эту мягкость, это лёгкое дрожание где-то под рёбрами. Всё, что я строила — дистанцию, самоиронию, спокойствие — рушилось под его улыбкой, как карточный домик. — Почему ты злишься? — спросил он снова, но уже мягче, почти шёпотом. — Я не злюсь, — ответила я. — Просто… не люблю, когда меня разоружают. — А я не воюю, — сказал он. — Вот именно, — ответила я. — Это и бесит. Он рассмеялся снова, и я закатила глаза. — Хватит быть таким довольным. Это опасно для экосистемы. — Прости, — сказал он. — Просто, если бы ты знала, как я себя чувствую… — Лучше не надо, — перебила я. — У меня и так мозг кипит. — Тогда просто знай: всё, что происходит сегодня — лучшее, что могло быть. Я сжала руки на коленях, чтобы не улыбнуться. — Только не говори, что ты ещё и романтик. — Нет, — ответил он, и его голос стал вдруг мягче. — Просто человек, которому повезло. Я посмотрела на него — коротко, почти случайно. И тут всё внутри, кажется, сорвалось с якоря. Я отвернулась обратно к окну. Прекрасно, Белла. Поздравляю. Ты официально снова чувствуешь. Здание школы сияло, как новогодняя открытка. Фонари отражались в мокром асфальте, гирлянды мигали по перилам, и весь Форкс, кажется, решил хотя бы на один вечер поверить, что чудеса случаются. Музыка доносилась из спортзала — глухо, с эхом, будто из другой вселенной. Я стояла у машины и смотрела, как из окон выливается золотой свет. И впервые за долгое время подумала, что, может быть, я просто не готова ко… всему этому. Эдвард, конечно, выглядел так, будто родился для подобных вечеров: спокойный, собранный, идеально сдержанный — и при этом каким-то чудом всё ещё сияющий. Даже его шаги по снегу звучали уверенно, как будто дорога ему подыгрывала. — Готова? — спросил он. — Это риторический вопрос? — уточнила я. — Потому что в этом платье я готова максимум умереть от стресса. Он усмехнулся, открыл дверь и протянул руку. — Доверяй процессу. — Обычно, когда кто-то говорит «доверяй процессу», — пробормотала я, — процесс заканчивается катастрофой. Тем не менее, я взяла его руку. Она, как всегда, была прохладной, но в этот раз холод не отталкивал — наоборот, будто возвращал в реальность. Внутри уже начинали собираться люди: смех, голоса, гул — всё это сливалось в одну живую волну. Я заметила, как на нас оборачиваются. Конечно. У Каллена и походка, и репутация с эффектом сцены. — На нас смотрят, — прошептала я. — Пусть, — сказал он спокойно. — Я привык. — А я — нет. — Тогда просто смотри на меня. Я закатила глаза. — Ага. Отличный способ не нервничать. Он засмеялся — тихо, но так, что я почувствовала этот смех кожей. Мы вошли. Воздух внутри был тёплым и пах чем-то сладким — приторным, как воспоминания о школьных фильмах. Музыка стала громче, гирлянды мигали, где-то кто-то визжал от радости, и весь этот шум будто отодвигал мир. Эдвард чуть наклонился ко мне. — Белла, — сказал он тихо, — ты выглядишь так, будто борешься сама с собой. — Потому что так и есть, — призналась я. — И, поверь, проигрываю с разгромным счётом. Он чуть улыбнулся, но уже мягче, спокойнее. — Тогда выбери тему, — предложил он. — Любую, где не надо анализировать собственную душу. — Прекрасно. Давай поговорим о чём-нибудь с нормальной структурой, — сказала я. — Музыка, живопись, математика — на твой вкус. — Начнём с музыки, — кивнул он. — Всё-таки звучит подходяще для бала. — Музыка — это всегда хорошая идея, — согласилась я. — Особенно если не трогать лирику. Он усмехнулся. — Безопасная зона, значит? — Абсолютно, — сказала я. — Музыка — это порядок, ритм, закономерности. Даже хаос у неё прописан по такту. — Хм, — задумался он. — Интересно, что ты находишь в этом спокойствие. — Конечно, нахожу. Это же идеальная система. Никто не перебивает, не спорит, всё звучит как положено. Он кивнул, чуть повернув голову. — Значит, ты больше за структуру, чем за эмоции? — За здравый смысл, — уточнила я. — Если мелодия красивая, мне не нужно знать, какие страдания композитор пережил, когда её писал. — А если именно страдания сделали её красивой? — Тогда я предпочитаю не знать, — сказала я. — Пусть остаётся просто красивая музыка. Без лишних трагедий. Он тихо усмехнулся. — Ты единственный человек, кого я знаю, кто может так уверенно защищать логику против искусства. — Я просто практик, — ответила я. — Пусть поэты и гении страдают, а я послушаю результат. Всё честно. Он чуть покачал головой, всё ещё улыбаясь. — А в живописи ты тоже за «результат без драмы»? — Естественно, — ответила я. — Главное, чтобы краска легла ровно и не осыпалась. Всё остальное — детали. Он рассмеялся — спокойно, почти по-домашнему, без той хрустальной сдержанности, что обычно пряталась в его голосе. Я поймала себя на том, что улыбаюсь тоже. Не от слов — от того, что этот смех был настоящим. — Так гораздо лучше, — сказала я, — вот это я понимаю: нормальные темы, без катастроф. — Обещаю, сегодня никаких катастроф, — тихо ответил он. — Прекрасно. Тогда держи курс на безопасное общение и культурное обогащение, — подытожила я. — Можем даже устроить викторину: кто больше вспомнит композиторов без трагической биографии. — Хм, — задумался он. — Это будет короткий список. — Тем интереснее, — сказала я. — Начинай. И он начал. А я — слушала. С каждой минутой разговор становился легче, будто вся эта тяжесть, что стояла между нами, просто растворилась. Музыка шумела где-то рядом, но больше не мешала — наоборот, подыгрывала. Мы нашли свободный столик у стены — небольшой, с гирляндой, которая моргала, будто тоже не выспалась. Музыка гудела где-то сбоку, свет переливался по лицам, и впервые за весь вечер мне стало по-настоящему спокойно. — Вот так-то лучше, — сказала я, устраиваясь поудобнее. — Никаких вздохов, никакой сцены, просто люди, стол и сносный пунш. — И немного истории, — заметил Эдвард. — Если ты всё ещё хочешь безопасных тем. — О да, — ответила я. — История — лучший способ не говорить о себе. Там все страдают уже задолго до нашего рождения, и никто не ждёт, что ты спасёшь мир. Он усмехнулся. — Справедливо. Тогда давай попробуем. Твоя эпоха? — Эпоха здравого смысла, — сказала я. — Но если выбирать из реальных — Возрождение. Мозги проснулись, искусство ожило, и люди наконец начали мыться. Он рассмеялся. — Практичный подход, — заметил он. — Тогда я выбираю Античность. — Конечно, — сказала я. — Идеальные формы, гармония, философия — всё в твоём стиле. — А ты думаешь, я слишком предсказуем? — Нет, — ответила я. — Просто ты выглядишь как человек, у которого дома наверняка есть бронзовый бюст Платона. Он улыбнулся. — Близко. Только не бронзовый, а мраморный. — О, прекрасно, — сказала я. — Тогда я приношу в твою коллекцию немного хаоса — у меня бы был портрет кого-нибудь вроде Леонардо, с карандашами в волосах и пятнами краски на рукавах. — А я подумал бы, что ты — скорее Галилео, — сказал он. — Упрямая, но вежливая. — Вежливая? — я приподняла бровь. — Вот сейчас обидно. Он засмеялся, и от этого смеха всё вокруг будто потеплело. Разговор шёл легко, без осторожности, без надрыва. Мы спорили о датах, смеялись над нелепыми решениями древних монархов, и на какой-то миг я даже забыла, что это бал, что вокруг — люди, что кто-то наблюдает. Я уже открыла рот, чтобы продолжить, когда позади нас раздался голос, от которого я мгновенно сжалась: — А вот вы где! Я не успела обернуться, как рядом материализовалась Джессика — сверкающая, пахнущая карамелью и социальным хаосом. — Я вас ищу! — сказала она громко, как будто объявляла результаты розыгрыша. — Ну всё, теперь мне понятно, почему Белла не танцует! Я посмотрела на Эдварда. Он, к своей вечной чести, выглядел спокойно — вежливый, почти нейтральный. Я же — как человек, которому только что распахнули дверь в тщательно закрытый бункер. — Джесс, — сказала я, — здравствуй. — Привет! — ответила она с искренним восторгом. — Я просто мимо шла и увидела — сидите такие, интеллектуалы. Обсуждаете, наверное, что-то супер-умное, да? — Историю, — сказала я. — Безопасную и мёртвую. — Ха! — сказала она. — Историю! То есть ты хочешь сказать, что он пригласил тебя на бал, а вы теперь обсуждаете историю? — Ага, — кивнула я. — Представляешь? Некоторые люди действительно знают, кто такой Карл Великий. Эдвард едва заметно усмехнулся, спрятав улыбку в стакане. — Очень познавательный вечер, — добавил он спокойно. — Да уж, — сказала Джессика, закатывая глаза. — Только не говори, что вы тут учёную диссертацию пишете. Белла, у тебя же парень, которого все девчонки бы на руках носили, а ты — «Карл Великий»! — Карл был неплохим лидером, — сказала я, не моргнув. — О, Боже, — простонала Джессика. — Ты безнадёжна. — Благодарю, — сказала я. — Это мой устойчивый диагноз. Эдвард тихо рассмеялся, а Джессика закатила глаза и махнула рукой: — Ладно, ладно, не буду мешать вашим… интеллектуальным страстям. Но, Белла, если ты не выведешь его на танцпол хотя бы один раз, я лично это сделаю. Она подмигнула мне, а не Эдварду, с самой искренней улыбкой, потом хлопнула меня по плечу и умчалась, оставив за собой след из парфюма и. счастья? Я выдохнула. Я, как человек, который на собственном опыте знает, что тишина после Джессики — это редкая роскошь, выдохнула и сказала: — Ну… это было вежливо. Эдвард усмехнулся. — Пожалуй, да. На удивление. Я посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что мне всё-таки неловко. — Извини, — сказала я. — За всё это. И вообще. — Не за что извиняться, — ответил он спокойно. — Она просто живёт в мире, где любопытство — форма любви. Я улыбнулась краем губ. — Возможно. Но я всё-таки… хочу кое-что понять. Он вопросительно приподнял бровь, но не стал останавливать. Я встала. — Я сейчас вернусь. — Осторожнее с культурными исследованиями, — сказал он, чуть склонив голову. Я усмехнулась. — Попробую выжить. Джессика стояла у стола с пуншем, болтая с Анджелой. Обе смеялись, но без той громкой фальши, что обычно наполняет школьные залы. Когда я подошла, они одновременно повернулись — без враждебности, просто с любопытством. — Эй, Белла! — сказала Джессика. — Ну что, я не слишком всё испортила? Я моргнула. — Честно? Нет. На удивление, нет. Она засмеялась. — Отлично. У меня сегодня день без драмы. Я не знала, с чего начать. Говорить напрямую — не мой стиль. Поэтому я просто наложила себе пунша и сказала: — Слушай, ты сегодня какая-то… спокойная. — Это комплимент? — спросила она, усмехаясь. — Пожалуй, да, — признала я. — Просто я ожидала… ну, другого. — Меньше доброты, больше яда? — уточнила Джессика с притворной серьёзностью. — Примерно, — сказала я. Она хмыкнула. — Не удивительно. В школе у всех на меня заранее готов сценарий. — А у тебя — на всех остальных? — Раньше да, — пожала она плечами. — Но теперь… не особо хочется. Я нахмурилась. — «Теперь» — это когда? Она посмотрела в стакан, покрутила его в руках. — Когда мама рассказала про тебя. Я чуть не подавилась пуншем. — Про меня? — Ага. Историю. Старую. — Она усмехнулась, но глаза оставались серьёзными. — Про то, как ты, кажется, ещё в начальной школе заставила Джейка уговорить отца сходить к врачу. Я замерла. — Подожди… ты об этом знаешь? — В Форксе, — сказала она, — вообще нет секретов. Просто не все помнят, откуда что началось. А моя мама помнит. Мой отец тогда тоже пошёл провериться — ну, после всей этой шумихи. Если бы не это, — она замолчала, — всё могло быть хуже. Намного. У него была первая стадия рака. Я не знала, что сказать. Слова будто застряли где-то в горле, а вокруг шум бала вдруг стал приглушённым, далёким. — Джесс… я… — начала я, но она махнула рукой. — Не надо. Это не пафосная история. Просто факт. Она пожала плечами, улыбнувшись чуть грустно. — Когда мама рассказала мне, я подумала: может, не стоит судить людей заранее. Даже если они кажутся слишком… правильными. Я молчала. Просто смотрела. Это была всё та же Джессика — блёстки, смех, немного лишних слов, но под всем этим — простая, настоящая благодарность, без театра. — Так что да, — добавила она. — Я не стерва, ну теперь. Я рассмеялась, неожиданно легко. — Да, громкая — это ты. Она усмехнулась в ответ. — Ну, хотя бы честно. Мы стояли какое-то время молча, просто слушая музыку. Потом я сказала: — Спасибо, что рассказала. — Спасибо, что спасла, — ответила она просто. — Даже если не знала, что кого-то спасала. Я кивнула. — Тогда мы в расчёте. Она улыбнулась, и в этот момент всё снова стало просто. Не драма, не откровение — просто жизнь. Когда я вернулась к столику, Эдвард поднял глаза. — Выглядишь так, будто только что узнала, что мир немного добрее, чем казался. Я села, усмехнувшись. — Возможно. Иногда тут тоже случаются хорошие люди. Даже если они носят блёстки и говорят слишком громко. — Рад это слышать, — сказал он тихо. — Я тоже, — ответила я. — И, кстати, мы остановились на Возрождении. Он чуть приподнял уголок губ. — Удивительно, но да. — Тогда продолжим, — сказала я. — Только без драмы. Сегодня у нас её лимит исчерпан. Он улыбнулся. — Согласен. Без драмы. Спустя пятнадцать минут музыка сменилась — медленная, без слов, мягкая, словно кто-то специально убавил громкость, чтобы дать людям возможность говорить не голосом. Я сидела, уставившись на гирлянды, и почти забыла, где нахожусь. Всё казалось немного размытым — как будто реальность решила дать передышку. Эдвард встал. Я подняла глаза, и он посмотрел на меня так, будто ждал именно этого момента. — Белла, — сказал он тихо. — Потанцуешь со мной? Я улыбнулась — устало, но без сопротивления. — А если я откажусь, ты всё равно не отстанешь, да? — Нет, — признался он. Я рассмеялась. — Тогда выбора у меня нет. Он протянул руку. Я взяла её, чувствуя, как в теле просыпается та самая уверенность, давно неиспользованная, но всё ещё живая. Музыка подхватила — и всё стало просто. Мои шаги — привычные, точные, выверенные. Его движения — ровные, сдержанные, но гибкие. Мы двигались без усилий, будто танцевали не первый раз, а всегда. Ни суеты, ни растерянности — просто плавный, почти безмолвный диалог двух тел, которые понимают друг друга без слов. Он смотрел на меня — спокойно, не отрывая взгляда, но без притяжения, без давления. Просто смотрел так, будто видел впервые и не хотел забыть. — Ты танцуешь идеально, — сказал он тихо. — Это опыт, — ответила я. — Иногда полезно иметь хобби, кроме сарказма. Он чуть улыбнулся. — Думаю, я уже понял, что ты держишь при себе гораздо больше, чем кажется. — Возможно, — сказала я. — И не факт, что ты хочешь это узнать. Он не стал спорить. Только шагнул чуть ближе, и наши движения совпали — без малейшего сбоя. — Знаешь, — сказал он после паузы, — я раньше думал, что могу всё держать под контролем. Себя, ситуацию, чувства. Он говорил спокойно, без надрыва, но в голосе сквозила хрупкая честность. — Но когда я подумал, что могу тебя потерять — всё это вдруг стало неважным. Я подняла взгляд. Музыка текла фоном, но слова звучали громче любого оркестра. — Я не прошу ничего, — продолжил он. — Просто… хочу, чтобы ты знала: я не хочу терять тебя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Я молчала, потому что любое слово сейчас было бы слишком. Вместо ответа просто чуть сильнее прижалась к его руке и позволила музыке продолжать говорить за нас. Он смотрел прямо, не мигая, и в этом взгляде не было пафоса — только чистое, светлое изумление от самого факта, что всё это реально. Мы двигались медленно, точно и мягко. Ни один шаг не был ошибкой, ни одно касание — случайным. Когда музыка затихла, я чуть замедлила шаг, но он всё ещё держал мою руку. Не крепко — просто не отпуская. — Это было не страшно, — сказал он тихо. — Нет, — ответила я. — Это было… красиво. Он кивнул. — Тогда, может быть, не последний раз? — Посмотрим, — сказала я, улыбаясь. И это «посмотрим» не звучало как отказ. Просто как обещание, что вечер ещё не закончился. Когда музыка смолкла окончательно, зал вдруг показался тесным. Слишком много света, слишком много звуков, слишком много мыслей. Я первой отвела взгляд и сказала почти шёпотом: — Пойдём. Тут душно. Он кивнул. Без лишних слов. Мы вышли через боковую дверь, в холод. Хорошо, что я взяла с собой жакет. На улице было тихо. Воздух звенел — чистый, свежий, пахнущий снегом и тем особенным форксским туманом, который делает каждый вдох немного глубже, чем нужно. Фонари мерцали, и их свет рассыпался по асфальту, как жидкое золото. Мы шли рядом, медленно. Не касаясь, но и не отдаляясь. — Сегодня… странный вечер, — сказала я наконец. — Странный? — переспросил он мягко. — Да, — ответила я. — В хорошем смысле. Просто… много всего. Слишком много. Он чуть улыбнулся. — Понимаю. — Не уверена, что правда понимаешь, — сказала я. — Для тебя всё это, наверное, просто логичное продолжение чего-то. А для меня — как будто я вышла на лёд, и он трещит. Он остановился. Я тоже. Между нами повисло то самое молчание — не неловкое, а наполненное. — Белла, — сказал он тихо, — я не хочу пугать тебя. — Знаю, — кивнула я. — Ты и не пугаешь. Просто… я не готова. Он не спросил «к чему». Не уточнил. Просто смотрел, слушая до конца. — Всё происходит слишком быстро, — сказала я. — Не так давно я была в состоянии полного эмоционального карантина, а теперь… это всё. Бал, ты, слова. Мне нужно время, чтобы не потерять голову. — Я понимаю, — произнёс он спокойно. — Я не тороплю. Я чуть усмехнулась. — Это звучит подозрительно убедительно. Он улыбнулся, опустив взгляд. — Просто потому что правда. На мгновение мы оба замолчали. Снег начал тихо идти — лёгкий, сухой, почти прозрачный. Он ложился на его плечи, на мои волосы, таял мгновенно, оставляя крошечные следы. — Эдвард, — сказала я после паузы, — спасибо за сегодня. Он посмотрел на меня и в его взгляде не было ни напряжения, ни сдерживаемого восторга, ни тоски. Только чистое, тихое принятие. — Тогда, может, на этом и закончим? — спросила я. — Как скажешь, — ответил он. — Но только если ты пообещаешь, что это не конец. Я чуть улыбнулась, глядя в сторону. — Не конец. Просто пауза. — Пауза, — повторил он, будто проверяя, как слово звучит. — Хорошее определение. Мы стояли какое-то время молча, пока снег шёл и редкие фары не отражались в его глазах. А потом я сказала: — Пошли. Я замёрзла. — Конечно, — ответил он. И, как будто это было само собой разумеющееся, подал мне руку, а я взяла. Дорога обратно была почти беззвучной. За окнами редкий снег ложился на туманную дорогу, фонари отражались в лобовом стекле мягкими бликами. В салоне царила та редкая тишина, когда между людьми уже не нужно слов. Эдвард вёл чуть медленнее, чем нужно, будто не спешил возвращаться к привычному миру. Свет фар скользил по его лицу — ровно, спокойно, и в какой-то момент я подумала, что этот вечер слишком тихий, чтобы быть случайным. — Тебе холодно? — спросил он, нарушая паузу. — Нет, — ответила я. — Просто думаю. — О чём? — О том, что иногда лучше молчать. Он чуть улыбнулся. — Согласен. Особенно если слова могут всё испортить. — Именно, — сказала я, глядя в окно. — Сегодня был хороший вечер. Не хочется его портить разговорами. Он кивнул, но я уловила, как уголок его губ всё же дрогнул. — Тогда пусть он таким и останется. Я коротко усмехнулась, потом будто вспомнила: — Дай телефон, пожалуйста. Нужно отцу написать, что я еду домой. Он молча протянул — аккуратный, тёмный, конечно без отпечатков и следов пыли. Типичный Эдвард Каллен: даже техника у него будто держала осанку. — Не сотри мне жизнь, — сказал он спокойно. — Только нервы, — ответила я, делая вид, что набираю короткое сообщение. Я задержала телефон в руках чуть дольше, чем нужно. Взгляд скользнул по его профилю — сосредоточенному, спокойному, как будто он даже не подозревал, что прямо сейчас рядом с ним решается что-то большее, чем судьба одного гаджета. Рука сама опустилась к карману жакета, и телефон исчез внутри — тихо, без звука. Не из каприза. Не из любопытства. Просто… меры предосторожности. На этот раз я не собиралась давать Элис ни шанса вмешаться раньше времени. Ни предупреждений. Ни пророчеств. План должен был остаться моим — чистым, закрытым, до последней точки. Я откинулась на спинку сиденья, глядя в окно. — Спасибо, — сказала я. — Теперь он не волнуется. — Это хорошо, — ответил Эдвард, и на мгновение его голос стал мягче, почти человеческим. Больше мы не говорили до самого дома. Он, разумеется, вышел первым, чтобы открыть мне дверь. Джентльменство у него было не просто привычкой — скорее, рефлексом. — Спасибо, — сказала я, когда он подал руку. Мы поднялись по ступеням, шаг за шагом. Снег хрустел под ногами, воздух был чистым, почти звенящим. Я остановилась у двери. — Спасибо за вечер. И за всё остальное. — Не благодари, — сказал он. — Я просто рад, что ты осталась. Я не ответила. Не потому что нечего было сказать — просто не хотела разрушать момент. Он посмотрел внимательно, чуть прищурившись. — Можно? Я кивнула. Он взял мою руку — осторожно, будто боялся причинить боль, — и едва коснулся её губами. Никакого пафоса, только чистый, тихий жест. Не признание. Не обещание. Просто факт. — Спокойной ночи, Белла, — сказал он, отстраняясь. — Спокойной ночи, Эдвард. Он улыбнулся — спокойно, по-человечески, и спустился по ступеням, растворяясь в мягком свете фар. Дверь за мной закрылась тихо. Я на секунду просто стояла, прислонившись к ней, позволяя тишине дома заполнить всё пространство после музыки и света. В гостиной горел свет. Конечно. — Ну наконец-то, — сказал Чарли, не отрываясь от своей вечной кружки кофе. — Я уж подумал, ты с Калленом улетела на другую планету. — Очень смешно, — ответила я, проходя внутрь. — Всё прошло без межзвёздных перелётов и человеческих жертв. Он ухмыльнулся. — Уже прогресс. Бал-то хоть стоил того? — Знаешь, — сказала я, снимая жакет, — на удивление да. Никто не упал, никто не подрался, платье уцелело. Прямо научная фантастика. — А парень? — уточнил он. — Был вежлив и предсказуем, — ответила я. — То есть абсолютно безопасен. — Отлично, — сказал Чарли, поднимаясь. — Тогда я могу спокойно ехать на работу. — Опять ночь? — Всегда ночь, — усмехнулся он. — Участок без шерифа не выживает. — Попробуйте хоть раз без тебя, — сказала я, зевая. — Вдруг там будет революция. — Сомневаюсь, — сказал он, надевая куртку. — Здесь максимум, что может случиться — это спор за последнюю пачку пончиков. Я усмехнулась. — Удачи, пап. Он остановился у двери и обернулся. — А у тебя, похоже, вечер удался, — сказал он, изучая меня взглядом. — Даже глаза не такие уставшие. — Просто устала уставать, — ответила я. — Бал, танцы, свет — всё как в кино, только без спецэффектов. — Хорошо, — сказал он, открывая дверь. — Только не сиди допоздна. — Конечно, — сказала я. Он задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, потом просто кивнул и вышел. Машина завелась, фары осветили снег, и через пару минут тишина поглотила двор. Я осталась стоять посреди кухни, слушая, как дом наконец стал по-настоящему тихим. Никаких шагов, никаких звуков — только гул тишины и мерный тик часов. Я достала из кармана жакета телефон Эдварда. Холодный, гладкий, идеальный. Экран вспыхнул мягким светом, и моё отражение на секунду стало двойным — я и чужое устройство в моих руках. Вот теперь — всё по плану. Я знала, где каждый из них будет этой ночью. Элис рассказывала сама — с привычной лёгкостью, не подозревая, что выдаёт все ключи. Розали и Эммет сразу после бала поедут за город, в их дом у озера — «отдохнуть от шума и школьных разговоров». Элис с Джаспером — к какому-то его другу, в нескольких сотнях километров от Форкса: дорога долгая, поэтому они выезжают вечером, чтобы быть на месте к полуночи. Карлайл на смене в больнице — целая ночь дежурства, как всегда перед Рождеством. А Эсме… Эсме уехала заранее — с благотворительным фондом, устроить детям из приюта праздник. Я улыбнулась. Все дороги свободны, все заняты, все — вне зоны доступа. Дом Калленов — пуст. Полностью. Никаких свидетелей, никаких телепатических подсказок, никаких тревожных видений. Только Эдвард. Один. И теперь ни Элис, ни кто-либо ещё не сможет предупредить его. И папа ему не поможет. Я выключила экран и поставила телефон на стол. Я стояла посреди комнаты, глядя на идеально ровный, мягкий ковёр и думала: вот он, враг номер один. Красивый, уютный, но абсолютно непрактичный, если ты собираешься устраивать засаду на вампира. — Прости, приятель, — сказала я ему почти нежно и аккуратно свернула в сторону. Пол под ним выглядел голым и немного обиженным. Зато теперь — чистое поле для экспериментов. Из-под кровати я достала свёрнутую в рулон плёнку — прозрачную, плотную, гладкую, как совесть у манипулятора. Раскатала по полу, выровняла складки, прижала края книгами. Затем вытащила из-под стола бутылку масла. Хорошего, растительного, идеально скользкого. — Если уж падать, — пробормотала я, — то с размахом. Аккуратно вылила струйку, наблюдая, как она растекается, превращая пол в безупречную ловушку. Где-то на фоне играла тихая музыка — и вся сцена почему-то выглядела подозрительно мирной. Я поставила бутылку обратно, сделала шаг назад и оценила результат. Почти художественно. Минимум усилий, максимум эффективности. Любое существо, решившее появиться через окно без приглашения, получит заслуженный бонус в виде столкновения с законом физики. На комоде, чуть сбоку, стояла маленькая камера. Неброская, но надёжная. Я включила её, проверила угол обзора — как раз видно и окно, и зону приземления. — Идеально, — сказала я тихо. — На трёх китах: логика, гравитация и видеодоказательства. Кто-то бы сказал, что это перебор. Но, честно, после всего, что было, я сочла это просто профилактикой. План первый, конечно, пошёл не по схеме. Хотя… если учитывать, чем он закончился — может, и не зря. Но план второй я берегла давно. Он был точен, выверен и прост, как математическое доказательство: «Если объект А вторгается в личное пространство субъекта В — объект А должен столкнуться с твёрдой поверхностью при скорости, обратно пропорциональной своей самоуверенности». Я довольно улыбнулась и выключила свет. Комната погрузилась в мягкую полутьму. Плёнка тихо шуршала под шагами — предвкушение. — Ну что, мистер Каллен, — прошептала я в темноту, — посмотрим, кто кого. Я легла, укрывшись одеялом, и закрыла глаза. Спать не собиралась — просто ждала. С лёгким удовлетворением, с чувством, что наконец-то всё снова под контролем. План два активирован. ***Эдвард*** Когда Белла скрылась за дверью, я ещё некоторое время стоял у крыльца. Не хотел уходить сразу. В воздухе всё ещё чувствовалось её дыхание, лёгкий запах дождя и того особого тепла, что она приносит с собой — будто рядом с ней даже зима смягчается. Я сел в машину, но не завёл мотор сразу. Просто сидел, держа руки на руле, и ловил странное ощущение, что внутри всё тихо. Не пусто — именно тихо. Как будто привычный гул мыслей, чужих голосов, постоянного фона — вдруг стих. И осталась только она. Тот редкий, ясный момент, когда вечность перестаёт быть тяжестью. Я выдохнул, улыбнулся сам себе и наконец повернул ключ. Машина завелась мягко, как будто тоже понимала, что громкость сейчас ни к чему. Дорога до дома прошла почти незаметно. Фонари плавали в тумане, снег ложился на капот, и казалось, будто весь Форкс сегодня решил говорить шёпотом. Я припарковал машину, вышел. Воздух был холодным, прозрачным, живым. Дом — тёмный, без звуков: Элис и Джаспер уже уехали, Розали и Эммет — тоже. Карлайл в больнице, Эсме на благотворительном вечере. Тишина. И впервые — не одиночество. Я стоял перед домом, глядя на заснеженные сосны, и чувствовал, что это счастье — оно слишком большое, чтобы его держать внутри. Слишком живое, чтобы просто лечь и закрыть глаза. Поэтому я побежал. Не ради цели. Не чтобы избавиться от чего-то. А просто потому, что тело само просило движения. Снег под ногами был лёгким, ветви гнулись под порывами ветра. Лес встретил меня мягкой темнотой и звуком ветра в кронах — почти как музыка. Я бежал быстро, но легко, как будто каждый шаг подчинялся ритму какого-то внутреннего дыхания. Ночь не была холодной — наоборот, живой. И впервые за очень, очень долгое время я не думал ни о прошлом, ни о будущем. Только о настоящем — о каждом мгновении, о каждом вдохе, о том, как хорошо просто быть. Белла не уходила из мыслей, но теперь — не как тревога, не как тайна. А как свет. Как нота, которая наконец нашла своё место в мелодии. Я остановился на поляне, где снег лежал нетронутым, и поднял взгляд к небу. Тучи разошлись, обнажив луну — бледную, ясную, почти нежную. И я поймал себя на мысли, что если бы у вечности был вкус — он был бы именно таким. Свежим. Тихим. И немного похожим на её смех. А потом, будто само собой, пришла мысль: Проверю, дошла ли она домой нормально. И всё же я двинулся в сторону её дома. Лес был знаком — каждый корень, каждая ветка. Я двигался быстро, почти бесшумно, и всё равно чувствовал, как от каждого шага поднимается тонкий звон снега. Дорога к её дому всегда казалась мне странно короткой. Когда очертания дома проступили между деревьями, я замер. Свет в окнах погас, она уже спала. Наверное, стоило уйти. Просто развернуться и уйти, оставив её ночь в покое. Но я знал себя слишком хорошо. Один шаг. Ещё один. Я вышел из-за деревьев, и снег тихо скрипнул под ногами. Луна отражалась в окнах, и на секунду дом показался хрупким, почти нереальным — как будто стоит дунуть, и он растворится во сне. Она спала. Тихо, спокойно, как человек, которому доверяют весь мир. Я стоял у окна, глядя на неё, и чувствовал, как всё внутри выравнивается. Впервые за долгое время мне не хотелось ни анализировать, ни сдерживаться. Просто быть. Шаг — мягкий, точный, беззвучный. Второй — так же. Третий… И тут реальность решила проверить, насколько крепко я верю в гравитацию. Под подошвой что-то предательски хлюпнуло. Сначала я подумал, что это просто отражение света, но через долю секунды мои ноги уехали в разные стороны с такой скоростью, что я, кажется, успел подумать на трёх языках одновременно. — Что за… — выдохнул я, и всё пошло вниз. Эта секунда растянулась до вечности. Мир медленно перевернулся. Книга со стола взлетела. Стул, стоявший у стены, почему-то решил присоединиться к катастрофе. Мои ноги сделали что-то, что, пожалуй, можно назвать попыткой полёта. И вот я, Эдвард Каллен, существо, которое видело смену эпох, летел через комнату, шлёпаясь в собственную вечность со скоростью падающего пианино. Удар был знатный. С хрустом. С разлетающимися брызгами масла. И с таким звуком, что где-то за три километра, наверное, проснулся олень и подумал: «Нет, ну это уже чересчур». Я лежал, не двигаясь, лицом вверх. Пол холодный. Гордость — ещё холоднее. Запах… подсолнечный. И тонкая, пронзительная мысль: Меня победило масло. С кровати донёсся тихий вдох, потом движение одеяла. Я знал этот звук. Белла. — …Ты серьёзно? — её голос прозвучал с той самой интонацией, которая обычно предшествует катастрофам мужского достоинства. Я закрыл глаза. Хотел — на секунду — просто перестать существовать. Но когда открыл, увидел то, что, пожалуй, страшнее любого врага. Белла сидела. Не сонная, не растерянная. Наоборот — предельно спокойная, собранная, с выражением лица, от которого я внезапно понял, что даже бессмертие не спасает от стыда. Одна бровь поднята. Взгляд — ледяной, точный. Голос — ровный, с той интонацией, которая одновременно обещает суд и сарказм. — Белла, — начал я, чувствуя, как у меня… нет, не дрожит голос — но хочет. — Я всё объясню.