1

Феанаро встречает её на берегу, когда гуляет с мелкими. Вернее сказать — когда пытается не дать мелким превратиться в морских чудовищ, играя с набегающими на берег волнами. Фини уже семнадцать лет, и она скоро выйдет из возраста, когда детей можно кидать в море, и прибой всё равно вынесет их на берег целыми и невредимыми. С Ноло, конечно, проще, и он только смеётся, когда приливная волна окатывает его с головой, а Феанаро, ругаясь, оттаскивает его от воды. Тогда он видит её — девочку с длинными волосами цвета тёмной меди. Она сидит на сухом песке там, куда ещё не достаёт прилив, и задумчиво смотрит на горизонт. Золотой свет разливается по небу, подсвечивая её волосы так, что те пылают, словно языки пламени. Феанаро задумывается, какими они станут ночью, когда свет сделается серебристо-белым. Ему кажется, что он уже видел эту девочку раньше. Быть может, здесь же на берегу, но он не может вспомнить, когда. Тогда он отпускает Ноло, который тут же с радостным воплем кидается к воде, чтобы рухнуть на четвереньки в солёную пену, и подходит к ней. Вблизи лицо девочки кажется ему знакомым и незнакомым одновременно. — Привет, — говорит он, и это слово кажется банальным и неподходящим для такого момента, но никакое другое не приходит ему в голову. — Мы с тобой виделись раньше? Она неопределённо поводит плечами — то ли “нет”, то ли “может быть”. Тогда Феанаро садится рядом с ней на песок. — Мне кажется, я тебя уже где-то видел, — пробует он снова. Он не привык отступаться так просто. — Может быть, на прошлой неделе? — Может быть, — отвечает девочка. — Или в прошлой жизни. Некоторое время они сидят рядом, и это кажется на удивление правильным. Кажется, что они знакомы очень и очень давно, всю жизнь, хотя встретились минуту назад. Феанаро думает, что, может быть, он появился на свет именно для этого — чтобы сидеть вот так, на сухом песке, до которого ещё не докатился прилив, плечом к плечу с девочкой, у которой волосы похожи на тёмную медь, и молчать. Они ничего не говорят друг другу вслух, и в мыслях не говорят тоже. Они просто молчат об одном и том же, разделяя это молчание на двоих. Феанаро чувствует её прикосновение осанвэ, словно тёплую руку на плече, и боится дышать, чтобы это ощущение не исчезло. Потом она говорит: — Я скучала по тебе. — Я тоже, — искренне отвечает Феанаро, хотя они даже не знакомы. Потом он спрашивает: — Ты знаешь, как меня зовут? Девочка качает головой, медные локоны, от влаги завитые пружинками, колеблются на её плечах. — Нет, не знаю. Но я скучала. Он протягивает руку и накрывает её ладонь, лежащую на песке. Пальцы у них одной длины, но её запястье шире. Она переворачивает руку, и шершавые от мозолей пальцы переплетаются друг с другом. Феанаро кажется, что он может сидеть так весь день, и ночь, и следующий день, и ему совершенно всё равно, что делают сейчас мелкие. — Мама называет меня Нерданель, — наконец говорит девочка. — Я Куруфинвэ, — отвечает Феанаро. — А маленькие чудовища, которые хотят утопиться в море — Финдис и Нолофинвэ. Нерданель хихикает. — У твоих родителей плохо с фантазией, да? — Только у отца, — признаётся он, и она хихикает снова. — Я хотел сказать — лучше называй меня Феанаро, хорошо? — Ага, — отвечает она, и, подвинувшись, прижимается плечом к его плечу. Прилив подбирается ближе, волны уже подкатывают к ногам, но Феанаро так не хочется куда-то уходить отсюда, где есть тёплый песок, золотой свет и Нерданель. — Давай останемся здесь навсегда? — предлагает он. Она хмыкает в ответ. — Вот прямо здесь? — Да. Вот на этом месте построим дом. — Здесь зона прилива, — терпеливо и скучно напоминает она, и эта интонация тоже кажется до боли знакомой. — Дом смоет волнами. — А мы построим его на сваях, — возражает он. — Во время прилива он будет стоять на воде, а когда будет отлив, то мы станем выходить и сидеть на песке, как сейчас. — Ага… — задумчиво тянет она и кладёт голову ему на плечо. — А что ещё мы будем делать? Только сидеть на песке? — Можно иногда ходить в Тирион, — соглашается Феанаро. — Но я бы лучше только сидел на песке вместе с тобой и смотрел на море. — Звучит неплохо, — говорит Нерданель, и он слышит улыбку в её голосе. — Я согласна. Сердце радостно ёкает, подскакивая куда-то к шее, и в груди разливается приятное тепло. Феанаро довольно жмурится. Ему хочется вскочить, закричать, запеть от радости — и одновременно не хочется двигаться с места. И он не двигается, только уточняет: — Значит, будем строить дом? — Будем, — говорит Нерданель. — Сегодня? — Лучше завтра, — решает Феанаро. — Сегодня мне нужно вернуть мелких к ужину. Или они, чего доброго, тоже захотят строить дом — а строят они кошмарно. — Ага, — в третий раз говорит Нерданель. — Тогда сегодня ведём твоих мелких домой, а завтра утром начнём строить. На этом они ударяют по рукам. Потом раздаётся крик, и Феанаро вскакивает, как ужаленный. Они бегут по пляжу до тех пор, пока не находят рыдающего Ноло, который сидит на земле, держа одну руку где-то в песке, по его красному лицу текут в три ручья слёзы. — Я тебе говорила, не трогай! Зачем ты туда полез? — причитает Фини в шаге от него, но спасти младшего брата не спешит. — Наро! Наро он опять это сделал, опять, опять! Феанаро падает на колени перед младшим братом, обнимает его и прижимает к себе. — Так, мелкий, тихо, тихо. Не реви. Всё хорошо. Нерданель садится рядом с испуганной Финдис и убирает растрепавшиеся волосы с её лица. — Что случилось, малышка? — Это всё Ноло, — шмыгает носом та. — Он опять полез ловить краба! Я говорила ему не трогать крабов, они кусаются! — Не кусаются, а хватаются, — вздыхает Феанаро, осторожно вытаскивая руку Ноло из норы. — Ты ловил краба, а краб поймал тебя. Краб совсем не большой, но с острыми клешнями, и вцепляется крепко. Феанаро не сразу удаётся убедить его ослабить хватку и оставить палец Ноло в покое. Отцепив краба, он наконец берёт хнычущего брата на руки, ловит взгляд Нерданель и закатывает глаза. Та хихикает. — Теперь точно домой, хватит на сегодня крабов, — говорит он. Нерданель берёт Фини за руку, и они вместе идут прочь от моря, оставляя позади прилив, тёплый песок, кусачих крабов и место будущего дома на сваях. Феанаро думает о том, из чего можно сделать сваи, какое дерево лучше подойдёт для солёной воды, а ещё о том, как в наступающем смешении света горят волосы Нерданель. Мама хлопочет на террасе, переставляя ящики с цветами. Её волосы на свету тоже горят, но они отливают золотом — это совсем не похоже на медное пламя волос Нерданель. Феанаро ставит перед собой ещё немного мокрого и в песке, но уже не хнычущего Ноло, пропускает вперёд Фини и подставляет маме щёку для поцелуя. — Они ловили крабов, — поясняет он кратко в ответ на вопросительный взгляд. Потом показывает пальцем себе за спину. — А это Нерданель, она будет ужинать с нами. Потом оборачивается и уточняет: — Ты же будешь ужинать? — Ага. То есть, я буду, — говорит Нерданель и слегка наклоняет голову в сторону мамы. — Здравствуйте, госпожа… — Индис, — улыбается та. — Наро, покажи гостье, где можно умыться. Вы оба… — Да-да, мы похожи на морских чудовищ, я знаю, — отмахивается он. — Завтра утром мы пойдём строить дом на берегу моря и будем жить там. — Стройте, — разрешает мама. — А приливом ваш дом не смоет? — Нет, мы построим его на сваях, — поясняет Нерданель. — Феанаро уже всё придумал. — Стройте что хотите, — повторяет мама. — Наро, помоги отцу с ужином, и можешь строить хоть второй маяк. — Кому нужен второй маяк? Он и первый никому не нужен. Другое дело — дом, — бурчит Феанаро, пока они отмываются и отряхиваются от песка до такой степени, чтобы не стыдно было идти на кухню. — Ага, — говорит Нерданель, поливая ему на ладони воду из кувшина. Потом добавляет: — У тебя руки красивые. — У тебя тоже, — машинально отвечает Феанаро. — Да? — Да, — повторяет он со всей уверенностью. — У тебя очень красивые руки. Нерданель вдруг заливается краской, как будто он сказал что-то такое, совсем такое, что обычно не говорят, хотя он просто говорит правду. Руки у неё такие же большие, как его собственные, жилистые и сухие. Аккуратно обгрызенные под корень ногти, твёрдые мозоли на ладонях, россыпь веснушек по светло-розовой коже. Руки у девочек обычно другие — более изящные, белые, с тонкими пальцами и точеными запястьями, как у мамы. Руки Нерданель совсем не такие, и поэтому они прекрасны. Феанаро ей так и говорит, она в ответ смущённо улыбается. А потом они идут к отцу. В кухне аппетитно пахнет жареным мясом и тушёными овощами. Большой стол весь в крови, в углу лежат задние копытца оленя. Отец, улыбаясь, обнимает Феанаро и здоровается с Нерданель. Гость отца, эльда с длинными серебристыми волосами, для удобства собранными в хвост, протягивает ему руку, а другую подаёт Нерданель. — Осторожно, Феанаро, — предупреждает гость, когда тот рассказывает всё про встречу на берегу и дом, который они завтра будут строить у моря, — ты попал под чары юной Макатаниэль. Говорят, её матушка — из народа Аулэ, и заманивает юношей-нолдор в подземные чертоги к хозяевам медных гор, откуда они не возвращаются до тех пор, пока не высекут из камня волшебный цветок. Феанаро оглядывается на Нерданель, та лишь фыркает в ответ. — Я высеку целую поляну волшебных цветов, если нужно, — решает Феанаро. — А ты хоть один уже пробовал вырезать? — шутливо спрашивает его отец. — Пока нет, — признаётся он. — Но, думаю, у меня получится. Но сначала мы построим дом. — На берегу, — добавляет Нерданель. — Да, — подтверждает Феанаро и снова разглядывает копыта оленя на столе. — Мама считает, что вам тут нужна помощь. Что мне сделать? — Лучший способ помочь мастеру — не мешать ему, — усмехается гость. Феанаро с пониманием кивает и берёт за руку Нерданель. Взглядом он показывает, что можно сбежать и заняться другими делами, которые гораздо интереснее приготовления ужина. — Дядя Эльвэ ведь был одним из них? — шёпотом спрашивает его Нерданель, как только они оказываются одни. — Из вождей, которые привели эльдар в Аман? — Наверное, да, — пожимает плечами Феанаро. — Отец тоже был, но он говорит, что ничего не помнит из Арды-которая-была. Хотя говорят, что кто-то из Пробудившихся помнит. — А ты помнишь? Феанаро громко фыркает. — Шутишь? Я же не взрослый, как я могу быть Пробудившимся, а? — Может быть, ты пробудился мелким. Таким примерно, — она показывает рукой от пола, каким именно. — И не вырос ещё. Смеясь и болтая, они поднимаются по лестнице наверх, а потом на чердак, занятый Феанаро безраздельно два года назад. Пусть под самой крышей в разгар сияния Лаурелина жарко, а по ночам, когда всё заливает прохладный белый свет, бывает холодно, но зато чердак теперь только его. Он сообщает об этом с гордостью. — Но ты всё равно хочешь дом у воды? — уточняет Нерданель, разглядывая хаос, царящий в его обители. — А дом будет наш вдвоём, — поясняет Феанаро, и она соглашается, что это логично и правильно. Он выкидывает со стола старые наброски — всё равно они уже не интересны, так какой от них толк — и берёт грифель. Нерданель встаёт по другую сторону стола, изогнув шею и опираясь на край столешницы коленом. — Как ты затащил этот стол на чердак? Он же больше двери. — Через окно, — Феанаро кивает на окошко, которое больше, чем положено быть слуховому окну на чердаке. — Он по диагонали как раз проходит. — А ножки? — А ножки отдельно, по одной, — говорит он и начинает чертить свайный фундамент, помогая себе линейкой. Нерданель протягивает руку. — Дай, я нарисую. Я без линейки могу. — Как? — Дай, покажу. И она правда чертит без линейки, от руки, а Феанаро только подсказывает, что чертить. Свет за окнами становится серебристым, когда кто-то стучит в чердачную дверь снизу, и голос мамы напоминает, что их ждут к ужину. — А можно, мы заберём еду сюда? — с надеждой спрашивает Феанаро. Мама только вздыхает. — Наро, хотя бы ради дяди Эльвэ притворись сегодня приличным ребёнком и гордостью отца, а не кошмаром Тириона. Всего на один вечер. — Дядя Эльвэ и так про меня всё знает, — бурчит Феанаро. Нерданель прыскает. — А мне и притворяться смысла нет, — говорит она. — Про меня все знают, что я дочь хозяев медных гор и тоже колдунья. — А ты умеешь колдовать? — уточняет Феанаро. — Конечно. Я же тебя поймала и околдовала. — Это я тебя поймал, — возражает он и сжимает её руку в ладонях. — Я тебя нашёл и больше не потеряю. Она улыбается, и от этой улыбки на сердце теплеет, а по рукам и ногам бегут приятные мурашки. — Не теряй, — говорит Нерданель. — Обещаешь? — Обещаю. Сговорившись таким образом, они оставляют чертёж дома и спускаются вниз. Феанаро вежливо предлагает гостье самой выбрать, спуститься по лестнице или выйти через окно, и она, конечно же, выбирает окно — потому что кто в здравом уме откажется выйти в окно, в конце концов? Да и в подгорном чертоге Аулэ, наверное, нет окон. Феанаро спрашивает об этом, а она смеётся. — Там есть окна. Глубокие световые колодцы в камне. А там, где нет, стоят чаши с росой Древ или горит огромный горн, больше, чем весь этот дом. — Правда? — Ага, — Нерданель встряхивает волосами, отбрасывая их назад, и Феанаро невпопад думает, что сами её волосы похожи на пламя этого горна. — Но мы на самом деле не живём в чертогах Аулэ под горой, просто очень близко к ним. — И юношей не воруете? — Не-а. Они сами приходят к папе с мамой учиться, — она фыркает. — Но волшебный цветок пока ещё никто не сделал. — Я сделаю, — уверенно говорит Феанаро. — Ты-то, конечно, сделаешь, — соглашается Нерданель, и он понимает, что она верит. За ужином шумно и весело, пожалуй, даже слишком весело, потому что Ноло сидит вместе со всеми и вносит в происходящее здоровую долю хаоса. По крайней мере, сегодня он не пытается кидаться едой. Феанаро шёпотом говорит об этом Нерданель, и думает, что это даже обидно, ведь так дядя Эльвэ не сможет как следует развлечься. По другую руку от Нерданель сидит Финдис, и, конечно, пристаёт с расспросами. Феанаро чувствует что-то вроде ревности, когда та отвечает на вопросы мелкой, и на всякий случай толкает её под столом коленом. Та хмыкает и толкает его в ответ, и продолжает рассказывать. Да, народ Аулэ и правда живёт в горе, но Аулендили всё-таки не сидят там всё время. Нет, там не темно. Нет, там не страшно. Нет, это очень красивое место. — Как же ты оказалась на берегу? — спрашивает её мама. Нерданель пожимает плечами: — Я люблю гулять у моря и смотреть на горизонт. Там в ясную погоду можно увидеть край Купола Варды. — Это иллюзия, — улыбается дядя Эльвэ. — Нельзя увидеть с берегов Амана край Купола, он слишком далеко. Нерданель поджимает губы. — Можно, — говорит она упрямо. — В ясную погоду. Если знать, куда смотреть. Феанаро снова толкает её коленом. “Покажешь?” — спрашивает он беззвучно. Она кивает. — Из какого дерева вы собираетесь строить дом? — спрашивает Феанаро отец. Тот пожимает плечами. — Возьмём в роще на восточном склоне — там есть кедр, и рубить не запрещено. — За рощей присматривают пастыри деревьев, — напоминает Финвэ. — Договоришься с ними сам? — Договорюсь, — уверенно отвечает Феанаро. — Вы ведь договорились, когда строили этот дом. Дядя Эльвэ качает головой. — Сорок лет назад все леса вблизи Тириона считались лесами Оромэ, а тот разрешал брать там и зверя, и древесину, сколько нужно эльдар, — поясняет он. — С тех пор как ушёл Оромэ, за лесами смотрят пастыри Йаванны — а они куда как более строгие сторожа. — Вот поэтому нолдор стали строить из камня. Камни не растут, — улыбается Индис. Феанаро смотрит на неё с возмущением. — Камни ещё как растут, мам. Кристаллы же растут. — Хорошо, пусть растут, — вздыхает та. — Просто Аулэ не придумал пастырей камня. Феанаро смотрит на Нерданель, та хмыкает. — Он придумал. Но те брать камень из недр не запрещают, — говорит она шёпотом. — А куда ушёл Вала Оромэ? — громко спрашивает Фини, перекрикивая старших. Голос у неё высокий и чистый, как серебряный колокольчик. — Когда он вернётся? — Он ушёл на Великую Охоту далеко на север, — говорит отец. — И Вала Тулкас ушёл с ним. И больше никто не видел их, но они вернутся, когда придёт срок. Фини хмурится. — А зачем они пошли вдвоём? — Затем, что на охоту, тем более Великую Охоту, надо брать друзей, вино и арфы, иначе это будет не охота, — смеётся дядя Эльвэ. — И конечно же, они пошли не вдвоём, с ними ушли другие охотники. Тут Ноло наконец вспоминает, что у него есть ложка, и ложка — это лучшая из катапульт, если знать, как её использовать. Хлебная корка прилетает отцу на тарелку. — Ноло, — говорит он строго, однако мелкого его тон совершенно не трогает — тот хохочет в голос, Фини смеётся тоже, Ноло заряжает следующую ложку, на этот раз метя в Феанаро. — Только попробуй, — предупреждает он. — И я сговорю всех крабов на этом пляже хватать тебя за пятки. Брат задумывается на мгновение, и маме хватает этого, чтобы отобрать у него ложку. — Ну мааааам! — проносится над столом. Ноло, лишённый своего метательного орудия, ударяется в слёзы, и никто больше не вспоминает про Великую Охоту. Когда настаёт время расстаться, Феанаро обнимает её, прижимает к себе, зарывшись лицом в медные локоны. Волосы Нерданель пахнут солёным бризом, и это странно. Ему кажется, что они должны пахнуть корицей. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — говорит Феанаро. Ему иррационально кажется, что, если она сейчас уйдёт, то может больше не вернуться. Что он может больше не увидеть её никогда — до конца мира, а кто знает, как долго длится мир? — Я утром вернусь, — возражает Нерданель. — И захвачу топор. — У нас есть топор. — Будет два топора. Два лучше, чем один. Феанаро всё ещё не может её отпустить, а её руки лежат на его спине, и ему кажется, что так было всегда. — Обещаешь, что вернёшься? — Обещаю. Тогда он рискует наконец разомкнуть объятия. Нерданель улыбается и вдруг быстро целует его в щёку на прощание — а потом убегает, так стремительно, словно боится передумать. Феанаро смотрит, как она легко бежит вверх по склону, как медные волосы блестят в серебристом ночном свете, и смутный страх, что она не вернётся, понемногу тает. Конечно, она придёт утром. Она же обещала. Он возвращаешься к тебе, забираясь на чердак через окно, и возвращается к чертежам. Через некоторое время в дверь стучат снизу, и голос отца спрашивает: — Феанаро, ты планируешь спускаться в свои комнаты? — Нет! — отвечает он, потому что в этом действительно нет смысла. У него есть чертежи будущего дома, белый ночной свет, которого вполне достаточно, чтобы их продолжить, мысли о Нерданель и целая ночь до утра. Зачем ему спускаться отсюда? Он уже не ребенок, чтобы спать по ночам. Дверь слегка скрипит, открываясь, и Финвэ всё-таки поднимается на чердак, на ходу оглядываясь по сторонам. Он бывает тут не так уж часто, даже реже, чем мама, которая иногда заглядывает в поисках Ноло. Но у младшего пока недостает ловкости, чтобы залезть по крутой лестнице. — Здесь не прибрано, — говорит Феанаро, и в его тоне нет ни капли раскаяния. Отец пожимает плечами. — В конце концов, это твой чердак, — замечает он, и садится на медвежью шкуру, которая заменяет в аскетичной обстановке разом ковёр и кровать. — Ты собираешься ночевать здесь? — Ага, — говорит Феанаро, и понимает, что невольно копирует интонацию Нерданель. — И не спустишься, чтобы обнять младших на ночь? Фини спрашивает, где ты. — Скажи, что я занят Очень Важным Делом, — бурчит Феанаро себе под нос. Он все же оставляет грифель на столе, подходит к отцу и садится рядом, прислонившись к его плечу. Вздохнув, Финвэ проводит ладонью по его волосам. — Иногда мне кажется, что ты любишь мелких больше, чем меня, — тихо говорит Феанаро. — Что у тебя есть новые, правильные дети, а я только раздражаю всех вокруг. — Это неправда, — говорит отец. — Что, скажешь, что любишь нас всех одинаково? — Нет, не скажу. Я люблю вас по-разному, потому что все вы слишком разные, — он слегка улыбается. — Но всех — одинаково сильно. Просто ты взрослеешь, Наро. И, взрослея, отдаляешься от нас с мамой — но это нормально, так должно быть. — Ты-то откуда знаешь? — вздыхает Феанаро. — Ну, я думаю, так должно быть — уточняет Финвэ. — Иначе дети никогда не смогли бы покинуть своих родителей, верно? — А должны? Отец улыбается, глядя на него. — Ты, кажется, уже собрался это сделать, разве нет? — Вообще-то, нет, — возражает Феанаро. — Мы просто хотим пока построить дом, чтобы остаться у моря. — Ладно, — говорит Финвэ, но в его глазах горят озорные огоньки. — А жить в нём вы разве не собираетесь? Феанаро пожимает плечами. — Может быть, некоторое время, — говорит он. — Думаю, потом мы пойдём в горы. Или под горы. Я бы хотел пожить в разных местах — на одном месте сидеть скучно. — А Нерданель? — спрашивает Финвэ. — Ей тоже скучно? Кажется странным, что отцу нужно объяснять такие очевидные вещи. — Она из народа Аулэ, ей открыты все секреты устройства Арды — только руку протяни. Но она хочет гулять у моря, — терпеливо разъясняет Феанаро. — Конечно, ей тоже скучно сидеть на месте. Так уж мы устроены. — Да, — соглашается отец. — Я рад, что ты нашёл её. Это звучит странно — как будто бы Феанаро уже её терял, а теперь нашёл снова, но он и сам чувствует это так же. Это похоже не на новое знакомство, а на обретение старого. Он говорит об этом отцу. — Говорят, так бывает, — задумчиво отвечает Финвэ. — Когда фэар, некогда связанные, тянутся друг к другу в новой жизни. Феанаро смотрит на него с сомнением. — Думаешь, мы могли быть знакомы раньше? В Арде-которая-была? — Кто знает? — отвечает вопросом на вопрос отец. — Валар, например. Они ведь должны знать всё, разве нет? Финвэ качает головой. — Не совсем. Они знают всё — но лишь в пределах Арды, которая есть сейчас. Они не могут знать, что будет после её конца — и потому не знают, что было до начала. — “В пределах Арды”... — тянет Феанаро. — А за её пределами? Отец разводит руками. — Я не знаю, Наро. Я никогда там не был, и не знаю никого, кто был. — А как же Валар? — возражает Феанаро. — Они там явно были. Ему видится в этом что-то неправильное, но он никак не может уловить, что же. Разве Валар не пришли из-за пределов Арды? Разве они не должны знать больше, чем дано понять эльдар? — Они были, но ведь память их ограничена Ардой, — поясняет отец. — Спускаясь сюда, они добровольно приняли ограничения мира. — Значит, нельзя прийти из-за пределов Арды и сохранить память? — снова спрашивает Феанаро. — Я не знаю, — повторяет Финвэ. — Почему бы тебе не спросить об этом самих Валар? Феанаро хмыкает. — Станут они меня слушать. — Конечно, станут, — уверенно отвечает отец. — Ты ведь не думаешь, что они слушают всех, а тебя не будут? Некоторое время Феанаро размышляет об этом. — Может быть, я спрошу, — говорит он в конце концов. — Может быть. Она приходит как обычно, глубокой ночью, в час самого яркого сияния Тельпериона, когда белый свет заливает всё небо, ярко подсвечивая её серебристые волосы. Она двигается легко и бесшумно, когда присаживается на подоконник, и блики странно ложатся на её расшитые сложным узором одежды. Феанаро всё никак не может понять, из чего они сотканы — лён это, шерсть или шёлк? Угадать всё не удаётся, и, хотя любопытство велико, он не спрашивает. Он вообще мало о чём спрашивает её, ведь она редко отвечает, а когда отвечает, то говорит загадками. Поэтому он просто вскакивает с медвежьей шкуры, где задремал ненадолго, и подходит к ней. — Садись, Феанаро, — говорит она, указывая на узкий подоконник рядом с собой, он послушно садится. В её тёмных глазах вместо света Древ сверкают далёкие серебряные искры. — Тебя давно не было. — Да, — соглашается она и протягивает руку, чтобы убрать ему за ухо выбившуюся прядь волос. — Я пришла, как только представилась возможность. Феанаро не знает, кто она. Он просто рад её видеть. Просто рад сидеть рядом и смотреть на неё, даже не зная наверняка, сон это или явь, реальность или грёза. Что он знает наверняка — это что ей нельзя быть здесь, а ему нельзя её видеть. Это “нельзя” добавляет к радости встречи немного остроты. В том, чтобы делать нечто запретное, есть своя необъяснимая прелесть. Быть может, Ноло чувствует то же самое, когда, вопреки запрету, кидается за столом едой. Феанаро давно вышел из того возраста, когда такие простые вещи могут подарить озорную радость нарушения глупого запрета. — Что нового произошло за то время, что меня не было? — спрашивает она. Феанаро хмыкает и рассказывает, не задумываясь о том, что говорит. Слова слетают с губ сами по себе, минуя разум. Фини научилась делать колесо, а потом всех утомила своим искусством, и только теперь её, кажется, попустило. Ноло продолжает кидаться за столом едой, но хотя бы перестал пытаться залезть на чердак — слава Валар, что перестал, потому что каждое падение с крутой чердачной лестницы завершалось морем слёз. Мама с папой пока вроде бы не сделали четвёртого, хотя они грозились, хотя Феанаро уже объяснял, что он просил вторую сестру, а не Ноло… Потом он рассказывает о Нерданель. О том, как хорошо сидеть с нею рядом на берегу и смотреть на море, как горят её волосы в золотом свете, и как они завтра пойдут строить дом… Она проводит рукой по его волосам — почти так же, как это делает отец. Феанаро закрывает глаза. — Ты счастлив? — тихо спрашивает она. — Наверное, да, — он медлит, оттягивая неизбежное. Но медлить больше нельзя, он знает, что сделает это всё равно, хотя этого не следует делать. Поэтому Феанаро заставляет себя открыть глаза и говорит: — Но есть вопрос, который не даёт мне покоя. Она улыбается. — Спрашивай, но помни: существуют вопросы, на которые я не могу ответить. Мир буквально состоит из этих вопросов, которые Феанаро хочет задать, но на которые не может — пока не может — получить ответ. Но он получит свои ответы, потому что он умеет спрашивать правильно. Сегодня, сейчас. — Как тебе удаётся приходить из-за пределов Арды, сохранив память? — произноси он. И ждёт, терпеливо ждёт ответа, когда её тёмные глаза распахиваются в изумлении. — Я не могу сказать тебе об этом, Феанаро, — наконец произносит она. Феанаро не может сдержать торжествующей улыбки. Он закричал бы, если бы боялся привлечь внимание всего дома. — Значит, это правда, — говорит он. — Значит, ты и в самом деле пришла оттуда, верно? Она смотрит на него в изумлении, но уже слишком поздно. — Почему ты так считаешь? — спрашивает она наконец. — Потому что, будь это не так, ты ответила бы “я не из-за пределов Арды” или что-то вроде того, — Феанаро разводит руками. — А значит, я прав. Некоторое время она продолжает смотреть на него, а потом смеётся. — Я должна была знать, что рано или поздно ты догадаешься. — Надеюсь, я догадался скорее рано? — ревниво уточняет Феанаро. Она кладёт руку ему на плечо и смотрит в глаза, а он смотрит в ответ. В её тёмных глаза не горит свет Древ — вместо него там сияет свет звёзд, и теперь Феанаро в этом совершенно уверен. Звёзд, которых никто в Амане не видит, потому что Древа горят слишком ярко, и небеса этого края не знают темноты. — Ты помнишь, что никто не должен знать о наших встречах? — спрашивает она тихо. — Я никому не скажу, — обещает Феанаро. Вздохнув, она обнимает его — крепко, почти как мама. — Может статься, что скоро я больше не смогу приходить к тебе, — говорит она тихо, в голосе звучит печаль. — Но почему? — Ты взрослеешь, Феанаро, — она вздыхает. — И начинаешь задавать вопросы — те вопросы, на которые нельзя не ответить. Это значит, что скоро нам станет небезопасно встречаться. В груди что-то обрывается, голова идёт кругом. — Это потому что я заговорил о том, откуда ты? — спрашивает он, не желая верить, что сам стал причиной этого. — А если я больше не буду задавать вопросов? — Но ты будешь, — возражает она. — Неизбежно будешь, Феанаро, ты не можешь иначе. Она права, понимает Феанаро с ужасом. Права. Он не может не спрашивать и не искать ответов, любопытство — часть его природы. — Я не хочу, чтобы ты уходила навсегда! — вырывается у него. — Я пока не ухожу, — говорит она. — Пока ещё не навсегда, Феанаро. Я ещё вернусь. — Обещаешь? — Обещаю. …Белый свет за окном понемногу теплеет, когда Феанаро просыпается на медвежьей шкуре, где дремал, положив под голову кулак. Он вскакивает и бросается к окну, но у окна никого нет, как нет и за окном, только серебристый силуэт какой-то птицы мелькает и исчезает в небесах. День обещает быть ясным. Он улыбается сам себе, сворачивает в трубочку чертежи и начинает искать в куче инструментов топор.