Часть 1

В жизни у Фредо немного выбора — стать бандитом или стать священником. Ему скоро четырнадцать, и пора бы уже решаться. Джованни не сомневался: он приходит домой под утро, приносит в карманах деньги, которые тщательно прячет от мамы и тайком подсовывает отцу. В кафе «Тропико», куда он иногда заваливается с друзьями скоротать вечерок, его обслуживают с опасливым уважением: он работает на сеньора Аннунциато, который — все это знают, — связан с Семьей; пока Джованни не поручают ничего серьезного, но он уверен, что это скоро изменится. — Сеньор меня проверяет, — важно произносит он, закуривая импортные сигареты, которые Фредо таскает у него под шумок. — Он увидит, что мне можно верить, и тогда пойдут настоящие дела. Его приятели уважительно кивают, а Фредо, улучшив момент, утягивает со стойки бутылку ледяного, горького, бьющего пеной в нос «Бирра Наполи». Казалось бы, лучше возможности и быть не может: подожди, пока Джованни чуть поведет с выпитого, подойди да попросись в помощники. Хоть брат и старше на четыре года, к Фредо он относится добродушно — найдет, к чему бы его пристроить, замолвит перед сеньором Аннунциато словечко. Но Фредо всякий раз медлит, и заготовленные слова куда-то исчезают, будто он пережевывает их, пока они не превратятся во что-то бесформенное, а потом глотает, ведь они стали совершенно негодными для того, чтоб их произнести. Так он и сидит у дальней стены кафе, жадно обхватив бутылку ладонями, и пьет, и молчит, и завидует, и ругает себя на чем свет стоит, и сделать с собой ничего не может. Фредо — трус. О том, что он трус, Фредо знает прекрасно с самого детства, и все свои силы кладет на то, чтобы скрыть от других этот позорный секрет. Когда мальчишки с улицы Монтекальварио собираются толпой, чтобы накостылять тем, кто живет на улице делла Тофа, Фредо всегда идет с ними, кричит громче всех, подзуживает «вломить им по первое», но теряется сразу же, как только дело доходит до драки. Он боится, что его ударят слишком сильно и он потом не поднимется, да и сам не стремится кого-то лупить, пока враг не свалится с ног. Ему не нравится ноющая боль в свезенных костяшках и намятых ребрах, а от вида крови у него мутнеет в глазах и хочется блевануть. Пока его приятели, схватившись со своими противниками, валяются на дороге и мутузят друг друга, Фредо выкрикивает что-то воинственное из-за угла, но получается глупо и жалко, потому что от страха у него перехватывает горло и кончается воздух в груди. Как после такого проситься в дело к Джованни? Там-то Фредо раскусят в момент. Если бы только он мог что-то в себе поменять, выкорчевать этот дурацкий страх, как сорняк, заменить его силой, упорством, азартом, безразличием к боли чужой и своей — он бы сделал это, не задумываясь. Но у Фредо не выходит, как он ни пытается, и так он живет, открытый и беззащитный, как черепаха, у которой слямзили панцирь, а вместо него шутки ради оставили апельсиновую кожуру. Иногда, когда злость его и отчаяние достигают своих пределов, он сбегает на Вомеро. Там, на вершине холма, в блеске наплывающих друг на друга огней, которые множатся в стеклянных дверях и витринах, все совсем по-другому — ни драк, ни запаха жареного лука из окон, ни грязи на тротуаре, и не развешано всюду белье, за которым не видать ни неба, ни солнца, ни звезд. Улицы здесь широкие, места хватает всем, и Фредо искренне наслаждается этим; главное — глядеть в оба и не попасться какому-нибудь швейцару или портье. Эти бывают злее сторожевых собак: могут и подзатыльник врезать, отгоняя чужака от вверенного им магазина или отеля. Поэтому Фредо наблюдает издалека за тем, что происходит за прозрачными, сияющими окнами первых этажей: женщины протягивают руки в черных атласных перчатках, чтобы взять бокалы с коктейлями, а их важные спутники в отглаженных пиджаках закуривают сигары; пожилая донна, не выпуская из рук изящную трость, примеряет одну за другой пары блестящих туфель; перед девочкой лет пяти, болтающей ногами под столом, ставят высокую стеклянную вазочку, доверху наполненную мороженым. На вершине этой сладкой конструкции алеет круглая вишенка, и у Фредо рот наполняется слюной, и он поспешно отступает, спотыкается, чуть не падает под колеса носящихся мимо машин. — Эй! Ты здесь что забыл? — ну вот, засмотрелся и забыл про то, что надо держать ухо востро. — Ищешь, что стырить? Пошел отсюда! Фредо бежит с холма прочь, вниз, к узким зловонным улочкам Испанского квартала, и думает о том, что увидел, как выглядит жизнь, хотя бы краем глаза. *** — Опять шатался до ночи, — говорит мама с укором, ставя перед Фредо тарелку с остывшим супом. Он не жалуется — опоздал к ужину, теперь придется есть, что осталось. — Просто гулял, — коротко отвечает он, прежде чем схватиться за ложку. С едой последнее время неважно — цены выросли, а в автомастерской, где работает отец, дела идут из рук вон плохо. Все боятся, что отец лишится работы, но вслух об этом никто не говорит, в том числе и он сам. Отец вообще неразговорчив: приходит вечером домой, быстро съедает ужин, открывает бутылку пива, садится в свое кресло, крутит ручку радио и, поймав нужную станцию, застывает, как статуя с пьяцца дель Плебишито. Джованни, как обычно, нет дома, и мама с неподвижным лицом накрывает его нетронутую тарелку полотенцем и ставит на подоконник. Зато сегодня зашла тетя Анна — ее родственница, живущая в доме по соседству; она живет одна, у нее в доме три кошки и куча книг, и Фредо иногда забегает к ней, чтобы почитать и перехватить бутерброд с тертым чесноком и маслом. — Каникулы нужны, чтобы отдыхать, — говорит она примирительно. — У тебя ведь нет долгов в школе, Фредо? — Нет, — отвечает он с набитым ртом. — Я первый в табели в этом году, тетя. — Я же говорю, — тетя Анна обращается к маме, и мама хмурится, а Фредо догадывается, что они уже говорили о нем до его прихода, — он умный мальчик. Ему нужно учиться. — А я говорю, — отвечает мама непреклонно, — чтобы позволить себе факультет, надо быть протеже премьер-министра. Думаешь, я не узнавала? Даже если мы продадим все и останемся на улице, этого не хватит. Тетя не намерена сдаваться: — Ты же помнишь Карло? Он написал мне, что его назначили ректором Пастырской семинарии в Венеции. Я могла бы поговорить с ним, вдруг у них найдется местечко… Лицо мамы каменеет еще сильнее, и она говорит ровно и отчетливо: — Он никуда не поедет. Фредо старательно ест, склонив голову над тарелкой. Все эти слова — ерунда, просто сотрясание воздуха. Куда важнее набить поплотнее желудок бульоном с тертой морковью. — Но это же глупо! — возмущается тетя Анна и щелкает зажигалкой, выпускает перед собой клубок белесого дыма. — Он многого может добиться, если дать ему возможность! Хочешь, чтобы он всю жизнь просидел рядом с тобой, как щенок на привязи? Не на ту она напала, конечно. Мама, помимо прочего, всей душой презирает Север — считает, что живут там только педики да мошенники, от которых не жди добра. — Не нужно ему никуда ехать, — говорит она. — Дома всегда лучше. Тетя Анна фыркает: — Думаешь, будешь держать его под присмотром и он не закончит как Пьетро? Пьетро и был здесь под твоим присмотром! Фредо запихивает в рот последнюю ложку супа (кусок моркови идет не в то горло, и Фредо едва не давится), поднимается из-за стола и уходит к себе. Маленькую комнату, поделенную пополам занавеской, он делит с Франческой — та, как всегда, валяется на постели и перелистывает свои журналы. Фредо проходит на свою половину, падает на кровать и закрывает глаза. — Что там опять? — спрашивает сестра недовольно. — Опять собачатся с тетей? — Угу, — бормочет Фредо и накрывается с головой одеялом. Франческа шуршит страницами с каким-то ожесточением. — Когда уже она перестанет приходить. Каждый раз скандал. Фредо не отвечает. Лежит неподвижно, стараясь не слушать голоса из гостиной, и жмурится до того крепко, что под веками набухают слезы, а перед глазами все заволакивает огненно-красным. *** — Если Бог постоянно смотрит за нами, — спрашивает он следующим утром у падре Анжело, помогая ему прибрать оставшиеся после мессы молитвенники со скамей, — как вышло так, что на свете столько плохих людей? Падре Анжело — сухой, скромный старик, единственный священник в приходе Санта Мария алла Парроччиелла, — смотрит на него и улыбается. — Для каждого из нас Он уготовил свой путь. И все мы одинаково Ему дороги, даже если совершаем ошибки. Не может же быть такого, чтобы родитель из своих детей любил кого-то больше, а кого-то меньше. Вообще-то, по мнению Фредо, такое быть очень даже может. Пьетро был маминым любимчиком — все потому, что пошел в нее и внешностью, и нравом; ее-то сицилийская кровь, которую он унаследовал без всякой прочей примеси, и стала причиной того, что в том году его снесли в больницу, а потом на кладбище. История была из тех, которыми Неаполь полон, как море рыбой и ракушками: Пьетро возвращался домой с вечеринки, и к нему подошли двое, потребовали часы и деньги. Будь в нем хоть что-то от отца, боязливого и покорного, Пьетро беспрекословно отдал бы все, что было в его карманах, и ушел бы восвояси ограбленный, но живой. Но Пьетро был не таков, и его зарезали за кошелек, в котором не было и пары тысяч лир. — Должна же быть в мире какая-то справедливость! — восклицает Фредо. — Иначе зачем вообще мы живем? — Господь все в мире устраивает справедливо, — успокаивает его священник, — даже если нам кажется поначалу, что это вовсе не так. Фредо бродит по городу до обеда — добирается до рынка у порта Нолана, подрезает у зазевавшейся торговки яблоко и апельсин. Возвращается, избегая проходить мимо порта — есть там места, где живут черномазые, приплывающие в город на своих дряхлых суденышках и перебивающиеся какой угодно работой, только чтоб не возвращаться обратно. На эти улицы лучше даже днем не соваться: была у Франчески подруга по имени Паола, которая прогуливала как-то школу, заплутала немного, да и попала этим ублюдкам в руки. После того выяснилось, что у нее будет ребенок; Фредо узнал об этом, потому что Паола прибежала тогда к Франческе и долго рыдала навзрыд, уткнувшись ей в плечо. Он сидел у себя, решая задачи по математике, и слышал все, что она говорит, а потом столкнулся с ней у двери и запомнил, наверное, навсегда ее бледное лицо, искусанные до красноты губы и взгляд, застывший и мутноватый, как дождевая вода в бочке на заднем дворе. Более никому ничего не сказав, она пошла к какой-то старухе, обещавшей вытравить плод, да так и истекла кровью, и похоронили ее на том же кладбище, где потом закопали Пьетро. Отец Паолы продал все, что имел, и заплатил кому-то из Семьи; тех черномазых, что поиздевались над ней, нашли через несколько дней в заливе — у одного была проломлена голова, а у другого выпущены кишки. Фредо не видел трупы своими глазами, но картина эта преследует его, непрошенно навещает во сне: раздувшиеся от воды тела, блестящие на солнце внутренности, на которые с клекотом слетаются чайки. Он просыпается, задыхаясь, и с трудом пережидает тошноту, и думает отстраненно, что так выглядит справедливость, если не может произойти никакой другой. *** Фредо раз за разом вспоминает, что говорила тетя Анна; тот разговор вгрызся в него, как старый пес в свиную кость — попробуй отбери. Фредо берет у сестры несколько журналов, тщательно листает их перед сном, вглядывается в самые маленькие фотографии, если только там изображена Венеция. Сны его становятся приятнее: он видит роскошные палаццо с золочеными крышами, мосты с витыми перилами, солнечный свет, отражающийся в каналах, играющий яркими пятнами, когда вода колышется от проплывающей мимо гондолы. Фредо неспешно идет вдоль реки, и люди, попадающиеся ему навстречу, узнают его: кто-то почтительно кланяется, кто-то подходит за благословением, кто-то справляется о его самочувствии, а красивая дама в атласных перчатках даже порывается поцеловать руку. Фредо улыбается, отвечает весело и непринужденно, и он спокоен и счастлив, как никогда в своей жизни; а затем он просыпается в комнатушке на улице Монтекальварио и лежит с открытыми глазами, пока на улице занимается рассвет, смотрит в щербатую стену, думая, что лучше бы ему приснилось что-нибудь мерзкое и гнетущее. Очнуться от дурного сна — облегчение и радость; возвращаться в реальность после светлых, мечтательных видений — вот где настоящее мучение, с которым никак не сладить. Фредо ворочается в постели до самого утра, а потом торопится уйти из дома, даже не позавтракав. — Эй, Додо! — на улице его нагоняет Петруччо, его приятель из квартиры по соседству. — Куда это ты собрался? Правду болтают, что ты решил заделаться в святейшие отцы? «Это не я, это все моя тетка», — надо бы ответить Фредо, но он вместо этого приосанивается и говорит с гордостью: — А почему бы и нет? Я-то наведу порядок! — Ну-ну! — ухмыляется Петруччо. — Не позавидую тому, кто позовет тебя на венчание, ты же схаваешь все, что найдешь! Фредо еле борется с подступающим смехом, заявляет нарочито внушительно, вздергивая подбородок, чтобы смотреть на приятеля сверху вниз: — Известно ли тебе, сын мой, что Господь не благословит брак, если падре может уйти со свадебного обеда на своих двоих? Тут они не выдерживают и хохочут оба, и смех их мечется между домами, застревает где-то в простынях, развешанных парой этажей выше. Затем Петруччо спрашивает: — Пойдешь играть в футбол? Мы еще вчера забились! — Попозже, — отвечает ему Фредо. — Мне надо сейчас к падре Анжело… Петруччо фыркает: — Вот оно что! Теперь-то вы с ним будете лучшие друзья? А как же мы? — Я быстро, — обещает Фредо, немного задетый его словами, — туда и обратно! — Давай не застревай там, — строго напутствует его Петруччо и кричит уже ему в спину, — нам нужен правый защитник! Фредо бежит в церковь так быстро, как только позволяют его ноги, поднимается по ступеням крыльца, толкает тяжелую дверь. — Падре! Падре, вы тут? В церкви тихо. Пожалуй, слишком тихо, хоть до утренней мессы еще почти час — падре должен быть здесь, раскладывать молитвенники или прибирать алтарь. Может, он молится в ризнице? Фредо делает несколько нерешительных шагов к двери в дальнем конце зала, и тут слышит шорох и покашливание из левого нефа — оттуда, где стоит статуя Девы Марии, ящик для пожертвований и футляр с золоченой дарохранительницей. — Уф, слава Богу, — вырывается у Фредо, и он разворачивается, направляется на звук. — Извините, что отвлекаю вас, падре, но… вы не могли бы мне немного помочь? Понимаете, моя тетка Анна может найти для меня место в семинарии, но это в Венеции, мама не хочет отпускать меня в такую даль… я так хочу поехать, может вы сможете поговорить с ней? Знаю, после смерти Пьетро она нечасто сюда приходит, но если вы… Он замирает, не успев закончить свою неуклюжую просьбу. Падре Анжело действительно в нефе — вот только с ним еще двое, один черномазый, а у второго, по виду испанца или араба, в руке пистолет, и нацелен он падре в грудь. Фредо бросается бежать, — глупо, глупо, пуля все равно быстрее, — но черномазый легко догоняет его, с силой толкает в спину, и Фредо летит кувырком на холодный мраморный пол. — Пусти! — орет он и бесполезно молотит по воздуху руками, когда его хватают за волосы, поднимают в воздух, как котенка. — Пусти, урод, говнюк, я тебе рожу сломаю! В шею ему упирается что-то острое, и Фредо обмирает, затыкается, как отцовский радиоприемник, у которого выкрутили звук на ноль. — Открывай! — с незнакомым, рубленым акцентом говорит тот, который держит его. — Я прирежу мальчишку! «Чтоб ты сдох», — сказал бы Фредо (все равно он уже насквернословил в церкви, хуже не будет), но если он только откроет рот — нож точно пропорет ему горло. Падре Анжело поворачивает голову в их сторону — Фредо видит, что тот смотрит на его мучителя с непонятным сочувствием. — Хорошо, — кротко произносит падре и делает приглашающий жест в сторону. — Ключ в ризнице. Мне нужно сходить. — Пойдем вместе, — говорит человек с пистолетом. Они быстро пересекают узкое пространство зала, проходят мимо алтаря, и Фредо успевает бросить умоляющий взгляд на распятие: ну давай же, Господи, яви чудо, на которые ты такой мастак. Неужели такова часть Твоей справедливости — приход ограбят, Фредо убьют, да и падре Анжело наверняка тоже несдобровать? Неужели можно допустить такое? Неужели Ты за это страдал? Дверь ризницы распахивается. Черномазый и Фредо остаются стоять у прохода, в то время как второй ублюдок неотступно провожает падре Анжело до шкафчика, где хранятся облачения и какая-то еще утварь. С удивительно безмятежным видом падре распахивает шкафчик и начинает копаться в его содержимом. Слышно шуршание одежд, а потом — Фредо в первый миг решает, что ему показалось, — тихий металлический щелчок. — Так-так-так, где же-где же-где же он… нашел! Бах! — и Фредо зажмуривается, ослепленный и оглушенный, а когда снова открывает глаза, падре Анжело стоит невредимый, и в руках у него поблескивающее короткое ружье, только что жахнувшее грохотом и огнем из одного ствола. Араб валяется на полу и воет, схватившись за простреленное плечо, и кровь льет на пол ризницы, и какая-то ее часть, судя по всему, угодила Фредо на лицо. Падре Анжело пинком откидывает выпавший пистолет и твердой рукой направляет ружье черномазому в голову. — Сын мой, — говорит он негромко, нараспев, будто читая проповедь, — вы не первые и, я думаю, не последние, решившие меня здесь ограбить. Отпусти мальчика и идите с миром. А я, так и быть, помолюсь за ваши несчастные души. Черномазый стоит на месте, тяжело дыша, и проклятый нож царапает Фредо шею, и Фредо чувствует, как воротних его рубахи тяжелеет от впитавшейся крови. — Сын мой, — произносит падре Анжело чуть строже, — молитва может быть и заупокойной. Черномазый отпускает Фредо, и тот падает на пол, как мешок, отползает в сторону на четвереньках. Падре продолжает держать обоих ублюдков на мушке, пока они уходят, неловко держась друг за друга, как пьяные; потом за ними троими закрывается дверь ризницы, и Фредо ненадолго остается один. Он не ругается во весь голос (хотя ему хочется) и не плачет (хотя этого хочется еще больше), просто сидит, нелепо раскинув ноги, опираясь о злополучный шкафчик спиной, и глядит под потолок, где сквозь узкое оконце заливается в ризницу ровный солнечный свет. Луч останавливается на полу у края кровавой лужи, чуть дрожит в воздухе, высвечивая белые пылинки; Фредо смотрит на них отрешенно и пытается уложить в голове, что остался жив, когда возвращается падре Анжело. — Фредо, мальчик мой, — он опускается рядом с ним на одно колено, не обращая внимания, что край его сутаны при этом замарался в чужой крови, — тебя не ранили? — Чу… чуть-чуть, — придушенно бормочет Фредо, показывая на шею. — Это ерунда. Падре Анжело ему, похоже, не верит. — Тебе нужно пойти домой. Пусть мама обработает спиртом… — Мама?! — неизвестно как, но голос возвращается к Фредо в момент, и в этом, наверное, тоже есть какое-то чудо. — Ни за что! Нет! Она точно не отпустит меня из дома после этого! Падре, есть у вас здесь… аптечка или что-нибудь вроде того? Падре Анжело хмурится, но не возражает. Помогает Фредо подняться, убирает обратно в шкафчик свое ружье. В глубине ризницы обнаруживается крошечная комнатка с умывальником — там есть и треснувшее зеркало, и немного мыла, а падре Анжело приносит пару салфеток и стакан вина. — Промой пока этим, — говорит он перед тем, как уйти и прикрыть дверь. — Шов не нужен. Потом возьмешь в аптеке стрептоцид. Фредо может только кивнуть. Он видит себя в отражении, пересеченном трещиной сверху донизу — будто черномазый не сдержался, полоснул-таки ножом и разрезал Фредо пополам. Фредо стягивает через голову испачканную рубаху, набирает полную пригоршню воды, окунает в нее лицо. Прикладывается к стакану и делает глоток слишком большой, закашливается, выплевывает половину. Вино мешается в умывальнике с водой и кровью, а Фредо думает, что видел сегодня воочию, как на самом деле выглядит Господь. *** — Падре… откуда у вас ружье? Падре Анжело выглядит мирно и степенно, будто ничего не произошло. Кровь на полу тоже куда-то исчезла. Фредо кое-как привел себя в порядок, даже с грехом пополам отчистил рубаху от пятен, и со стороны сейчас напоминает, должно быть, взъерошенного воробья, с трудом вырвавшегося из когтей кошки. Падре, едва взглянув на него, скупо и невесело усмехается. — Мы стояли под Миланом, когда объявили, что Италия выходит из войны. Немцы приказали нам сложить оружие. «Выходите и сдавайтесь в плен, тогда мы вас не убьем», — вот что они сказали. Вот только, — улыбка его становится шире и в глазах сверкает огонь, — мы им не поверили. Да и они сглупили — дали нам целые сутки, прежде чем накрывать. Мы — все, кто был в нашем отряде, — ушли в леса и уже оттуда перестреляли их всех до единого. Фредо ни слова сказать не может, но руки его сами собой сжимаются в кулаки, будто далекий призыв каким-то образом пролетел сквозь время, добрался и до него. Падре, будто не замечая этого, продолжает: — Только капеллан наш, бедняга, схватил пулю в один из первых дней. Я лучше всех знал что-то по-латыни, поэтому сказал, что теперь я вместо него. После войны я учился в Риме, а потом приехал сюда. Должно быть, — он пожимает плечами со смиренным видом, — такой был у Господа план относительно меня, и я на него не ропщу. Фредо молчит недолго, осознавая услышанное, а потом спрашивает: — Вы поговорите с мамой? — Сделаю все, что могу, — откликается падре Анжело. — В Венеции, на мой взгляд, на редкость неприятный климат… но кто знает, вдруг ты окажешься там ко двору? Фредо выходит из церкви, вдыхает полной грудью жаркий и влажный воздух. Тех двоих, по счастью, не видно — только тянется от крыльца цепочка мелких красных следов. Но этим в Неаполе мало кого удивишь: редкие утренние прохожие замедляют шаг только затем, чтобы коротко глянуть на церковь и осенить себя крестным знамением. Фредо смотрит на них с высоты крыльца, касаясь ладонями холодных ржавых перил, и рассеянно думает о тех, кому не повезло не иметь при себе ружья. О несчастном мертвом Пьетро и о Паоле. Обо всех жизнях, запертых в городе между вулканом и морем. Обо всех людях, кто ищет свой путь между добром и злом. В жизни у Фредо немного выбора — хочешь остаться в живых, сразу отдавай все или сопротивляйся, пока хватит сил. Фредо выбирает второе.