История 12 “Безмятежность умножить на вечность”

Сладкая-сладкая вишня, я помню ее спелые губы, широкие плечи и алый цвет лица. Она задыхалась, сладкая-сладкая вишня, она тянулась ко мне рукой, умоляя спасти, я никогда бы не был к этому готов, она сама выбрала свою судьбу. Что будет с любовью, если умножить ее на вечность? Одинокие люди хотят не болеть, они хотят знать блаженство, быть ЧЕЛОВЕКОМ. Но они не правы. Когда мы любим, мы больше не люди - мы души, голые души прискорбного мира. Я выбрал любить ее, она выбрала меня обманывать. Найти виновного в ее смерти несложно. Это я. Найти виновного в моей смерти тоже несложно. Это она. Далее он вытер слезу, закинул ногу на ногу. Я ненавидел мир, в котором мы жили. Эти маски, маскарады и лестные речи. Будто в мире не было настоящих лиц. Никогда. Уравнение счастья в моей жизни имело в себе только переменные, постоянство меня словно боялось, всегда обходило стороной. Мой отец говорил мне не скрывать собственные глаза, смотреть честно, чтобы именно в моих глазах отражался истинный мир. С этими мыслями я пришел на тот бал. Я знал, что там мне не место, знал этих людей - убийц, насильников и проституток. Иначе нельзя называть королевскую чету. Среди них выделялась хрустальная девушка по имени Серенити. Он словил на себе два обеспокоенных взгляда. Поменял ноги местами. Она была загадкой для многих, ее знали только из-за сестры Милы. Они обе были как небо и земля. Серенити называли хрустальной из-за ее платьев, острые украшения на плечах которых, напоминали осколки айсберга. Ее любили, восхищались, подражали. На том балу она кружилась в самом центре, летящая белая ткань уже тысячу раз задела других, но никто не смел ничего сказать. Она откинула голову и проводила рукой по груди, попутно глотая воздух. Мила же наблюдала за этим с балкона, я не могу сказать, что она чувствовала, маски на лицах, они всегда все портили. Она крепко держала перила, хотя казалось будто хочет и вовсе прыгнуть. Мила бы упала рядом с Серенити, разбила голову, сломали руки и ноги, но вторая бы ни за что не прекратила танцевать. Я пробирался сквозь толпу к ней, посмотреть поближе, посмотреть в глаза единственной тут женщины без маски. — Трагизм. Печаль. Разлад. Тоска. — Реальность. Честность. Мед. Язык. Меня толкнули. Я упал. Не было скользко. Но я упал и более не встал. Она смотрела на меня с долей сожаления, облизывая губы. Молчала, но шептала. Я взял ее руку в перчатке, в танце развернул к себе спиной, мы двинулись сначала влево, потом вправо, остановились, поклонились. Скрипка завизжала, все застыли. Пальцем я провел по этому айсбергу у ее прекрасного лица. Быть может, я так пьян? Быть может, я в мечтах? Но нет, мы танцевали. Я спросил ее, могу ли я ее обнять? Она сказала: - “Я - есть танец, его нельзя обнять”. Вернувшись домой, мне приснился сон. В нем были все, однако больше всего я запомнил Милу. Она сидела в поле и кричала, глаза ее краснющие молились небу, затем она достала их собственными руками и бросила в сторону. Затихла, обернулась на меня: - “Я горю из-за тебя в пламени ада, и все черные птицы этого мира носят мою боль”. Я широко открыл глаза, проснулся. Сны с ней не мешали мне желать ее сестру. Мы виделись почти каждый день, я стал жителем дворца, привык к людям в маскам, даже сам стал их носить. Однажды ночью я пошел за вином, и там в темноте я увидел свою женщину - прекрасную Серенити. Я узнал ее по платью, все те же хрустальные плечи, вуаль и сладкий запах изо рта. Мы упали на кровать, вздохнули. И хотел бы снять я с нас маски, но она не позволила. Ну и пусть. Она моя, я чувствую, я знаю! Бархатная кожа, спина цвета слоновой кости. Ее рыжие волосы упали на мое лицо, пахли клубникой. Она волшебна, я тонул, но как-то…как-то вдруг мне стало мерзко. Все из-за ее смеха. Как только я достиг ее, она победно засмеялась. Снимая маску, она показала мне себя — гадостную женщину. — Мила! Это была Мила! Ах! Ну а после я потерял сознание, упал и замер, так и не закрыв глаза. Она ушла, а я заплакал. — Так прошло три месяца, мы правы? Вы правы. Мила начала носить ребенка. Моего. Мне было жутко. Особенно, когда Серенити посмотрела мне в глаза. Ее разочарование пронзило мое сердце, убило напрочь. Я не хотел жить, я захотел бороться. Мила заставила наблюдать меня за ее беременностью. Помню, как рано утром она схватила мою руку и положила на свой рот. Тут же я вскочил и посмотрел на нее: ее десна, окровавленные десна, зияли из-под улыбки, сама же она кричала, что не может сходить в туалет. Мне стало страшно. Каждый день она меня знакомила с нашим будущим ребенком. Давала трогать живот, иногда он был как каменный. Я считал секунды, когда это закончится. Но это не заканчивалось. Мне пришлось забыть о Серенити. Каждую ночь вынося ночные горшки Милы, я надеялся встретить ее и обнять, объяснить, что меня обманули, но ее никогда не было рядом. 7 месяц. Иногда я просыпался в крови матери своего ребенка. Я не могу сказать, боялся ли я выкидыша. Ведь что это за ребенок такой…нежеланный. У меня не было выбора, по крайней мере, я так считал. Вскоре мила начала выглядеть совсем иначе. Я видел ее лицо только в ту ночь, все по-прежнему носили маски. Однако ее тело…оно страдало. Часто я просыпался от хлюпающих звуков, ее тошнило рвотой и желчью. В такие моменты она легко могла умереть, но я ее спасал. Все думал: мне нужно просто полежать и вот - она и он исчезнут. Но я заметил, что чем больше ношу эту проклятую маску, тем быстрее теряю себя. Мне снова страшно, где моя Серенити? Где все? Я тут один и…все померкло. 8 месяц. Он начал шевелиться. Внутри я чувствовал будто не ребенка, а паразита. Кожа ее покрылась темными пятнами, от нее начало пахнуть кислым молоком, зубы покрошились. Ее убивали изнутри. Мне даже снилось, как он разрезает мне живот. Боже, где моя Серенити? 9 месяц. Я проникся к Миле. Она страдала, а я вместе с ней. И только в этот день я задался вопросом: почему она вообще это сделала? Ее поступок ослепил меня и бросил в яму боли, отчаяния и муки. Столько времени прошло, пора спросить. — И ты спросил?! Узнал?! Конечно. Хотелось бы мне услышать все совсем другое. “Думал, это зависть? Нет. Это мой клич тебе. Я люблю тебя, но всегда знала, что ты мне не достанешься. Быть может, ты бы понял, насколько я люблю тебя, увидев мои роды, мою медленную смерть ради даров тебе. А, быть может, ты только и будешь думать о том, чтобы придушить меня ночью. Такие поступки не обдумыаются, просто совершаются”. Вот и все, простая любовь, никакой лжи и подоплеки. — А Серенити-то где? Спросил?! Узнал?! Спросил…узнал…Мне сказали, что она мертва, покончила с собой. Я поверил. Идиот. 9 месяц. Тогда я обещал быть рядом, держать ее за руку. Мила лежала ровно, ее спина хрустела, она орала и рыдала, я чувствовал запах мочи и экскрементов, но не уходил. Это был наш ребенок. Она вцепилась в мою шею и оставила шрамы. Мне было все равно. Она любила меня и заставила любить себя, и, сколько бы я не боролся, уже это неважно, ведь Серенити мертва. Она продолжала орать, изнывала от разрывов и хруста, молилась, чтобы это закончилось. Я заметил, как она начала задыхаться. Я крикнул ее имя и обнял, сказал: — Черные птицы боли взорвались, не так ли? Я ошибся, я не любил ее, и даже не ценил. Но вот нашего ребенка я все же полюбил. Когда я взял его на руки, он был совсем тихий, я показал его Миле: — Я назову ее Этернити. Моя девочка, она будет любить меня так же, как и твоя сестра. Нескоро я заметила, что оба они мертвы. — И тогда он понял: если умножать безмятежность на вечность, получится ноль. Эту историю рассказал четверым наследникам любимый муж Милы, скончавшийся от сердечного приступа в их же доме сразу после. Ему было шестьдесят три года. Тогда в покои вошла Серенити и забрала всех своих детей, прикрывая глаза младшему - четвертому, которого родила она только потому, что не любила треугольники.