перемотка

***

Машина тронулась с места с характерным рывком, будто капризничая в последний раз перед тем, как покориться рукам водителя. Двигатель урчал ровно, колёса легко катились по сухому асфальту, а из открытого окна в салон тут же ворвался тёплый весенний воздух, пахнущий свежескошенной травой, солнцем и чем-то до боли знакомым — тихим, провинциальным Хоукинсом, которого Лили как будто долго не замечала, пока не оказалась в этой машине. Радио играло что-то ленивое, с лёгкой примесью блюза — песня, которую, казалось, знал каждый, кто хоть раз проезжал по просёлочной дороге с опущенными стёклами. Солнечные блики прыгали по приборной панели, по ладоням Эдди, лежащим на руле, по его локтю, вытянутому в окно. Он напевал вполголоса, чуть рассеянно, но с какой-то почти нежной уверенностью, не попадая в тональность, зато с тем самым своим характерным напором, будто песня принадлежала ему и только ему. В словах путался, зато в ритме был безупречен — настолько, что Лили не удержалась. Она хихикнула — сдержанно, но искренне, как будто её выдали именно эти ноты: простые, неточные, но такие… живые. Эдди скосил на неё глаза, усмехнулся и без всякой угрозы толкнул её в плечо — не сильно, скорее, чтобы обозначить: «я всё слышал». Его локоть всё так же покоился на дверце, пальцы барабанили по рулю в такт музыке. Машина урчала, но вдруг — как будто споткнулась на ровном месте. Глухой звук, короткий рывок, и мотор замер, будто передумал участвовать в этой романтической экспедиции. Колёса тихо докатились до обочины, и всё снова затихло — только радио бубнило что-то в нос, будто в знак протеста. — О-о-о, — протянул Эдди, вытягивая губы в театральную гримасу, словно спорил не с техникой, а с упрямым ребёнком. — Ладно, милая, только не устраивай истерику снова. Он выключил зажигание, постучал пальцами по рулю, как будто это должно было помочь, потом бросил на Лили полуизвиняющийся взгляд — с тем самым фирменным прищуром, в котором всегда угадывалось: «ну ты же знала на что идешь». — Видимо, ей просто захотелось устроить перерыв, — сказал он, уже открывая дверь и выпрыгивая наружу с каким-то почти оптимистичным рывком. Лили осталась внутри. Солнце продолжало щедро литься сквозь лобовое стекло, наполняя салон теплом и пылью. Она молча смотрела, как Эдди обходит машину, как щёлкает замком капота и поднимает его с тем же выражением лица, с каким люди открывают холодильник в надежде, что там внезапно появилась нормальная еда. Он нахмурился. Потом наклонился. Что-то там глянул, пнул, постучал. Типичный мужской ритуал, почти медитативный. Она могла бы сидеть и наблюдать за этим вечно. Или, по крайней мере, следующие пять минут. Лили хмыкнула, открыла дверь, выставила одну ногу на землю, ощущая, как под подошвой мягко пружинит трава. Они остановились у края просёлочной дороги — тех самых, где рядом всегда поле, за полем лес, за лесом — возможно, целая вселенная. Здесь пахло прелыми листьями и далёким костром. И было удивительно тихо. — Долго тебе ещё её уговаривать? — крикнула она с лёгкой насмешкой. — Либо пару минут, — отозвался Эдди, — Либо вечность. Тут, знаешь ли, машины — дело тонкое. Он что-то ещё проверил, выпрямился, вытер руки о черные джинсы, захлопнул капот с хлопком, который, кажется, напугал трёх птиц на ближайшем дереве, и подошёл ближе. — Кажется, мы застряли, — сказал он, с тем самым видом, будто вовсе и не против. Лили огляделась. Вокруг — простор, зелень, небо, которое выглядело так, будто его специально подрисовали ради клипа на медленную композицию. Она ещё не успела окончательно выбраться из машины — ветерок, пахнущий пылью и цветущей сиренью, лениво пробирался внутрь через распахнутую дверь, когда Мансон обогнул капот — шаги его были ленивыми, но уверенными, будто он и правда был не просто водителем старенькой машины, а героем сцены, к которому сейчас подберут подходящий саундтрек. Он остановился у её открытой двери, упёрся обеими руками в крышу машины, чуть наклонился вперёд — не слишком близко, чтобы задеть границы, но достаточно, чтобы она почувствовала: он здесь, рядом. Его тень упала ей на колени, будто мягкий полог. Лёгкий прищур от солнца, которое било в глаза сбоку, вьющиеся волосы, и знакомая улыбка, с чуть ироничным изгибом уголка губ — в ней всегда было что-то такое, от чего у Лили пересыхало во рту. «Тот самый тип парней, от которого каждая мать, переживающая за свою дочь, хватается за сердце.» Он слегка качнулся вперёд, оставаясь нависшим в дверном проёме, как будто сомневался, стоит ли что-то сказать. Солнце бликовало на его щеке, по глазам скользнула тень ресниц. — Прогуляемся? — спросил он негромко, с каким-то особым интонационным перегибом, после которого невозможно ответить «нет», не услышав в ответ усмешку. Лили на секунду замешкалась — сердце будто не решилось сдвинуться с места, и только потом, с небольшой задержкой, кивнула. Сдержанно. Как будто отвечала больше себе, чем ему. Он протянул руку — ладонь крепкая, чуть шершавые пальцы коснулись её запястья. Она вложила свою руку в его, и это было до неприличия буднично, что внутри всё вздрогнуло. Словно кто-то включил свет в комнате, где она сидела одна. «Ну конечно, Лили, подай ему руку, что может пойти не так?» — мысленно усмехнулась она себе. — «Кроме абсолютно всего.» Она вылезла из машины, выпрямилась и тут же подняла лицо к небу — свет бил ярко, но по-апрельски мягко. Трава под ногами хрустнула. Всё казалось дышащим, подвижным, будто только что проснувшимся. Именно в этот момент ветерок — лёгкий, небрежный — подул со стороны леса, обогнул их, как коварный наблюдатель, и невинно забрался под тонкую ткань её рубашки. Лили поёжилась. Не сильно, но достаточно, чтобы Эдди это заметил. Он в тот же миг, молча, сбросил с себя джинсовку, подхватив её на ходу за плечо, и с лёгкой грацией накинул ей на спину. — Передаёт привет из шестидесятых и советует не делать вид, что тебе не зябко, — усмехнулся он. — А если я скажу, что не зябко? — скосила на него глаза Лили, будто бросая вызов. — Придётся выдать тебе шарф в придачу. И варежки, — сказал он, уже шагая вперёд.

***

Дорога, по которой они шли, быстро начала терять остатки асфальта. Тонкая, чуть разбитая лента серого растворялась в пыльной земле, будто сама не знала, куда ведёт. Машина осталась где-то позади, за кустами, за тишиной, и теперь казалось, будто весь Хоукинс — со своими разговорами, звонками, обязанностями, случайными прохожими — остался там же, за изгибом дороги, за поворотом, за их спинами. Они шли молча. Не потому что не о чем было говорить — скорее, потому что слова в такие моменты не приходят сразу. Тишина между ними не давила, не тянула к неловкости — наоборот, казалась выжидательной. Спокойной. Под ногами хрустела старая трава, сухая и ломкая, но местами между ней прорывались живые побеги — зелёные, упругие, с крошечными цветами, которые невозможно заметить, если просто идти мимо. Лили заметила. В такие моменты голова перестаёт гудеть, и ты начинаешь видеть — как будто впервые. Пыль ложилась тонкой плёнкой на кеды, но она не обращала внимания. Вместо этого прислушивалась к своим ощущениям: как поднимается грудная клетка от дыхания, как слегка покалывает кожа на шее от солнца, как колышется под ветром ткань куртки Эдди — уже тёплая изнутри, пахнущая чем-то железным и землистым. Эдди шёл чуть впереди — расслабленно, словно знал дорогу. Руки по-прежнему в карманах, плечи немного опущены, как будто тишина вокруг разгладила даже его внутреннее беспокойство. Волосы время от времени попадали ему в лицо от ветра, и он откидывал их резким движением головы — как кот, встряхивающийся от воды. На солнце было тепло, но внизу, у тенистого склона, уже чувствовалась прохлада. Весна в Хоукинсе всё ещё не определилась — днём жарко, вечером зуб на зуб не попадает. Но сейчас было то промежуточное время, когда день устал, а вечер ещё не решился войти. Лили смотрела на него, чуть замедлившись, и почему-то почувствовала лёгкое, почти щемящее ощущение за грудиной. Не от того, что он был слишком близко. Скорее, наоборот. Он был — и этим уже нарушал её внутренний порядок. Она сделала шаг быстрее и поравнялась с Мансоном, их плечи почти соприкоснулись, и в какой-то точке траектории действительно коснулись — лёгкое, незначительное движение, которое длилось меньше секунды, но оставило в её теле вибрацию, будто кто-то в ней невидимо щёлкнул по хрупкой стеклянной нити. Лили не показала этого, но внутри вспыхнула — не испугом, не стеснением, а чем-то нежным и непонятным. Она вдохнула свежий воздух, почти не осознавая этого, и в какой-то момент осмелилась заговорить. Не потому что ей нужно было что-то сказать, а скорее потому, что тишина начинала звучать громче, чем она ожидала. — Знаешь, мы, наверное, не такие уж и похожие, да? — её слова, казалось, неожиданно нарушили этот мирный момент. Лили сама была удивлена тем, как легко ей удалось спросить это. Может быть, её мысли давно терзали этот вопрос, и теперь она просто подала его в виде лёгкой фразы. Эдди не повернул головы, но его шаги стали немного медленнее, он слышал её вопрос, но будто решил не спешить с ответом. Он продолжал двигаться вперёд, размышляя. Это его молчание было странным. Он пытался подобрать слова. — Наверное, нет. — Наконец, его голос вернулся с оттенком почти смеха, как всегда, с лёгкой саркастичностью, которую она уже привыкла воспринимать как норму. — Но это не значит, что нам не по пути. Лили не сразу поняла, что он имел в виду. В его словах не было наигранной философии, не было глубоких речей, только что-то простое и понятное. Но Лили как-то почувствовала, что он всё же ответил на её вопрос, даже не пытаясь углубляться. Это было не о различиях, а о том, что оба они могли идти своим путём, но в какой-то момент этот путь мог пересечься. — Это просто… странно, не так ли? — её слова, вновь удивительно смелые, вдруг сорвались с губ, как будто она не смогла удержать их. Эдди почти остановился, но не повернулся в её сторону. Он продолжал двигаться, чуть наклонив голову, и Лили заметила, как его руки слегка сжались в кулаки. Это было не угрозой, не чем-то настороженным — скорее, как попытка контролировать себя. Она почувствовала, как его внимание фокусируется на ней, хотя он молчал. Но Лили продолжала, чтобы как-то разрядить эту неловкость: — Ты как-то слишком спокойно ко всему относишься. — Что странного в том, чтобы жить без лишних замашек? — его голос звучал обыденно. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Скорее, он хотел бы ей сказать, что жизнь — это не столько философия, сколько просто непрерывная череда моментов, как этот. Он смотрел вперёд, но что-то в его ответе заставило Лили задуматься. — Нет, ничего. Я просто… — она немного сбавила темп, а её шаги стали несогласованными, мысли сбивались. — Просто… не понимаю, как ты так легко живёшь. Эдди, не поворачиваясь, ответил с лёгкой усмешкой: — Никто не говорил, что легко. Я просто… не пытаюсь усложнять. Эти слова снова заставили Лили замолчать. Она пыталась найти что-то, что могла бы ответить, но всё, что она могла сделать, это следить за ним. За тем, как его ноги легко ступают по дороге, как он выглядит в этом своём непринуждённом движении. Когда их плечи снова слегка коснулись, Лили почувствовала, как воздух вокруг них изменился. Это было нечто большее, чем просто физический контакт — момент, который зафиксировался где-то внутри, как маленькая искорка, готовая вспыхнуть. Она инстинктивно отшатнулась, но шаги продолжали слаженно двигаться в одном ритме. Сердце забилось чуть быстрее, а дыхание стало немного сбивчивым, как если бы она вдруг обнаружила, что всё, что происходило между ними, снова вернулось — и это было не просто зацепившее её внимание ощущение. Это было намного сильнее. Лили не знала, что делать с этими чувствами. Всё, что она понимала — это то, что в какой-то момент, как бы она не пыталась контролировать свои мысли, её взгляд встретился с его. Она не сразу поняла, как это произошло, но Эдди, словно интуитивно почувствовав её напряжение, слегка повернул голову и их глаза встретились. Это был момент, когда Лили поняла, что он её действительно видит. И не как раньше — с той лёгкой дистанцией, с которой они обычно общались, — а как-то по-настоящему. Он смотрел на неё как-то чуть глубже, чем обычно. Словно задавая вопрос, которого не было, но который она знала, что он, возможно, задаст чуть позже. В этот момент Лили почувствовала, как её грудная клетка сжалась. Казалось, что её сердце прямо сейчас выскочит из груди и побежит куда-то в сторону, будто готово было раствориться в воздухе. Она не могла понять, что происходит, и что её так смущает. Ведь они уже целовались. Это было решение, которое они приняли вдвоём. Согласованное решение. Но почему-то, стоя рядом с ним, в этот момент она ощущала, как эта лёгкость вдруг исчезла. Теперь не было очевидности в том, что между ними всё просто и понятно. Теперь каждый взгляд, каждый жест, даже самый незначительный, казались настолько значимыми, что Лили, кажется, могла утонуть в них. Она отвела взгляд, будто это помогло бы ей унять тот необъяснимый комок напряжения в животе. Но взгляд снова вернулся к нему — неосознанно. И тут же в её голове пронеслось всё, что она пыталась скрыть: тот поцелуй, та волнующая близость, невыразимые мысли о том, что будет дальше. И что, если всё это оказалось чем-то больше, чем просто случайным шагом? Что, если они оба оказались втянуты в нечто более сложное, чем просто игра в «быть близкими»? Эдди замедлил шаг, не отрывая взгляда от неё. Он как будто не торопился, давая ей возможность осознать всё, что происходило в её голове. Его глаза были спокойными, но в них было что-то новое. Лили не могла точно понять, что это, но всё же почувствовала, как его присутствие немного давит. И хотя он был рядом, его молчание было так громко, что она начала терять уверенность в том, что вообще стоит что-то говорить. Они постепенно сбавляли шаг, будто каждый следующий становился чуть тяжелее, чуть более созерцательным. Разговор стих, растворился в мягких звуках природы, в шуршании ветра и лёгком хрусте гравия под подошвами. И, наконец, остановились — без команды, без причины, как если бы их тела просто знали: вот, здесь и надо встать. Лили оглянулась. Они оказались на краю невысокой возвышенности — не горы, не холма, а скорее плавного пригорка, приютившегося у самой черты города. С этой точки открывался редкий, широкий вид: тёплый, выцветающий Хоукинс, словно нарисованный мягкими пастельными мазками, потихоньку утопал в вечернем сумраке. Дома цеплялись крышами друг за друга, уличные фонари ещё не зажглись, но тени уже начали удлиняться, и воздух казался тише обычного — как будто весь город затаил дыхание, давая этому моменту состояться. Кэрролл стояла, медленно переводя взгляд с одной линии горизонта на другую. Было не просто красиво — было так, как будто кто-то приоткрыл дверцу в другую жизнь, где всё проще, яснее, и где всё можно увидеть сразу, не разбирая по частям. Рядом с ней Эдди стоял молча, немного откинув голову назад, глядя вдаль, словно и правда что-то узнавал в этом пейзаже. Как будто каждый поворот улицы внизу хранил свою историю, знакомую только ему. Затем он повернулся к ней. Его взгляд не был изучающим, не был оценивающим — наоборот, в нём было столько тишины, что Лили вдруг почувствовала, как у неё пересохло в горле. — Переживаешь? — спросил он. Просто. Без уточнений. И всё внутри у неё словно замерло. Он не пояснил, о чём. И это было вовсе не обязательно. Лили сразу поняла, что он говорил не о Хоукинсе, не о чём-то отвлечённом. Он говорил о них. О том, что повисло между поцелуем и этим моментом. О взглядах, прикосновениях, неловких паузах и неуверенном «что теперь». Лили не ответила сразу. Губы её чуть приоткрылись, но слов не нашлось. Она смотрела вперёд, на город, но детали замылились. А потом Мансон двинулся ближе. Он не делал резких движений — просто шагнул вперёд, и между ними снова сократилось расстояние. Его рука поднялась, коснулась её воротника, который, видно, сбился, когда они шли. Осторожно, как будто боялся потревожить нечто хрупкое, он расправил ткань, большим пальцем на секунду задержавшись у её ключицы. Жест был почти бытовым, несерьёзным — но в нём было что-то пугающе личное, что-то, от чего у Лили внутри щёлкнуло. И всё, чего она могла в этот момент — это стоять и чувствовать, как от его прикосновения по коже расходятся волны. Горячие, неуклюжие и невозможные. — Наверное, — тихо сказала Лили, — немного. Слово повисло в воздухе, будто не до конца найденное, но по-своему правдивое. Она не стала добавлять «переживаю из-за нас» — не хотела звучать слишком серьёзно или, наоборот, слишком наивно. Достаточно было взгляда, дыхания, легкого наклона головы — всего того, что висело между ними невысказанным. Эдди не отводил взгляда. В его глазах будто отражалось небо — такое же спокойное, чуть выцветшее к вечеру. Он не стал сразу отвечать. Сначала посмотрел на неё чуть внимательнее, будто видел её в каком-то новом ракурсе. Потом уголки его губ приподнялись, и на лице появилась та самая фирменная, тёплая, нахально-нежная ухмылка. — А я вот рад, — негромко сказал он. — Что все, ну… так. Лили как будто замерла в этом моменте. Мозг автоматически пытался анализировать фразу, но сердце ухватилось за интонацию — лёгкую, без нажима, искреннюю до последнего слога. Он не напирал, не требовал. Просто сказал. И отпустил. А от этого стало только теплее внутри. Она чуть отвела взгляд, смущённо, но не отстраняясь. Пальцы невольно сжались в рукавах джинсовки, и как раз в этот момент она почувствовала, как подул ветер — лёгкий, прерывистый, с привкусом лесной прохлады, словно напоминание о времени. — Кажется, мы тут застряли, — неуверенно попыталась сменить тему Лили, коснувшись краем глаза стоящей внизу машины. — Без шансов на спасение. Эдди фыркнул. Перевёл взгляд с дороги на неё, а потом снова вперёд — будто размышлял, что бы такого сказать, чтобы чуть-чуть её поддеть. — Мм. Да, катастрофа, — протянул он с театральной серьёзностью. — Мы обречены. Она рассмеялась, чувствуя, как напряжение окончательно сползает с плеч, как даже улыбаться становится легче, будто всё возвращается на круги своя — но с чем-то новым. Более доверительным. И вот тогда — в одну из тех коротких, паузных тишин — Эдди посмотрел на неё, не отводя взгляда. Долго. Слегка прищурился, и в его глазах промелькнуло то самое — немного виноватое, но чертовски довольное. Лили нахмурилась, как бы машинально. Чуть приподняла подбородок. — Эдди… — сказала она медленно. — Машина не сломана? Ответа не потребовалось. Улыбка парня расползлась до ушей. Он эмоционально вскинул руки, сделал шаг назад, будто признавая поражение, и громко рассмеялся. Честно, звонко, с той самой его мальчишеской искренностью, которой невозможно было сопротивляться. Лили молчала. Руки на груди, брови подняты. Но улыбка тоже вырывалась наружу, несмотря на все попытки сохранить лицо. — Ты специально. Ты всё это подстроил, — тихо выдохнула она, и в голосе прозвучала не обида, а скорее лёгкое изумление. Даже восхищение. Но Кэрролл нахмурилась. Настолько демонстративно, что могла бы соперничать с театральной труппой средней руки. Нижняя губа тут же выдвинулась вперёд, плечи напряглись, и она отвернулась, будто оскорблённая до глубины души. — Ты что, похитил меня? — бросила она с пафосом, глядя куда-то в закат, — Это вообще законно? Эдди чуть прищурился, и смех на лице начал понемногу таять. Он опустил руки, неуверенно шагнул ближе, вдруг уже не совсем понимая — шутка это, или она действительно обиделась. — Эй… — сказал он тише, коснувшись её плеча. — Ты чего? Она не обернулась. Напряжённая линия спины, чуть задранный подбородок, воротник джинсовки чуть колыхался от ветра. — Лили… — он нахмурился. Теперь правда не до смеха. Он аккуратно потянул её за плечо, пытаясь развернуть, заглянуть в лицо. — Я думал, что в этом нет ничего такого… Мы же просто… Пальцы сжались чуть крепче, как будто он пытался нащупать, не перегнул ли палку. Но едва он вновь попытался развернуть девушку к себе — Лили не выдержала. Резкий вдох — и всё, как срывает тормоза. Она захохотала. Сначала тихо, как будто пыталась удержаться, но уже через секунду её смех разлился по всему холму — звонкий, лёгкий, неуместный и прекрасный. Настоящий. Глаза у неё блестели, щёки покраснели от ветра и смеха. Эдди остолбенел на долю секунды. — Ах ты… — выдохнул он, с тем самым, почти сдавленным, осевшим на голосе смехом. — Вот же врунишка. Мгновение — и он шагнул ближе, заполняя собой пространство между ними, точно знал, сколько ровно ему надо, чтобы вторгнуться, не разрушив. Чтобы напугать приятно. Он не дал ей ни шанса отойти. Ни малейшего. Рука с дерзкой лёгкостью ухватила край воротника его же куртки на её плечах — чуть выше ключиц, там, где ткань касалась кожи особенно ощутимо. Его пальцы сомкнулись — не грубо, но намеренно — и Лили, словно невидимая нить в её позвоночнике порвалась, оказалась в шаге от него, потом в полушаге, а потом… просто в его руках. Он обнял её. Целиком. Надёжно, плотно, будто хотел запомнить каждую её линию. Руки сомкнулись у неё за спиной — ладони горячие, широкие, через ткань куртки и свитера. Их тела соединились настолько, насколько позволяли слои одежды — и всё равно, это было слишком близко. — Попалась, — сказал он, голосом, ставшим ниже. Теплее. Почти вкрадчиво. Так близко, что его слова отразились вибрацией на её коже — будто не звук, а прикосновение. Лили застыла. Сердце в груди стучало не просто громко — оно будто бы пыталось пробиться наружу. Каждое биение отдавалось эхом в горле, в висках, под рёбрами. Дыхание Эдди было рядом. Где-то у её щеки, у скулы, может быть, ещё ближе — и от этого тёплого воздуха её затопила дрожь. Она ощутила, как у неё предательски поёжились плечи, будто тело само знало, что на такой близости долго не выдержит. Расстояние сократилось до невозможности. Несколько сантиметров. Может, меньше. Лили подняла взгляд. И поняла, что смотреть ему в глаза — худшая идея в эту секунду. Потому что там было всё: и улыбка, и игра, и что-то слишком откровенное, чтобы на него можно было смотреть без последствий. У неё подкосились колени. Внутренне. Внешне она сохраняла видимость контроля, но внутри было что-то невообразимое — дрожь, искра, парализующий жар, это ощущение, будто опора ушла, будто земля под ногами стала зыбкой — оно накрыло её волной. Она не могла пошевелиться. Не могла говорить. Только стояла — впаянная в него, в этот момент, в эту невероятную и нелепую ситуацию. — Отпусти, — прошептала она наконец. Но голос её был тихий, почти неубедительный. Она даже не знала, хочет ли, чтобы он послушался. — Конечно, — ответил Эдди почти немедленно. И… сжал её крепче. Притянул ближе. У неё вырвался смешок. Поражённый, бессильный. Он засмеялся в ответ — низко, в самое ухо, и от этого звука по её позвоночнику пробежала волна, как от резонанса. Но в какой-то миг всё изменилось. Не резко — нет. Постепенно, почти незаметно, как если бы тень легла на солнечную картину. Как если бы что-то в нём сместилось, дрогнуло — и вдруг стало другим. Его лицо словно провалилось в полутон. В лёгкую, чуть опасную задумчивость. Улыбка осталась, но сделалась более вкрадчивой, медленной. А вот глаза… Они вдруг стали совсем другими. Потемнели. Не буквально — но ощущение, будто в них накинули вуаль. Затуманились. Не от растерянности и не от нежности — от желания. Лили ощутила это остро, как прикосновение к голой коже. Прямо, бессовестно, открыто. Сердце у неё вздрогнуло. Эдди не отстранился сразу. Наоборот — ещё мгновение стоял близко. Его грудь поднималась от дыхания — неровного, как и у неё. Затем он медленно начал ослаблять хватку. Неохотно. Как будто делал это вопреки чему-то в себе. Он отпустил её с натяжкой. Словно не до конца. Его руки скользнули с талии на плечи, остановились там, крепко, как якоря. Пальцы лежали на её куртке, но Лили чувствовала их тепло так, будто между ними не было ни капли ткани. Он смотрел на неё. Прямо. Долго. Так, что внутри всё завибрировало, как тонко настроенная струна. — Слушай, — сказал он тихо. Его голос стал ниже. Хрипловат. Чуть дрожащий на концах слов, как будто он проглатывал что-то не высказанное. — Я… не хочу тебя торопить, ладно? Пауза. Он наклонил голову чуть набок, не отпуская плеч. — Просто подумал… если вдруг ты не против, — он хмыкнул, уголки губ приподнялись, — заехать ко мне. На чай. Или… на кассету. У меня их около сотни, клянусь. Можешь выбрать любую, даже самую пафосную. Он сказал это вроде бы непринуждённо. Даже с усмешкой. Но глаза его в этот момент были серьёзными. Настороженными. Он ждал. И Лили знала — он проверяет не ответ. Проверяет её взгляд. Проверяет дыхание. Проверяет дрожь в плечах, которые, возможно, чувствует через куртку. Она вдруг ощутила, как всё внутри обмякло от нежности. От того, как он делает это: без нажима, без фальши, без этих дешёвых подводок и показушных приглашений. Просто — искренне. В его стиле. Чуть неловко, чуть шутливо, но по-настоящему. А потом её взгляд всё-таки снова столкнулся с его. И Лили вдруг поняла, что он ждёт не просто «да» или «нет». Он ждёт — впустит ли она его ближе. Он стоит с руками на её плечах, но в этом больше не дерзости. Только — робкое ожидание. Только — «ты хочешь этого со мной?» Лили опустила взгляд. Внутри всё пульсировало слишком быстро, как от скачка температуры — когда тело не успевает за головой, а голова за сердцем. Он держал её за плечи, легко, не властно. Просто был рядом, дышал на том же расстоянии, что и она. И этого хватало, чтобы пространство между ними буквально вибрировало. Его пальцы не двигались, но она чувствовала их. Через куртку. Через всё. Рядом — Эдди. Тот самый, с глазами цвета непрожитого беспокойного вечера, с голосом, который цепляет за живое даже в самых простых словах. Сейчас он просто смотрел и не торопил. Лили вдохнула — медленно, почти шумно. На секунду прикрыла глаза, будто бы вспоминая… или выбирая. Потом губы чуть тронула улыбка — неуверенная, почти детская. Она поджала их, будто бы сдерживая саму себя, а потом снова открыла глаза, глядя куда-то мимо него, в сторону, где не было ни риска, ни нужды в решениях. — Если сыграешь мне “Landslide”, — тихо сказала она. Голос дрогнул совсем немного, на последнем слове. Название произнеслось будто само и с оттенком чего-то личного. Того, что не делят с кем попало. Того, что прячут за улыбками и сарказмом, а потом неожиданно вытаскивают на свет — как карточный козырь, о котором давно забыли. Эдди не ответил сразу. Сначала он просто выдохнул — глубоко, с тихой полуулыбкой, в которой угадывалось больше, чем можно было бы озвучить. Потом опустил взгляд, смотрел куда-то себе под ноги — будто не хотел переигрывать момент. Лист сухой пролетел по гравию, крутанулся между его ботинками, замер. Он задержал взгляд на нём — и лишь тогда снова поднял глаза на Лили. — Всё что угодно, Кэрролл, — сказал он. Глухо. Почти шепотом. Как будто между ними не было воздуха — только вот эти слова. Он впервые назвал её по фамилии так. Не так, как раньше — с налётом школьной дразнилки. А как будто имя больше не справлялось. Как будто «Лили» — слишком просто для того, что она сейчас значила. И снова — эта вибрация в груди. Легкая. Но такая ощутимая, будто сердце поймали за рукав. Лили почувствовала, как её дыхание сбилось. Он не двинулся. Не подошёл ближе. Не попытался коснуться. Только стоял — в шаге, в том самом шаге, которого, казалось, хватит, чтобы мир изменил угол наклона. «Всё что угодно». Она знала, что он имел в виду. Не только песню. Не только этот вечер. Он соглашался на её правила. На её скорость. На её настроение. На то, чтобы идти рядом, а не тянуть за руку. И в этот момент Лили поймала себя на том, что улыбается. Потому что, может быть, впервые за долгое время она не чувствовала тревоги, не гадала, не искала подводных камней. Просто стояла на краю холма, рядом с тем, кто, как оказалось, умеет слышать даже невысказанное.

***

Иногда самые важные вещи происходят не в моменте, а между ним. Не в поцелуе, не в объятии, не в тех самых словах, за которыми так часто охотится память. А в дыхании, что предшествует шагу. В молчании, что следует за улыбкой. В дороге, когда никто ничего не говорит — потому что не нужно. Порой сближение не похоже на взрыв или на внезапный всполох — скорее, это как тёплая вода, что медленно наполняет ванну, подступая всё выше. Почти незаметно, но неумолимо. Так, что вдруг понимаешь: тебе уже давно тепло. И давно не одиноко. Машина завелась с первого раза — как и следовало ожидать. Лили больше не задавала вопросов, а Эдди больше ничего не объяснял. Они просто ехали — по той же дороге, в которой уже не было случайности. Фары выхватывали редкие силуэты деревьев, отбрасывая мягкие тени внутрь салона. Гравий под колесами негромко шуршал. Когда они свернули с основной трассы и медленно вползли в знакомый поворот на трейлерный парк, Лили не почувствовала тревоги. Ни той, которую обычно расталкивают по клеткам нервов, ни той, что дежурит в районе желудка перед каждым новым «а что, если». Была только тишина — комфортная, как старая рубашка. И был Эдди — рядом, не ближе, чем нужно, но и не дальше. Это было не волнением — нет. Волнение можно спутать с адреналином, с тревогой, с дрожью в коленях перед сценой. Это было другим. Как будто внутри неё работал маленький моторчик, совсем не слышный, но неостановимо тянущий вперёд. Всё, что происходило в последние пару часов, казалось каким-то неприлично мягким. Без острых углов. Без привычной паники, к которой она, кажется, была странно приучена. Лили не знала, с чего именно это началось. С того ли момента, как он подал ей руку, вытягивая из машины, — с этим взглядом, полным хулиганского благородства, — или с того, как он закутал её в свою куртку, словно это была броня. Может быть, всё началось ещё раньше, когда она поцеловала его на концерте их группы. Иронично. Она привыкла быть наблюдателем. В кафе, в школе, на вечеринках, в переписках, даже в собственных чувствах — везде была эта странная дистанция, как будто мир крутится чуть в стороне от неё. А теперь… Теперь всё происходило в самом центре её грудной клетки, словно кто-то запустил чернильную каплю в прозрачную воду. Неожиданно. И очень красиво. Она ехала в этой машине, не касаясь Эдди, но чувствовала каждую его реакцию, каждое невысказанное слово. Он был спокоен. Даже чересчур — как человек, который знает, чем всё закончится, но не спешит портить удовольствие от развязки. Девушка же сидела рядом, как будто на месте пассажира не просто физически, но и судьбоносно. Всё, что она могла делать — это доверяться. Себе. Ему. Теплу, растущему изнутри и заполняющему те участки души, которые слишком долго были на сквозняке. Когда машина остановилась, и они вышли, мир не поменялся. Не взорвался фейерверками, не треснул пополам от важности происходящего. Нет. Он просто немного приглушился. Как будто звук стал мягче, краски теплее, а воздух — более тягучим, как перед дождём. Лили чувствовала, как шаги по гравию отдаются в пятках, как холодный металл дверной ручки чуть щекочет кожу, как лёгкий сквозняк пробирается под подол рубашки, стоило только шагнуть внутрь. Эдди молча прошёл вперёд, будто дав ей время — привыкнуть, оглядеться, разложить свои внутренности по полочкам, если надо. И Лили оглянулась. Её охватило странное чувство, словно она перелеснула страницу и вдруг оказалась в середине другой книги — не той, что читала до этого. Кэрролл остановилась посреди комнаты, а Эдди чуть дальше, у кухонной стойки, не торопясь оборачиваться. Дверь захлопнулась с характерным щелчком, и в доме стало ощутимо тише. Не тишина как отсутствие звуков, а тишина как плотная, обволакивающая ткань. Лили сделала пару шагов вперёд, стараясь не шуршать подошвами, будто вошла в чью-то сонную реальность, в пространство, где даже воздух казался ленивым и тёплым. Её обдало запахом, который она вспомнила сразу — только теперь он был ярче, насыщеннее. Дом Эдди пах специфически: смесь дерева, затхлой ленты с кассет, табака, кофе, старой книги и чего-то ещё… почти как ваниль, но не совсем. Может, это был он сам — запах его футболки, его гитарного ремня, его подушки. Тогда, в прошлый раз, она не вдыхала его так полно. Тогда всё было торопливо и сбивчиво, а сейчас — всё словно растворилось в вязком сиропе замедленного вечера. Эдди ничего не сказал. Он просто оказался рядом, почти бесшумно. Пальцы легко коснулись её плеча как-то естественно, как будто так и должно быть. Он помог ей снять куртку, движение было размеренным, даже церемониальным. Куртка скользнула с её плеч, и Лили затаила дыхание на долю секунды — он стоял так близко. Он не сделал ни одного лишнего движения. Только повесил куртку на спинку стула, оглянулся и что-то негромко сказал — она даже не сразу уловила смысл, потому что смотрела на его руки. На запястья. На жилку под кожей. На то, как он почесал затылок и как при этом поднялась крайка футболки. Всё было на месте, всё это — он. Неряшливо красивый. И Лили вдруг захотелось подойти. Подойти и просто прижаться лбом к его плечу. Обнять его со спины. Ей захотелось поцеловать его — не жадно, не поспешно, а почти извиняюще, как будто всё это время она только и делала, что собиралась с мыслями, чтобы наконец понять: да, можно. Но она не сделала этого. Потому что в такие моменты хочется не портить волшебство резкостью. Хочется дать себе пару лишних секунд — не чтобы отступить, а чтобы раствориться в этом ощущении медленно. Мансон легко и неожиданно для нее самой коснулся её запястья, чтобы привлечь внимание, и жестом указал следовать за ним. И Лили пошла — как будто по инерции, как будто из сна, как будто всё, что было до этого, — не совсем реальность, а только вступление к чему-то более настоящему. Трейлер был всё таким же. И всё равно — другим. Свет в коридоре, дрожащий от старой лампочки. Тепло, спаянное с его дыханием. Она шла чуть сзади, разглядывая лопатки под его футболкой, его кудрявые волосы, которые он время от времени закидывал за плечо — небрежно, не замечая этого. Он открыл дверь своей комнаты. Та же комната, та же кровать, на которую она опустилась однажды, дрожа от безнадежного смятения. Теперь она снова здесь. Девушка села — и почти физически ощутила, как в ней пронёсся тот день. Как запах постельного белья, чуть мятный, чуть табачный, чуть её собственный, ударил в память. Эдди тем временем уже занялся гитарой. Он сел на край кровати — напротив неё — и, не глядя, взял инструмент с тем спокойствием, с каким человек делает что-то своё, родное, то, что не требует объяснений. Настройка заняла у него пару минут. Он пробовал струны одну за другой, сосредоточенно морщил лоб, забавно вытаскивая язык в уголке рта. Лили смотрела — и чувствовала, как всё внутри расправляется. Он, естественно, не старался производить впечатление. Но у Лили, от любого его телодвижения, приятно сжимались внутренности. Эдди сидел с гитарой в руках, в своей комнате, рядом с ней — это был уже не первый раз, как будто всё это уже их быт. Она провела пальцами по краю подушки. Снова оглядела его комнату. На полу — стопка пластинок, возле шкафа — разбросанные джинсы, на стене — старый постер с туром Black Sabbath. И в тот момент, когда он поднял взгляд — просто чтобы проверить, как она там, — она поняла, что хочет остаться здесь навсегда. Он улыбнулся. — Ну что, — сказал он, перебирав струны, уже узнаваемо, с чуть ленивым энтузиазмом. — Ты ведь хотела песню. Он замолк. На пару секунд — но Лили это сразу уловила. Поза изменилась, взгляд сосредоточился, длинные пальцы легли на струны.

Landslide

Fleetwood Mac

И музыка пошла. Не вырвалась, не хлынула, а именно пошла — спокойно, с достоинством, как старый знакомый, которому не надо напоминать, кто тут главный. Усилитель на полу слегка гудел, словно дыхание пространства, а Эдди просто сидеть склонившись к гитаре, не отвлекаясь ни на что. Лили почувствовала, как что-то внутри неё начинает тихо подтаивать. Ей не нужно было разбираться в аккордах, чтобы понимать, что он играет чисто. Играет для неё. Вот в этом, без лишней героики, было что-то безумно личное. Почти интимное — нет, не почти. Интимное. Она устроилась поудобнее, поджала ноги, обняла колени, и ловила каждую ноту. Её любимая песня — та самая, которую она таскала в плеере ещё в середине весны прошлого года, когда было плохо и одиноко. А теперь вот она — здесь. И звучит откуда-то из его пальцев, из комнаты, в которой запах дыма смешан с древесной пылью, и всё вокруг как будто принадлежит только им двоим. Лили смотрела на Эдди. Не могла не смотреть. Слегка опущенные ресницы, мягкое движение кисти, лёгкая качка в такт. Не позёр, не на сцене, не перед кем-то — просто в комнате, в своём темпе, у себя. И от этого всё звучало вдвойне честно. И вот он поднимает глаза — резко, с какой-то нахальной искоркой. Всё ещё играет, но уже что-то задумал. И в следующий миг Лили поняла, что хорошее заканчивается. Или, ладно, не заканчивается. Просто сейчас будет что-то другое. Он запел. Так, будто в него вселился дух исполнительницы, и при этом ещё и с похмелья. Он начал корчить голос, подделывать интонации, петь с какой-то нелепой страстью, двигаясь плечами, будто бы пародируя сценическое поведение. Лили застыла. Не потому что не ожидала — а потому что не знала, как на это реагировать. Это было… возмутительно. Это было смешно. Это было ужасно мило. Она накрыла лицо рукой и прыснула в кулак. Слишком громко, чтобы казаться спокойной. И чем сильнее он «пел», тем сильнее она смеялась. — Остановись, — простонала она, хватаясь за живот. — Это… это насилие. Эдди. Он дотянул до последнего куплета с особой театральностью, выдав финальный аккорд с наигранной торжественностью, будто завершал выступление перед тысячной ареной. Рука зависла над струнами, и гитару на мгновение окутала тишина. Потом — лёгкое движение пальцев, будто он пробует ещё раз, на всякий случай… но нет. Всё. Концерт окончен. Лили чуть подалась вперёд, всё ещё закрывая рот рукой. Смех из неё вытекал не залпом, а горячими, немного судорожными волнами — как бывает, когда совсем отпустило, когда и голос уже срывается, и в глазах от смеха щиплет. — Благодарю, благодарю, — он встал, повесив гитару обратно, сделал нарочито галантный поклон, как будто был в золотом кителе на сцене «Карнеги-холла». — Тур по стране отменён, организаторы испугались моего таланта. Лили фыркнула. Тихо, судорожно, не сразу справившись с дыханием. — Ты… — начала она, но голос тут же хрипло сломался. Она прикрыла рот рукой, словно пыталась удержать остатки смеха. — Это было ужасно. Эдди хмыкнул, склонив голову к плечу. Его волосы сдвинулись, падая на щеку, и он чуть встряхнул головой — то ли соглашаясь, то ли просто провоцируя её этим молчаливым театром. — Тебе понравилось, — пробормотал он, чуть понижая голос, не столько утверждая, сколько поддразнивая. Его улыбка смягчилась, потеплела, и будто потянулась внутрь. От нее по коже Лили пробежал жар. Кэрролл опустила глаза, но это не спасло. Эдди остался стоять перед ней. И он, будто специально, слегка склонился вперёд, заглядывая ей в глаза. Уверенный, что она вот-вот сломается и он найдёт подтверждение своим словам. В его взгляде было столько дерзкой теплоты, что у неё зазвенело в ушах. — Ты осквернил мою любимую песню, Эдди Мансон, — она с трудом нашла нужные слова, откинувшись назад. — Милая, хочешь сказать, я не попадал в ноты? — Эдди изобразил обиду, сжав ладонью футболку со стороны сердца. — Я хочу сказать, ты убил мою любимую песню. Убил и похоронил. — Это были стилистические поиски. Артистический жест. — Артистический кошмар, — бросила она, не удержавшись от усмешки. Эдди недовольно качнул головой, будто собирался ответить, но вдруг, без всякого предупреждения, шагнул ближе. В одно движение подошёл к кровати, и прежде чем Лили успела отреагировать, навалился всем телом вперёд, увлекая её за собой. — Эй! — выдохнула она, успев только слегка откинуться, прежде чем мягкость матраса подхватила её. Она откинулась, как могла, но всё произошло быстрее, чем тело успело испугаться. Кровать под ней качнулась, приняла её, пока Эдди уже был сверху, повис над ней, не касаясь. Ладони по обе стороны от её головы врезались в матрас. Руки сильные, уверенные. Дыхание прервалось. Пространство вокруг сузилось до него. Он не давил — но заполнил всё пространство. Лицо нависло слишком близко, глаза не отворачивались. Волосы сползли вниз, коснулись её щеки. Щекотнули. Не дразнили, нет — просто были. Пряди, пахнущие домом, пылью гитарных струн, чем-то его личным. Приятно знакомым. Ноги оказались вплетены между его. Она этого не планировала — просто села не так, он подошёл не так, и теперь не было ни сантиметра, где бы её тело не знало о его. Она чувствовала, как он дышит. Как напрягся, чтобы не навалиться сильнее. Как смотрит. Её дыхание стало тише, словно каждая секунда могла обрушить этот шаткий баланс. И всё равно она смотрела в ответ. Он не говорил. Не усмехался. Смотрел на неё — так, будто ждал негативной реакции. Она подняла руку почти автоматически — инстинкт, жест, рождённый тишиной между ними. Его волосы продолжали щекотать ей щеку, и Лили не то чтобы хотела убрать их… Просто это был повод. Повод сделать что-то, не говоря ничего. Пальцы коснулись его виска, провели вверх, заправляя локон за ухо. Движение получилось осторожным, почти бережным. Будто трогала не волосы, а что-то хрупкое в самом воздухе. Эдди не пошевелился, только едва заметно моргнул. Он смотрел ей в глаза, слишком внимательно — настолько, что Лили пришлось на секунду опустить взгляд, притворяясь, что сосредоточена на его волосах. Ей стало не по себе от этой паузы. А чтобы не позволить себе испугаться, она начала думать. Какой-то голос внутри — усталый, привычно ироничный — спросил: и как, интересно, ты дошла до этой точки? Лежишь под Эдди Мансоном, вдыхаешь его одеколон. Гениально. Просто потрясающе. Дай бог, ещё пару сантиметров, и твои нейроны пойдут вразнос. Он всё ещё молчал. Лили чувствовала его дыхание. Слишком близко. Слишком честно. Стало жарко. И ровно в тот момент, когда она собралась снова открыть рот — хоть ради дурацкой шутки, хоть ради того, чтобы просто вдохнуть пошире — он наклонился. Сначала медленно. Как будто заранее знал, что её мысли где-то далеко, и хотел подловить. Но потом его губы коснулись шеи — не сразу поцелуй, а именно прикосновение. Неожиданно. Где-то между линией челюсти и пульсом. Там, где было совсем открыто. У Лили перехватило дыхание. Она не отдёрнулась. Наоборот — глаза расширились, губы разомкнулись, и сердце словно решило сменить ритм на что-то совсем нелепое. Он задержался. Совсем немного. Но этого хватило. Когда Эдди отпрянул на полсантиметра и посмотрел на неё — уже с другим выражением, неигровым, внимательным — она ничего не сказала. Кэрролл выдохнула, и воздух вдруг стал густым, вязким. В груди сжалось. А руки… она не заметила, в какой момент её ладони покрылись потом. Холодным. Пальцы замерзли, будто кровь в них отступила. Мандраж — тот самый, противный, физический — подбирался к горлу, вжимался в плечи. Но хуже было то, что, несмотря на это, несмотря на всё, она хотела. Очень. Без смешков, без попыток отступить в сарказм, без «давай не будем». Хотела, чтобы он продолжил. Очень хотела. И не знала, как ему об этом сказать. Ни одно слово не подходило. Никакое движение не казалось уместным. Она только смотрела в его глаза — и всё, что могла сделать, это не отводить взгляд. Не спрятаться. И этого должно быть достаточно. Он был не глуп. Он точно понял. Но по-прежнему не двигался. Она почувствовала, как в ней что-то срывается с цепи. Как сама тишина — эта душная, обволакивающая — перестаёт быть выжиданием и становится вызовом. Он был с ней слишком осторожен. «Ну и сколько мы ещё так будем лежать?» — почти усмехнулась про себя, но вслух, конечно, не сказала. Вместо этого она только чуть склонила голову набок, не отводя взгляда. Прислушалась к собственному телу — к этому безумному сочетанию тревоги и желания, страха и предвкушения, которое дрожало где-то внутри, но уже не пугало. А наоборот — будто расправляло плечи. Он был красивым. Он был нежным. Он был правильным. А ещё — он был прямо здесь. Лили решила, что с неё хватит. Медленно, не торопясь, она подняла руку и коснулась его шеи. Осторожно, почти невесомо, но с намерением. Провела пальцами по цепочке, скользнула вверх, к скуле. Ладонь легла на его щеку, и в этот момент он чуть склонился ближе, как будто сам того не заметил. Она знала, что он чувствует. И знала, что хочет того же. Лили потянулась к нему. Не резким движением — ни в коем случае. Её губы скользнули к его щеке, ближе к уху, но не коснулись. Её дыхание сделалось теплее. Она будто шептала кожей. И только тогда, чуть отстранившись, позволила себе подать сигнал — самый чёткий. Смотрела прямо в его глаза. Уверенно. Смело. Вызов. С приглашением. Он его наконец принял и впился в её губы. Тёпло. Влажно. Нежно. Как будто тянулся к ней целую вечность. Его губы сомкнулись с её, мягко, с нажимом, в котором уже чувствовалась сила. Вкус — тёплый, солоновато-сладкий. Он втянул её нижнюю губу, чуть подержал, отпустил, и снова поцеловал — уже глубже, горьким с отчаянием. Она не сдержалась. Руки сами начали блуждать. Скользнули по его плечам, по рукам, по спине — нащупывая, вжимаясь, хватаясь за ткань. Пальцы скользнули под подол его футболки, нашли кожу. Тепло. Живое. Настоящее. Он не останавливался. Его дыхание смешивалось с её, язык легко проник между губ, и в момент, когда их тела наконец будто стали одним — появилась та самая тонкая, призрачная, влажная ниточка, что осталась между их губами, когда он на мгновение отстранился, одарил ее томным, безумно жаждущим взглядом. И снова поцеловал. Лили не помнила, как именно её ноги оказались свободны. Но они были — и, будто сами по себе, скользнули к его бёдрам, обвили их, замыкая их в ещё более тесном пространстве. Она не хотела воздуха. Она хотела его. Он опустился ниже и теперь их разделяла лишь ткань одежды, и её почти не ощущалось. Всё горело. Внутри — жар. В груди — стук. Внизу живота — что-то дикое, пульсирующее, требующее большего. Ткань её кофты в области живота задралась почти незаметно, когда он сильнее прижался к ней, но для него — незаметного не было. Эдди почувствовал кожу. Провёл ладонью по ней — от талии выше, под рёбра, обхватывая, гладя, исследуя. Его пальцы были тёплыми и сильными. И Лили вся, кажется, покрылась мурашками. Её спина напряглась, а ноги сжались крепче на его бёдрах, будто инстинктивно, будто это единственный способ не сгореть. Они целовались. Безостановочно. С каждым разом всё глубже, всё отчаяннее, будто задыхались друг от друга. Это был не просто поцелуй — это было соединение, соль, влажность, дыхание, губы, язык, тепло и ещё тепло, и ничего больше не существовало. Но потом он отстранился. Они оба дышали тяжело. Порывисто. Лили не сразу открыла глаза, но когда открыла — увидела его. Эдди смотрел на неё с усмешкой, хитро, как будто только что выиграл спор, о котором она и не подозревала. Его глаза блестели, глубокие, тёмные, с искрой в самой середине — не дерзкой, а ласковой. Как будто он смотрел на неё и видел сразу всё. Он чуть опёрся на руки, выдохнул и начал подниматься. — Эй… — замычала она, нахмурилась, не сдержавшись. Не хотела, чтобы он отходил. Её губы были распухшими от поцелуев, дыхание сбивчивым, взгляд растерянным, но упрямым. Эдди хмыкнул, будто наслаждаясь её реакцией, но он остался. На коленях. Между её ног. Он выдохнул, улыбаясь с каким-то интимным заговором и Лили поняла, что он не собирался уходить. За свою реакцию ей мгновенно стало стыдно. Эдди зацепил подол своей футболки, потянул вверх и стянул через голову. Весь этот жест был медленным, соблазнительным, будто сделанным специально для неё. Лили ахнула. Беззвучно. Она не ожидала. Правда не ожидала. Он отбросил ткань куда-то в сторону, а она — она уже не могла отвести глаз. Его тело… Оно было совсем не таким, как можно было бы представить. Стройное, но мускулистое. Без излишней вычурности, но рельефное, как будто созданное под свет. Бледная кожа, как фарфор, с разбросанными родинками, с нежной полосой волос внизу живота. И этот торс — сухой, подтянутый, дышащий. Лили глотнула воздух. Её глаза скользнули по груди, по плечам, по животу. А он… он вновь опустился. Медленно, с той самой грацией кошки. Подполз ближе, ладони ставя по краям от её тела. И в этот момент мышцы на его руках начали ощутимо визуально перекатываться. Рельеф под кожей напрягался при каждом движении. Она теперь это видела. Всё было наэлектризовано. Каждый сантиметр приближения, каждый выдох — как вспышка. Лили потянулась к нему почти без колебаний — будто тело приняло решение само, без участия головы. Просто захотелось. Просто нужно было. Почувствовать. Убедиться, что он настоящий. Пальцы опустились на его плечи. Она медленно провела ими по линии мышц, чувствуя, как под кожей напрягаются волокна. Потом — ниже, к бицепсам. И сжала чуть сильнее... Он смотрел на неё. Внимательно, без улыбки, но с тем выражением, которое давало понять — ему нравилось. Он позволял, но и следил. Лили задержала руку на его груди. Подушечки пальцев скользнули по коже, по ребрам, напряженным мышцам. В какой-то момент она случайно задела сосок — розовый, и как оказалось — слишком чувствительный. Эдди перехватил её руку. Схватил — не больно, но крепко. Его пальцы сомкнулись на её запястье, и на долю секунды она замерла. В удивлении. В возбуждении. В лёгком, приятном страхе. Не опасности — подчинения. Он медленно прижал её руку к матрасу, чуть выше её головы. Смотрел в упор, глаза блестели. Лили вдохнула через рот. Воздух вдруг стал густым, как пар. Эдди смотрел на неё. Молча. Секунду. Может, две. И этого молчания хватило, чтобы всё внутри Лили успело перегреться. А потом он наклонился — будто ничто уже не могло его остановить. И снова — шея. Он точно знал, куда именно. Язык, губы, всасывающее движение — всё было стремительным, настойчивым. Он больше не церемонился. Теперь это не были осторожные прикосновения. Это было желание и голод. Вкус её кожи, будто был ему необходим. Лили резко втянула воздух. Не от испуга. Просто потому, что стало горячо. Пульс стучал в висках. Это было больно. Слишком интенсивно. Его губы впивались в нежную кожу чуть ниже уха, и Лили вздрогнула — между болью и тем, что ей безумно нравилось, не осталось границ. А потом — зубы. Осторожный, но реальный укус. Как бы мимоходом, но точно в цель. И Лили, инстинктивно, выдернула руку из его захвата. Уперлась ладонями в его грудь. Чтобы остановить, но не оттолкнуть. Он понял. Приподнялся. Отстранился. Молча. Не отводил взгляд от ее шеи. Он выглядел растерянным. Даже слегка испуганным. Виноватым. Его губы приоткрылись, но он будто не сразу решился говорить. — Я… прости, — выдохнул Мансон. Голос был по-настоящему тихим. Лили, всё ещё лежа, медленно потянулась к нему. Тепло, осторожно, будто приглушая его вину. Обвила ладонями его лицо. Кожа под её пальцами была горячей. Чуть влажной у линии скул. Он всё ещё не сводил с неё глаз. Словно ждал приговора. Или хотя бы знака, что его не осудят. Но вместо этого Лили притянула его ближе и чмокнула в губы. Коротко, но с нежностью, в которой не было ни капли упрёка. — Дурак, — прошептала она. — Это было чертовски хорошо. Лили, приглушённо улыбаясь, всё ещё ощущала тепло его рта на своей шее — пульсирующее, лёгкое покалывание, как послевкусие чего-то сладкого и сильного. Место укуса слегка ныло, и, странное дело, она надеялась, что отметина всё же осталась. Да и пусть все увидят. Пусть знают. Но Эдди же выглядел так, будто боролся с собой. Неуверенность билась в нём, и это почти умиляло — этот странный контраст между тем, как он рухнул на неё минуту назад, и тем, как сейчас будто бы извинился за само своё существование. — Эй, — сказала она уже мягче. — Смотри на меня. Он поднял взгляд. В нём было всё: замешательство, нежность, тревога, едва уловимый жар. Она тянула паузу нарочно, разглядывая его ресницы, родинку у самого края подбородка, брови, нахмуренные от напряжения. Потом лишь улыбнулась шире. Он заметил это. И совсем немного расслабился — плечи дрогнули. Он лёгким движением отвёл выбившуюся прядь с её лба. Сделал это так бережно, будто боялся причинить вред касанием. Не торопился. И в этом было что-то бесконечно щемящее: вместо оправданий — действия, вместо спешки — внимание. Не мужчина с планом, а мальчишка, будто попавший в запретный сад и всё ещё не верящий, что ему разрешено остаться. Лили тихо выдохнула. Почувствовала, как по телу вновь прошёл едва заметный дрожащий ток. Он будто уловил это движение — и задержался взглядом на её лице, вчитался в него. Как в текст, где каждое слово было написано только для него. А потом, так, словно боялся нарушить тишину, Эдди протянул руку к подолу её кофты. Пальцы коснулись ткани, замерли. Просили разрешения. Лили ответила этим взглядом, который невозможно спутать с чем-то другим — доверие, нетерпение, почти мольба. Она будто сама раскрывалась перед ним — не телом, нет, чем-то другим, большим. Но Эдди просто не спешил. В этом и была его пытка. Спустя бесконечные, как казалось, несколько секунд ткань наконец пошла вверх. Он снимал её медленно, осторожно, и нагнувшись, оставлял тёплые поцелуи на каждом участке кожи, что открывался под его ладонями. Когда кофту удалось сбросить полностью, Эдди на мгновение остановился. Лили почувствовала, как по телу прошла дрожь. Она осталась в нижнем белье, чувствительно и беспомощно открытая. Мансон посмотрел на неё с каким-то удивлённым восторгом — будто не ожидал, что всё это действительно происходит. Лили дышала неглубоко, глаза её блестели. Он провёл пальцами по её боку — от рёбер до талии, скользя чуть выше линии джинсов, едва касаясь. Лили затаила дыхание, чувствуя, как мышцы живота откликаются на это касание. Её губы приоткрылись, в висках стучало, дыхание было уже не выровнять. Эдди чуть отстранился, чтобы видеть её. Его глаза скользнули по линии её шеи, ключиц, груди, чуть влажной от напряжения и повисшей духоты. И снова — взгляд в глаза. Будто спрашивал, просил. Или ждал, что она скажет ему ”да” — не вслух, а как-то иначе. Лили и не думала отводить взгляд. Она просто кивнула. Почти незаметно, почти автоматически — будто бы согласие уже было в каждой клетке её тела. Эдди опустил взгляд ниже, и снова провёл рукой — теперь по её бедру. Джинсы были плотными, тугими, как будто сопротивлялись, но он с лёгкостью справился с этим вредным материалом: расстегнул пуговицу, затем молнию, медленно потянул вниз, чуть приподняв её за талию. Она подняла таз, помогая ему — и чувствовала, как её сердце забивается чаще от этого самого движения. Он стащил ткань с её бёдер, потом с ног, осторожно, будто боялся нарушить волшебство момента. Одежда упала на пол. Лили лежала, почти не дыша. Не от страха — от того, что желание в ней гулко нарастало, разливаясь теплом внизу живота. Эдди вновь наклонился к ней, не касаясь, только смотря. В его взгляде было что-то томительное, нежное, немного растерянное — но он точно знал, чего хотел. Мансон навис над ней, одной рукой опираясь на локоть, а другой медленно скользнул по её бедру. Его взгляд не отпускал её. Его ладонь остановилась на внешней стороне, рядом с ягодицей — горячая, большая — и Лили даже не поняла сразу, сжала ли она воздух или сама себя изнутри. Желание взвилось в груди, яркое, нетерпеливое, но тонкое, как огонь под кожей. — Ты потрясающая, — прошептал он, и было в этом нечто слишком настоящее. Эдди склонился ближе. Его торс нависал над ней, кожа чуть липла от жара, и Лили чувствовала каждый его вдох как движение волны — то приближалось, то отступало. Он словно слушал её телом. Внимательный до одержимости. Его взгляд не отрывался от её лица, как будто сверял реакцию с каждым касанием. Он остановился у линии лифа. Длинные пальцы коснулись ткани, и Лили разом перестала дышать. Она чувствовала, как натянулась кожа под резинкой, как замирает воздух между ними. И как внутри всё становится слишком чувствительным. Он наклонился ближе, прошёлся губами по выступающим ключицам, оставив на одной короткий, влажный поцелуй. Затем приподнялся и одной рукой потянулся к застёжке на её спине. Движения неуверенные — будто он долго думал, стоит ли. Но потом… пальцы ловко справились. Ткань ослабла. Лямки чуть сползли с плеч, и Лили, не отрывая взгляда от Эдди, помогла — скинула бельё сама. Медленно. Почти демонстративно. Глаза Эдди скользнули вниз, и в них появилось ни нежность, ни растерянность — голод. Настоящий, земной, откровенный. Он опустился снова, не торопясь, аккуратно. Целовал грудь, не оставляя ни сантиметра без внимания. Поочерёдно — то левую, то правую. Кончиком языка прошёлся по соску, почувствовав, как Лили резко выдохнула и изогнулась. Она опустила руки к его плечам, снова — как в тот раз — провела ладонями по бицепсам, крепко. Будто это могло удержать, если он вдруг снова решит скользнуть языком по чувствительным местам. Одна рука вновь легла ей на бедро, вторая — на живот. Он будто отмечал её пальцами, приучал к себе. А потом… опустился ниже, пока лицо не оказалось на уровне её бедер. Дыхание стало тяжелее. Он взглянул вверх. Убедился, что она смотрит. А потом — пальцами коснулся тонкой ткани трусиков между её ног. Она была влажная. Уже давно. Он слегка надавил — не агрессивно, нет. Просто проверяя, чувствуя. Лили прикусила губу, но звук всё равно вырвался. Эдди, уловив его, чуть выгнул бровь, и медленно, мучительно медленно, начал стягивать с неё последний кусочек одежды. Он ухватил пальцами край трусиков — по бокам, аккуратно, без резких движений — и начал медленно тянуть вниз. Ткань не поддавалась сразу: слегка зацепилась за изгибы бёдер, за внутреннюю сторону ног. Он провёл ладонями по коже, помогая, следя, как под его пальцами поднимается мурашками каждая линия. Лили, почти не двигаясь, только тише дышала. Она не могла оторвать взгляда от его рук, от того, как он снимает с неё бельё, как будто это не просто одежда, а какое-то последнее разрешение, которое нужно заслужить. Ткань соскользнула с лодыжек и осталась позади, рядом с джинсами. Он поднялся на коленях — всё ещё между её ног, всё ещё в этой медленной, мучительно тягучей тишине. Глаза его снова поднялись к её лицу. Он смотрел на неё с тем самым выражением, от которого внутри всё сжимается и становится слишком мягким одновременно. Будто ты вся — под увеличительным стеклом, и никто до него не видел тебя по-настоящему. — Ли… — выдохнул он. Голос сорвался, неуверенно. Он не продолжил, только опустил взгляд вниз, на её тело, оголённое, открытое перед ним полностью. Он подался вперёд, одной рукой опираясь о матрас, другой — вновь легонько коснулся её бедра, затем провёл пальцами между её ног. Хотел почувствовать. Тепло. Влажность. Её дыхание сбилось, грудь приподнялась — он это заметил. Он не убрал руку. Не стал ничего делать сразу — просто держал. Легко. Плотно. Как будто хотел, чтобы она к этому привыкла. Потом наклонился ниже. Губы — на живот, чуть выше, ближе к пупку. Поцелуй. Ещё один, ближе. Лили приподняла руки, нащупала его волосы, зарылась в них пальцами. Он двигался всё ниже, не отрываясь от неё ни кожей, ни вниманием. Она определенно не была готова к тому, как он это будет делать. А делал он это очень, очень медленно. Лили снова откинулась на подушки, стараясь выровнять дыхание, хотя это было бессмысленно — сердце колотилось как сумасшедшее, а тепло внизу живота только разгоралось. И вдруг, в этом странном полузатмении, она поняла: она — вся, до последнего миллиметра, абсолютно обнажённая, а он всё ещё в чёрных джинсах, конечно, нахально красивый, но почему-то ещё одетый. Губы Лили чуть приоткрылись. Она не сказала ни слова — просто подняла брови и посмотрела на него очень выразительно, молча, как будто застала его за чем-то подозрительным. Это не был упрёк — скорее как сухое наблюдение, сопровождаемое взглядом, который выдал её с головой: ей и правда было очень интересно, что там дальше. Под тканью. Эдди уловил взгляд и остановился. Приподнялся на локте, проследил за её глазами… и, наконец, понял. Мансон посмотрел на неё с лёгкой ухмылкой. Приподнял бровь. — Так не терпится посмотреть на мои трусы с Человеком-пауком? — Возможно, — протянула она и скосила взгляд, будто не хотела признаваться. Но такие подробности её заинтересовали безусловно. — Ну, раз уж ты просишь так вежливо, — театрально вздохнул он. И с этим он потянулся к ремню. Медленно. С наслаждением. Как будто снова и снова хотел, чтобы она видела, как он расстёгивает пуговицу, как ткань отходит от его бедер. Облокотившись на край матраса, он запустил пальцы под пояс джинс. Потянул слегка вниз, будто только проверял, насколько туго сидят. Молния пошла вниз, зубец за зубцом, с характерным глухим звуком, от которого по Лили пробежала дрожь. Он чуть наклонился, стянул пояс ниже бёдер. Джинсы сползли неохотно — плотная ткань тёрлась о его кожу, застревала на коленях. Всё это время он не отводил взгляда. Смотрел ей прямо в глаза — спокойно, уверенно, с намёком на хищную игру. Это было немного нелепо, но кто сказал, что нелепость не может возбуждать? И стоило спущенным джинсам открыть причинную область, Лили перестала дышать на секунду. Но разочарование пришло мгновенно. — Это не Человек-паук, — пробормотала она. Это… чёрные. Просто чёрные трусы. Абсолютно скучные. Зачем же так нагло обманывать? Эдди ухмыльнулся и пожал плечами, дёрнув бёдрами, чтобы сбросить джинсы до конца. — Серьезное бельё на взрослом серьёзном мужчине, — произнёс он с самым невозмутимым выражением лица и Лили захотелось закатить глаза. — Приберегу Питера Паркера на первое знакомство с твоей мамой, — сказал он, словно оправдывая свое «враньё». — Как думаешь, ей бы понравилось? В её глазах трусы с супергероями могут охарактеризовать меня, как надежного партнера для её дочери? — Думаю, она бы больше оценила честность, — ответила Лили, всё ещё лёжа, но теперь уже чуть приподнявшись на локтях. Её взгляд блуждал по его телу — ни одной ненужной детали, всё на месте. Никакого паука, конечно, но зато… всё остальное. И это ”всё остальное” оказалось достаточно веской причиной, чтобы не разочаровываться окончательно. Но подумать об этом толком она не успела. Потому что он снова навис над ней, как буря — стремительный, горячий, безапелляционный. Не грубо. В его действиях всё ещё оставалась эта странная, почти мучительная нежность, с которой он прикасался к ней, будто каждый сантиметр её тела заслуживал собственного подхода. Он опёрся на одно колено, другой рукой провёл по внутренней стороне её бедра, туда, где кожа уже была горячей, как раскалённое стекло. Лили зажмурилась. Он коснулся её там — и всё. Мир, казалось, резко перестал быть стабильным. Движение — медленное, почти ленивое, но точно знал, куда и как. И каждый его новый поцелуй был хуже пытки. Точнее — лучше. Невыносимее. Он поднимался обратно к её груди, ладонью поддерживал изгиб спины, а губами ловил дыхание — и вот оно: дрожь, подрагивание, первые предвестники пика. — Дорогая, — пробормотал он прямо у её уха, не переставая ласкать. — Ещё рано. И Лили хотелось закричать — не от боли. От того, что он такой. От того, что он знал, когда остановиться. И когда — продолжить. Его глаза были совсем близко — смотрели прямо в неё, не давая спрятаться, ни уйти, ни сделать вид, что она не на грани. — Ты не представляешь, как ты сейчас выглядишь, — выдохнул он. А ей и представлять не хочется. В этом не было ни пошлости, ни намеренного эффекта — только факт. Констатация. Лили вдруг захотелось схватить его за волосы, притянуть ближе и, возможно, укусить. Вместо этого она лишь прогнулась навстречу, зацепилась пальцами за его предплечье. Эдди наклонился снова — уже ниже, к её животу. Оставил там поцелуй, медленный, влажный, потом ещё один, чуть ниже. Дразнил. Двигался по сантиметру, будто в нём самом время текло иначе. Рука его, тем временем, не останавливалась — он скользил кончиками пальцев вдоль нежной кожи её промежности, тёплой и влажной. И этого хватало, чтобы Лили раз за разом закрывала глаза и шумно выдыхала. — Так лучше? — Он всё ещё говорил шёпотом, чуть хрипловато. Уголки его губ подрагивали от внутреннего напряжения. Он явно старался держать себя в руках. Пока не ясно от чего и что произойдет, если контроль будет утерян. Но Лили надеется, что совсем скоро узнает. — Хуже, — выдохнула она, распахнув глаза. — Намного. Эдди усмехнулся. Медленно начал вводить пальцы. Осторожно, но безупречно точно. Как будто проверял реакцию, но вряд ли сомневался. Её бёдра дрогнули. — Вот так, — пробормотал он. — Именно так я тебя и представлял. Ещё одно движение, чуть более смелое — и она выгнулась навстречу. Её дыхание стало рваным, лицо вспыхнуло. — Тебе хорошо? — спросил он снова, и на этот раз без усмешки. Она кивнула, не в силах ответить. Потому что было уже не «хорошо» — было слишком. Потому что он знал, что делает. Потому что это был он. Лили не успевала ни говорить, ни думать. Только смогла почувствовать: его тело сместилось ниже, над ней он больше не нависал. Не спеша, никуда не торопясь, оставляя на её теле влажную дорожку из коротких поцелуев. Её пальцы вцепились в простыню. Она держалась — но с каждым его движением казалось, что держаться уже бессмысленно. Он руками чуть сильнее раздвинул её бёдра, сделал это уверенно и при этом ласково — как будто именно здесь был его дом. Его горячее дыхание коснулось самой чувствительной точки — не сразу, не в упор, сначала рядом, явно нарочно. Лили резко вдохнула. Подалась навстречу, неосознанно, всем телом. И тогда — соприкосновение. Её там с его лицом. С его губами, языком, мягко, почти невесомо. Но этого было достаточно, чтобы она задрожала. Чтобы в груди закружилось и затянуло тугой, сладкий узел. И каждый его новый осторожный, выверенный, наглый шаг заставлял её терять остатки контроля. Он двигался медленно, медитативно. Как будто он точно знал, сколько секунд нужно задержаться губами на внутренней стороне бедра, чтобы у неё подогнулись пальцы ног. Сколько именно раз провести языком по тому самому месту — неторопливо, по кругу, потом чуть сильнее, потом легче — чтобы она начала забывать, как дышать. Чтобы всё её тело откликалось на него: податливое, горящее, требующее. Он чувствовал это. Он слышал, как меняется её дыхание, как мышцы на животе начинают подрагивать. Его ладони крепче обхватили её бёдра, будто не позволяли сбежать — и не давали упасть. Только в один миг, в этот самый момент, когда Эдди беспощадно хорошо и бесстыдно углублял этот «нижний» поцелуй, когда воздух между ними едва двигался, — её как будто коротнуло. Не там, где тело, а глубже. Где-то в мыслях, в чувствах, в дурацких воспоминаниях, в самом неуместном месте. Сколько их было до меня? Мысль пришла резко, как холодная вода за шиворот. Она не хотела — правда. Но воображение уже несло своё. Те, кто были до. Те, кто, возможно, кричали от этого же. Кто, может, держали его за волосы точно так же, кусали губы, просили «ещё». Девушки. Неизвестные лица, но с её же дыханием, с её же дрожью в коленях. И это царапало. Не потому что она хотела быть первой. А потому что ей вдруг показалось, что она — просто в ряду. Ещё одна. Очередная. И пусть сейчас он шепчет «ты невероятная», пусть глаза у него горят, но ведь и тогда горели? С кем то другим. Иначе, как объяснить то, что он знает, как надо. Каждое прикосновение будто по схеме. Никаких случайностей. Только точные попадания. Как будто тренировался. Только не с ней. И от этого внутри что-то съёжилось. Немного стыдно. Немного больно. И страшно, что всё это разрушит момент. Лили боролась с внезапным потоком мыслей, как с назойливыми мухами, которые не дают покоя. Она глубоко вдохнула, жмурясь: важно только то, что происходит сейчас. И действительно — сейчас её чувства кричали громче любых страхов. Она чувствовала, как что-то новое, тёплое и живое, нежно касается её самого сокровенного края, едва скользит, словно кисть художника, слегка размазывая тонкую границу между терпением и жаждой. Это прикосновение было едва заметным, но от этого ещё более острым, томительным — как тихий шёпот на коже, зовущий не останавливаться. Она зажмурилась, пытаясь отпустить всё лишнее, и позволила себе раствориться в этом ощущении, в этом близком прикосновении, которое обещало взрыв неизведанных наслаждений. Лили медленно открыла глаза, чтобы встретиться взглядом с Эдди. И она почти не верила тому, что увидела. Перед ней на коленях, словно в храме, сидел Эдди. Без трусов. Его взгляд — чуть растерянный, но сосредоточенный — скользил по её лицу, будто ища в нём разрешение на продолжение. И то самое «тёплое и живое», что несколько мгновений казалось едва уловимым шёпотом, теперь обретало форму, которую Лили не могла не узнать. Его плоть, крепкая и уверенная, слегка покачивалась между его ног, нежно касаясь её той самой тонкой грани. Сердце её забилось так громко, что казалось, будто оно сломает ей все рёбра. Её глаза расширились от неожиданности и волнения. А от этой внезапной смены кадра и ракурса, тело внезапно охватило предобморочное состояние — лихорадочное головокружение, смешанное с восхищением и страхом. Эдди Мансон — с его диким, свободным духом и таким телом, словно вылепленным руками древних греческих богов — стоял перед ней в полной своей открытости. Каждая линия его мускулов, каждый изгиб казались продуманными до мельчайших деталей, как если бы сама природа вылила в него всю свою мощь и страсть. Лили не могла оторвать взгляда — и в то же время внутри неё горела жажда, которая делала всё вокруг размытым и неуловимым. Восхищение, словно тихий огонь, разгоралась в её груди. Эдди был прекрасен. Не просто красив, а настоящая живопись И в этот момент Лили поняла, что никакие слова не смогут передать того, что она чувствовала. Только молчание, наполненное трепетом и ожиданием, могло рассказать всю эту историю. Эдди медленно приблизился, его тело легко коснулось её, словно магнитом притягиваясь к теплу и живости её кожи. Он слегка навис над ней, ища удобное положение — чтобы быть рядом, но не давить, чтобы сохранить этот хрупкий момент близости. Его глаза устремились в её, читая там неуверенность и вопрос — молчаливое, но ясное «можно ли?». Ответом стала едва заметная, но решительная отдача её бедер — небольшой толчок навстречу, наполненный желанием и согласием. Слов не требовалось. Он не медлил: крепко, но бережно схватил её за бедра, как будто боясь причинить боль, и плавно приподнял, помогая им найти идеальный угол. Его дыхание смешалось с её, каждое движение было наполнено вниманием и нежностью. И тогда он резко вошёл до самого основания, воздух вокруг сжался от напряжения. Стон вырвался из её губ — глубокий, насыщенный, непроизвольный. Казалось, что этот звук пробудил всё живое вокруг: вороны на ветках вдруг замолчали, а где-то вдали наверное даже собаки соседские уже были осведомлены об этом призыве страсти. Когда Эдди оказался в ней, всё изменилось — резко, почти внезапно, словно ветер, что срывает с ветки последние листья. После тех долгих нежных касаний, медленных поцелуев и осторожных прикосновений — теперь было иначе. Он склонился над ней, словно не удержался, как будто желание вырвалось наружу без предупреждения, без времени на осторожность. Его тело сжалось, напряжённое и сильное, когда он вошёл глубоко, жестко, захватывая всё пространство внутри неё. Было почти больно — резкий контраст с тем томным, ласковым томлением, что предшествовало этому моменту. Лили вздрогнула, глаза широко раскрылись, дыхание сбилось — но в этом неожиданном резком движении было и что-то волнующее, первозданное, животное. Она почувствовала, как внутри всё сжалось и растаяло одновременно, как будто ожившая буря прокатилась по её телу. Эдди остался над ней, не отпуская, его руки сжали бёдра крепко, почти не осознавая — он сам, кажется, не ожидал такой силы. Его дыхание сбилось, голос едва слышно, виновато проскользнул: — Не больно? — спросил он, будто мимоходом, пытаясь собрать себя по кусочкам. Лили тяжело дышала, голова качнулась из стороны в сторону, будто отрешённо отгоняя вопрос. Она не могла сказать «да» и не могла сказать «нет» — всё сливалось в жаркий комок желаний и ощущений, которые давно уже вышли из-под контроля. Эдди, слава богу, прочитал в её молчании всё, что нужно, и продолжил. Медовая, тягучая атмосфера нежности растворилась, уступив место бешеной гонке без правил — как будто время ускорилось, а воздух сжался до плотной, горячей смеси из их дыханий и стонов. Его губы приоткрылись в ритмичном утробном постанывании, теряясь между быстрыми движениями. Лили, напротив, вся изгибалась под ним — то прогибалась, то сбивала ритм, словно пытаясь поймать каждый удар, каждый толчок, что заставлял её тело дрожать. Он входил быстро, резко, почти выплёвываясь из неё, чтобы потом с силой войти снова, задерживаясь чуть дольше, словно заставляя каждое движение быть ещё глубже, ещё ощутимее. Движения Эдди становились всё быстрее — член скользил внутри неё, словно лёд по глади воды, вызывая взрыв удовольствия, что медленно разливался по всему телу Лили. Потемнение начало затягивать её взгляд, губы чуть приоткрылись, дыхание сбилось. Её тело предательски дрожало, балансируя на грани — и вот, волна накрыла её, сжимая изнутри, выбивая из колеи, оставляя без слов и сил. Она кончила первой, без предупреждения, неожиданно быстро даже для себя. В ответ — спешный , требовательный поцелуй Мансона, упавший чуть ниже её груди, на нежную, распалённую кожу, словно знак одобрения и признания. Его губы на её теле пульсировали вместе с её дыханием, передавая без слов: «Умница». Только вот он ещё не закончил. Но уже чувствовал, что Лили устала, дыханее стало медленным, тело мягче, словно предупреждало о необходимости передышки. Эдди почувствовал, что он высасывал из неё энергию, словно голодный вампир, и вот-вот должен был уступить, замедлиться, остановиться, дать ей передохнуть. Но тут она — тихим, но уверенным голосом прошептала: — Продолжай, пожалуйста. И в этот момент вся его эмпатичность растворилась, заменённая новой силой и желанием. Пара быстрых, глубоких толчков — и долгожданный взрыв сковал и его, разрывая напряжение, срываясь в тихие стоны и дыхание, что дрожало рядом с её ушами. Их тела слились в едином порыве, и мир вокруг перестал существовать — остались только они, и этот миг — бесконечный и сокровенный. Когда всё улеглось — дыхание, кожа, мысли — Лили лежала с закрытыми глазами, позволяя тяжести тела провалиться сквозь матрас, как будто в тёплый воск. Всё внутри медленно замирало, отступало, отдавая место какой-то странной, послесекундной пустоте. Не той, где грустно, а той, где странно спокойно. Мозг, всё ещё вибрируя на частоте ”только что”, вдруг решил подкинуть пару дурацких мыслей. И вот, лёжа голая, в чужой кровати, с лёгкой испариной и дрожью в мышцах, Лили начала задумываться… о гравитации. О том, что если бы она сейчас находилась в космосе, этот момент был бы гораздо менее эффектным — Эдди просто улетел бы от неё при первом же толчке. Никакой страсти. Один неловкий кувырок в невесомости и нос разбит о стену космического корабля. Следом пришло: а сколько калорий они только что сожгли? Можно ли это засчитать за полноценную тренировку? Или хотя бы за кардионагрузку? Дневной цели определенно то достигли, так ведь? И всё это перемешивалось с полуосознанной мыслью о том, как нелепо всё же звучит слово «пенис» в научных текстах. Почему нельзя придумать что-то менее… анатомическое? Ну правда. Из этого легкомысленного шлейфа её выдернул мягкий удар — не резкий, скорее гравитационно-усталый: Эдди, с абсолютно обессилевшим вздохом, рухнул рядом на спину. Мгновение — и прозвучало: — Чокнуться можно… Он сказал это почти философски, глядя в потолок, будто там был текст с выводами. Лили повернулась к нему, зарылась носом в его плечо и, не сдержавшись, рассмеялась. Смех лёг на них, как плед, а в голове всё ещё крутились обрывки мыслей: про космос, про калории, про нелепость бытия. Но теперь им было не до этого.

***

Она сидела на кровати, поджав ноги и укутавшись в слишком большую футболку Эдди — белую, с выцветшей эмблемой Motörhead на груди. Рукава свисали почти до локтей, ворот ловил тепло кожи, а подол терялся где-то на середине бедра. Ткань пахла стиральным порошком и чем-то едва уловимо его — может, дешёвым дезодорантом. В руках — большая кружка с чаем, горячим, мятным, обжигающим губы. Она сделала глоток и поёжилась: не столько от температуры, сколько от ощущения полного, приятного спокойствия — если не считать негромкой мелодии, льющейся из радиоприёмника на прикроватной тумбочке. Что-то из Fleetwood Mac. Или Jefferson Airplane. Или вообще кто-то третий — Лили не знала, но играло это так, будто идеально подходило к вечеру. Эдди сидел рядом на полу, облокотившись о край кровати, босой, в одних джинсах, с растрёпанными волосами и блаженно-умиротворённым выражением лица. Периодически он делал руками резкие, театральные жесты, будто дирижировал целой армией орков, и с азартом, похожим на детский, рассказывал: — …и, значит, этот идиот Джефф решил, что сможет приручить дракона. Без шлема. Без магии. Просто подойдёт — и поговорит с ним, как с котом. И я ему говорю: “У тебя харизма — минус два. Ты. Не. Можешь.” А он всё равно пошёл! И сразу три очка урона. И его ботинки сгорели. И носки. Так он даже кубик не кидал. Он был чертовски воодушевлён — весь светился изнутри. Не хулиган, не скиталец, не парень с «какой-то там» репутацией, а просто Эдди, которого никто не перебивал. Которого слушали. Который мог говорить часами, если его не остановить. Лили наблюдала, как у него чуть шевелятся губы, как он поднимает брови в особенно остроумных местах, как кивает себе же, вспоминая детали. И вдруг подумала: как же это странно — видеть его таким. Она вспомнила их первую встречу. Стеллажи с VHS, люминесцентный свет, Стив, представивший его, как: «Эдди фрик Мансон». Она — немного снисходительная, немного усталая, вглядывающаяся в силуэт. Тогда он казался почти карикатурой. А сейчас сидел здесь. Настоящий. И Лили слушала. И не слушала. То есть — улыбалась в нужных местах, кивала, когда надо, даже посмеялась пару раз, — но всё это как будто из какого-то второго слоя восприятия. Потому что где-то на поверхности, на стыке чайного пара и теплоты ткани на плечах, не потому что было неинтересно, а потому что её мысли вдруг унесло чуть дальше. Сначала — улыбка. Лёгкая, почти детская, невинная и тёплая. А потом уже мысль: Как вообще сказать об этом друзьям? О том, что она и Эдди Мансон встречаются…? Например, проще всего — Робин. Но Стив… Вот Стив. Зная его, Лили подозревала, что если сказать всё прямо, тот посмотрит на неё с таким выражением, будто она променяла диплом Гарварда на пачку сигарет. Или, хуже того — промолчит. А потом лишь загробно процедит: «Кэрролл, он мне не нравится» Она прикусила щёку, мысленно проигрывая неловкие сцены из будущего, где Эдди с абсолютно невиновным лицом делает вид, что просто зашёл за кассетой. Где она нервно перебирает ценники, чтобы не смотреть Стиву в глаза. Где никто не знает, как это вообще называть. Погодите-ка, — вдруг подумалось ей, и в животе что-то лениво перевернулось. А они вообще… встречаются? Не то чтобы она хотела бумагу с печатью и подписанный приказ. Но просто… были ли они вообще кем-то друг для друга, кроме как тел, случайно сплетённых во времени и пространстве? Если это было «да», то когда оно случилось? Когда он её поцеловал? Когда предложил покататься? Или когда поставил перед ней кружку с этим мятным чаем? То есть. Поцелуи были. Мягко говоря, не только они. Притяжение, разговоры, смех, вот это всё — было. А речи об отношениях — нет. Его голос всё ещё звучал — весёлый, беззаботный, ни разу не сбившийся. Она взглянула на него и вдруг поняла: он совсем не думает об этом. Не анализирует. Не строит стратегий. Просто есть, здесь и сейчас, и делится тем, что любит. В этом было что-то одновременно обескураживающее и… трогательное. Она перевела взгляд на Эдди, почувствовав, как его рассказ будто приглушился. Он сделал паузу, и словно только теперь заметил, что Лили молчит. Его глаза на мгновение задержались на её лице — задумчивом, немного напряжённом, но без тени сомнения или стыда. — Что? — спросил он мягко, без привычной насмешки, будто почувствовал, что в воздухе что-то изменилось. Лили глубоко вздохнула, слегка повела плечом — жест, в котором сквозила неуверенность и в то же время решимость. — Мы… — начала она, подбирая слова. — Мы с тобой кто? В комнате повисла тишина, только тихое потрескивание чая в кружке и отдалённый звук медленной песни создавали уютный фон. Эдди застыл, не резко, не драматично, а как будто внутри него внезапно выключили музыку — ту, что играла всё это время. Он посмотрел на неё с лёгким, невинным непониманием, будто переспросил сам себя, пытаясь понять, что именно она имела в виду. — В смысле? — произнёс он тихо, почти шёпотом. Его глаза на мгновение опустились вниз, руки чуть задергались, он повозился с кожаным ремнем на джинсах. — А как ты думаешь? Лили замолчала на секунду, чувствуя, как сердце слегка учащённо бьётся в груди, и в этот момент её разум скользил по самым разным мыслям. — Я думаю… — наконец сказала она, голос чуть тише, — что мне не хотелось бы, чтобы это всё оказалось случайным. Эдди улыбнулся, без капли тревоги. И вдруг он поднял глаза — и теперь они были не игривыми, а серьёзными, искренними. — Лили, — произнёс он безумно осторожно, — я, может, и делаю вид, что шутки — моя валюта, но это… — он кивнул, не отрывая взгляда, — это не случайность. Ни на миллиметр. Её взгляд не отрывался от него. Время будто замедлилось, каждая секунда растянулась, а весь мир сузился до этого тихого момента. Она ждала, чувствуя, как в груди растёт тепло — смесь надежды и чего-то нового, до чего ещё нужно привыкнуть. Он снова медлил, словно взвешивал каждое слово. — Стань моей девушкой, — произнёс он наконец. Никаких громких заявлений, без фанфар и пафоса. Просто тихо. Ровно. И от этого просьба звучала ещё сильнее. В ту секунду мир замер, или, может быть, внутри Лили воцарилась удивительная тишина — лёгкая, как будто можно было услышать собственное сердце. Она медленно выдохнула, позволила губам расплыться в лёгкой улыбке, которая была такой же естественной, как дыхание, как звук музыки, играющей где-то рядом. Она услышала в этом предложении любимую мелодию, давно забытый аккорд, который теперь звучал яснее и чище. И сердце сжалось — и тут же расправилось, наполняясь теплом и лёгкостью, как будто наконец-то отпустило что-то, что мешало дышать. Эдди тоже растаял— тихо, чуть нервно. Он взъерошил волосы, чуть по-другому сел, как будто только что снял тяжёлую ношу. И вот теперь, когда вопрос был задан и ответ получен, какая-то часть её перестала метаться в догадках и сомнениях. Вместо этого пришло понимание: да, теперь они — что-то важное, что-то настоящее, что стоит держать и беречь. Её мысли, как будто упавшие листья, медленно кружились, не требуя срочных решений и ярких слов. Она думала о том, как всё-таки скажет Стиву — и сразу же улыбнулась, представляя, как он взбесится и устроит пару шутливых допросов. Потом подумала о остальных — о тех, кто не сразу поймёт, кто они теперь друг для друга. Но сейчас это казалось мелочью, далёкой и неважной. Весь вечер, который только что прошёл — разговоры, смех, прикосновения, вздохи — вдруг превратился в нечто большее, чем просто очередной эпизод из жизни. Эдди смотрел на неё, и в его взгляде было столько же тихой радости и неожиданного тепла, сколько и в её собственном сердце. Он не торопился, не пытался говорить лишнего — ему не нужно было. И тишина между ними не казалась пустой. Она была наполнена всем тем, что сложно объяснить словами — доверием, надеждой, обещанием. Она сделала маленький глоток чая, тепло которого разлилось по телу. Этот вечер был их — наполненный мягким светом лампы, звуками из проигрывателя, теплом весны за окном и ощущением, что всё самое важное только начинается. И это был конец. Конец сомнений, неуверенности и страхов. Конец той пустоты, что тянула вниз. Конец одного рассказа. Но вместе с этим был и настоящий, глубокий, почти невидимый старт — начало их совместный главы. Эдди скривил улыбку, почесал затылок и тихо, словно разговаривая сам с собой, пробурчал: — Ну всё, теперь у меня есть официальное разрешение портить твою жизнь и воровать твоё время под соусом «любовных обязанностей». Чёрт, я даже не представляю, как это будет — такая ответственность. Лили, не выдержав, с лёгкой усмешкой дала ему лёгкий подзатыльник — не слишком сильно, просто чтобы показать, что она с ним не шутит. — Перестань уже, — сказала она, и в голосе сквозила улыбка. В тот же миг Эдди подскочил, как от удара молнии. Он так внезапно отложил её кружку с чаем, что тот чуть не вылился, и прежде чем Лили успела понять, что происходит, он схватил её обеими руками и завалил на кровать. — Доигралась! — засмеялся он, уже не скрывая своей озорной улыбки, и начал безудержно щекотать её. — Что-то мне думается, что эту красавицу надо приструнить. Лили пыталась вырваться из его хватки, отбиться и сбежать, но выходило, мягко говоря, не очень. Каждый её толчок и попытка увернуться только подливали масла в огонь, что этого обоятельного подлеца не могло не радовать. Его пальцы быстро бегали по её бокам, а глаза сияли озорством и радостью.

И где-то в глубине, сквозь затихающий смех и тепло его рук, Лили вдруг подумала, что их история — как старая видеокассета. Та, что не жалко перемотать к самому началу, просто чтобы пережить всё ещё раз.