полутон

***

Лили сидела на кровати, подогнув под себя ноги, в старой растянутой футболке, с потухшей лампой в углу и серой синевой за окном. В комнате было тихо, слишком тихо. Только ветер иногда постукивал по стеклу, будто бы кто-то пытался достучаться снаружи. В пальцах у неё — тонкая цепочка. На ней — медиатор. Поцарапанный, местами потёртый, с трещиной у края и выцветшим логотипом. Она уже час как держала его. Учитель — кажется, мистер Уоллес? — отдал ей его между делом, в суматохе уборки после ярмарки: «Нашли на сцене. Кто-то, наверное, уронил.» Лили сразу поняла, чей он. Даже не пришлось гадать. Она могла бы просто оставить его в коробке потерянных вещей в учительской, между безликой кучкой забытых термосов, одиноких варежек и смятых конвертов с чьими-то фотографиями. Могла бы — и почти сделала это. Но что-то остановило её. Она не знала, зачем держит эту вещь в руках. Не знала, почему продолжает рассматривать её, как будто медиатор вот-вот заговорит и сам объяснит, что ей теперь делать. Лили подняла медиатор выше, на уровень глаз. — Чёрт бы тебя побрал, — пробормотала она, бросая голову назад на подушку. Цепочка качнулась в воздухе. — Почему ты у меня? Лили чуть сжала кулак, ощущая, как заостренный угол давит в кожу. Странно — вещь, по сути ничего не значащая, и в то же время… слишком личная. Может, он действительно ищет его? Может, переживает? Вряд ли это просто «ещё один медиатор» — он был на цепочке, как кулон, а такие вещи не носят просто так. В них что-то вкладывают. Память, привычку. Смысл. А теперь он у неё. — И что я вообще должна с ним делать?.. — пробормотала она себе под нос. Голос прозвучал тихо, почти сердито. Она поднялась, подошла к столу и положила медиатор рядом с тетрадью. Отступила на шаг, сложила руки на груди. И снова посмотрела. Он смотрел в ответ — немой, неподвижный. Если она его отдаст, им придётся снова заговорить. В глаза смотреть. Делать вид, что ничего не было, или наоборот — пытаться как-то это… обсудить? Было ли, что обсуждать? «Ты сама убежала, Лили», — спокойно напомнил внутренний голос. — «Ты и дверь за собой закрыла». Она села обратно на кровать, прижав колени к груди, обвила их руками. Всё это казалось каким-то неловким эпизодом из жизни другого человека. Несмешной шуткой. Или наоборот — очень смешной, только не в тот момент. Что она ему скажет, если подойдёт? «Привет. Вот, это твоё»? И он скажет… что? Спасибо? И всё? Или начнёт извиняться? Или ждать от неё объяснений? В животе свернулась тугая пружина. Она откинула голову назад, выдохнула. Было как-то и глупо, и слишком серьёзно одновременно. Но… всё же. Какая-то часть её — назойливая, нелепая, упрямая — не хотела оставлять медиатор в коробке потеряшек. Словно бы это значило больше, чем просто вернуть потерянную вещь. Словно бы она всё ещё хотела дотронуться до того, что так и не решилась закончить.

***

Медиатор лежал в заднем кармане джинс — тяжёлый не по весу, а по значению. Удивительно, как такая мелкая вещь могла давать о себе знать на каждом шагу, будто бы острым углом вгрызаясь в мысли. Лили всё ещё не могла решить: оставить его у Хиггинса? Подкинуть в ящик потеряшек? Забыть, что вообще взяла его в руки? Но тогда зачем она вообще взяла его с собой? Почему не положила сразу куда подальше? В школе всё как обычно: звонки, коридоры, толчки локтями, шарканье обуви, запахи мела, еды, дезинфектора. Всё живёт своей жизнью — слишком шумной, слишком привычной. Лили идёт сквозь это, как через сон. И снова возвращается к мысли: а вдруг он ищет его прямо сейчас? Вдруг перебирает карманы, сумку, злится, чертыхается. Или, наоборот, даже не заметил пропажи? — Ли-и-или! — радостный крик Кэсси пробил воздух. Она обернулась — и уже было поздно убежать. Кэсси и Мэй, подруги по прошлой жизни, подбежали с привычной легкомысленностью. — Слышала про мистера Грея? Он решил, что мы обойдёмся без тетрадей. Великий день свободы! — Или великий день забытых методичек, — лениво отозвалась Лили, пытаясь выжать из себя усмешку. Разговор был привычен, пуст, безопасен. Он уносил её от собственных мыслей, как спасательный круг. — Робин в зале, — вдруг сказала Мэй. — Репетиция.

***

Оркестровый кабинет пах лаком для дерева, старым лаком для волос и натянутыми нервами. Воздух был густым, словно напитанным нотами, которые застряли между стен, — не сыгранными до конца, забытыми. Где-то в углу стрекотал плохо настроенный вентилятор, и его скрипливое дыхание смешивалось с лёгким гулом флуоресцентных ламп под потолком. Робин стояла у окна, склонившись над альтом, с расстёгнутой курткой поверх худи и зажатыми в зубах невидимыми проклятиями. Лили заметила, как у подруги дрожат пальцы — не от страха, а от злости, напряжения. — Надеюсь, у этого альта есть уши, — процедила Робин, прижимая инструмент к плечу. — Потому что сейчас я ему кое-что скажу. — Привет, — произнесла Лили, чуть касаясь костяшками косяка. Её голос прозвучал тише, чем хотелось бы — как будто она нарушила чужую молитву. Робин вскинула голову и, увидев её, моментально расправила плечи, отпустила смычок и закатила глаза: — Слава богам, хоть кто-то в этом дурацком дне не фальшивит, — Робин выпрямилась, тряхнув волосами. — Я тебя как раз ждала. Стив подъедет минут через двадцать, подкинет домой. — Я с вами, — сказала Лили после короткой паузы. Она не знала, что именно подтолкнуло её к этому решению. Наверное, желание срезать угол, не дать себе время передумать. Если не пойти сейчас — не пойдёт никогда.

***

В машине было тихо. Радио вполголоса вещало о приближающемся атмосферном фронте, называя температуру, словно это был прогноз для совсем другого, чужого города. Лили сидела, уставившись в боковое окно, наблюдая, как за стеклом лениво тянутся дома, редкие прохожие, витрины, вывески магазинов, словно мир двигался сам по себе, а она лишь пассажир. В целом, так и было. Её пальцы невольно сжались в кармане куртки, нащупывая знакомую грань — медиатор. Стив держал руль одной рукой, а второй привычным жестом взъерошивал волосы, хотя они и так были в идеальном беспорядке. Его лицо отражалось в зеркале — чуть нахмуренное, уставшее. Он бросил быстрый взгляд на Лили. — Куда тебя, Лилс? — голос был спокойный, но в нём чувствовалась натянутая струна, тон, которым он обычно разговаривал с Дастином, когда тот собирался провернуть что-то сомнительное. — Чуть дальше. Я скажу, — отозвалась она. Почти автоматически. Почти спокойно. Сзади Робин тихо напевала себе под нос мелодию, которую, казалось, знала только она, и барабанила пальцами по колену. Харрингтон прищурился, уточняя маршрут: — Я правильно еду, да? Лили кивнула. Не сразу — секунду колебалась, словно сама удивлялась собственному решению. Но затем всё же уверенно: — Ага. Стив тяжело выдохнул, потом прикрыл глаза, потёр переносицу с почти театральным отчаянием, когда заметил вывеску ведущую к трейлерному парку. — Ну конечно. Почему бы и нет. Отличное место для вечернего променажа, — пробормотал он с натянутой улыбкой. — Просто мечта любой школьницы. Робин усмехнулась, не отрываясь от окна. — Не бурчи. Она взрослая девочка. Может хотеть… чего-то. Стив прищурился в зеркало заднего вида: — Что тебе нужно от Мансона? Лили смотрела прямо перед собой, на дорогу, но слова словно повисли в воздухе. Она почувствовала, как сердце немного ускорилось, а ладонь сжала медиатор крепче. — Просто… — выдохнула она, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Вернуть кое-что. Не волнуйся. Ждать не нужно. Стив задумчиво кивнул, но не сразу. Пальцы чуть сильнее сжали руль, и угол его рта дрогнул в странной полуулыбке — не то усталой, не то предупреждающей. Она открыла дверь. Улица встретила её хрупким воздухом весеннего вечера. Когда за её спиной захлопнулась дверь машины, это прозвучало громче, чем следовало — резко, будто финальная точка. Стив всё ещё смотрел ей вслед, пока Робин, качнувшись вперёд, не похлопала его по плечу.

***

 Девушка стояла у края трейлерного парка, ощущая, как земля под её ногами кажется твёрдой и почти неизменной. В этот день место выглядело совершенно по-другому, чем в последний раз, когда она тут была. Тогда всё казалось мрачным и враждебным, с потёртыми домиками, обшарпанными воротами и серыми, почти безжизненными цветами. Но сегодня что-то было иным. Кажется, наступление весны действительно преображало эту местность. Почти незаметно, но она ощущала в воздухе теплоту, едва уловимую, как прикосновение к коже. И, возможно, именно это заставляло её чувствовать себя немного менее чуждой этому месту. Трава под ногами становилась ярче, а между домами пробивались первые цветы. Не цветущие клумбы, конечно, но что-то свежее, что повсюду напоминало о возрождении. Лили нервно сжала в руке медиатор, будто пытаясь получить от него хотя бы маленькую порцию уверенности. И вот перед ней стоял трейлер Мансонов. Он был таким же, каким она его помнила. Этот дом, или скорее металлический контейнер, который был для Эдди домом, стал каким-то образом важной точкой на её внутренней карте. Что-то тянуло её, но она не могла понять, что именно. Кэрролл стояла и не могла двинуться с места. Как будто невидимая сила приклеила её к земле. Этот трейлер вдруг стал таким большим и давящим, а Лили — такой маленькой в его тени. Она чувствовала, как её тело наливается холодом, а мысли, наоборот, резко ускоряются, пытаясь найти хоть одно логичное оправдание тому, что она здесь. В её голове мелькали образы — слова Эдди на ярмарке, их поцелуй, его неясная реакция, её собственная тревога, которую она так старательно прятала. Всё это казалось настолько запутанным, что, возможно, просто отдать медиатор — единственная вещь, которую она могла сделать, чтобы хоть как-то исправить эту странную, болезненную паузу между ними. Но она не двигалась. Медиатор оставался в её руке, цепочка холодная, как и её собственные пальцы. Каждый шаг казался сужением пространства, каждый шаг — приближением к чему-то неопределённому, неизвестному и даже пугающему. Девушка пошла медленно, как будто боялась спугнуть саму идею движения вперёд. Гравий мягко хрустел под подошвами, и с каждым новым шагом вопрос внутри неё звучал всё громче: зачем она это делает? Ответ прост: дело даже не в медиаторе. “Ты идёшь ради себя. За тем, чтобы разобраться. Чтобы наконец перестать строить из себя ледяную крепость. Чтобы сказать хоть что-то! Чтобы он сказал хоть что-то в ответ…”. Лили остановилась на секунду, вдохнула чуть глубже. Весенний воздух был насыщен влажностью и запахом сырой земли. Где-то вдалеке гавкала собака, в окно соседнего трейлера пролетела тень — кто-то задернул занавеску. Всё это будто происходило в полусне, фоном.  Ей нужно поговорить с ним. Просто поговорить. Без сценариев. Без поз. Без “всё хорошо”, когда ни черта не хорошо. Не чтобы стать ближе, если он сам того не хочет, а потому что так больше нельзя — с этим комом в горле, с этим тяжелым молчанием, которое она сама выбрала, сбежав в тот раз. Она не знала, простит ли он её. Не знала, захочет ли говорить. Может, он вообще закроет дверь, скажет «оставь» и уйдёт. И всё. Но хотя бы тогда она будет знать. Хотя бы тогда не будет этого тянущего чувства в груди, этого подвешенного «а что, если?..». И, может быть, если повезёт, они действительно поговорят. И, может быть, даже смогут смеяться потом над тем, как глупо и болезненно всё вышло. Она подошла к трейлеру. Света не было. Ни в окнах, ни снаружи — будто вся постройка дышала тем же напряжённым ожиданием, что и она. Машина рядом тоже не стояла. Может, его не было дома? Лили остановилась у самого крыльца, последнее препятствие оказалось самым трудным. Сердце билось слишком громко, услышать его мог кто угодно. Она взглянула на дверь — обшарпанная, с облезлой краской на краю, скрипучая, как и положено всем дверям в таких местах. Бесконечно обыденная и всё равно пугающая. Девушка сделала шаг. Доска под её ногами скрипнула, как будто протестуя. Поднялась на крыльцо. И, прежде чем осознала, что делает, — пальцы скользнули к волосам. Она быстро поправила выбившуюся прядь, пригладила кофту. Механически, будто сейчас это имело значение. — Да что с тобой, — выдохнула она себе под нос, раздражённо, едва слышно. В груди разлилась неловкость. Она смотрела на свои ладони, как на улику. Будто бы сама себя ловила на слабости. Но теперь отступать уже было нельзя. Лили подошла ближе к двери, сжала пальцы в кулак, посмотрела на поблекшую табличку с номером — как будто не знала, куда пришла, — и, наконец, решилась. Постучала. Один раз. Потом ещё. Шаг назад. Тишина. Сердце гулко стучало в груди, перекрывая шум деревьев, лай собак и далекий гул города. Она ждала. Ничего не происходило. Совсем. От этого затяжного, выматывающего бездействия становилось только хуже. Вроде бы ничего страшного — просто закрытая дверь, но внутри всё сжималось, как будто сама тишина дразнила её. Ладони вспотели, цепочка от медиатора стала скользкой, как змея, извивавшаяся в кулаке. Он впивался в кожу — острый, как упрёк. Не надо было приходить.  Она уже почти решила уйти — или хотя бы сделать шаг назад, чтобы немного прийти в себя, — как вдруг… Щелчок. Глухой, сдержанный звук. Где-то за дверью. Может, защёлка. Может, кто-то подошёл вплотную. Сердце сорвалось с места и понеслось, как безумное. Лили затаила дыхание. Не шевельнулась. Всё внутри замерло, как перед чем-то окончательным. Дверь и правда открылась. Не резко — медленно, почти с сомнением, с лёгким скрипом петли. Лили подняла взгляд, и сердце у неё ушло в пятки, потому что на пороге стоял вовсе не Эдди. — Могу чем-то помочь? — спокойно, но с хрипотцой в голосе спросил мужчина, прищурившись, будто солнце било прямо в глаза. Это был Уэйн Мансон — дядя Эдди. Лили вспомнила, как тот рассказывал про своего старика. Лицо усталое, будто помятое в руках у долгого рабочего дня. Рубашка застёгнута небрежно, на поясе болтается связка ключей. Он смотрел на девушку с недоумением, в котором не было ни раздражения, ни особой настороженности — просто обычное удивление: перед ним явно стояла девчонка не из доставки пиццы. Лили почувствовала, как язык будто бы пересох. В голове всё перемешалось: план, слова, возможные сценарии — всё рассыпалось, как карточный домик. — Я… эм, я Лили Кэрролл — она запнулась, и голос подвёл в первый же момент. Она выдохнула и, опустив глаза, протянула вперёд ладонь, раскрытую и сжимающую цепочку с медиатором. —… просто хотела вернуть это. Уэйн бросил взгляд на цепочку, потом снова на Лили. — Это… что? — Медиатор, — ответила она слишком тихо. — Эдди… он потерял его. На ярмарке. Один из учителей отдал его мне, я подумала… ну, что стоит вернуть. Вот. Она чувствовала себя неловко, будто забрела не в тот дом, не в тот день, не в ту жизнь. Всё пошло не так, как она представляла. Ни его голоса за дверью, ни вопроса в лоб, ни взгляда, которого она ждала. — Он тут? — неуверенно спросила она, прежде чем успела остановиться. Уэйн покачал головой, аккуратно принимая цепочку. — Его нет дома. С ним то всё нормально? — спросил он после паузы, почти не глядя на неё, рассматривая медиатор на цепочке, как вещь, в которой он видел больше, чем просто кусочек пластика. — Да. Всё нормально… надеюсь, — быстро кивнула Лили. Молчание. — Ясно, — Уэйн, кажется, уловил её желание закончить всё как можно скорее. Он чуть кивнул, взгляд у него стал мягче. — Спасибо, что принесли. Передам ему. Лили кивнула тоже — в ответ или в прощание, она уже не понимала. Всё слилось в один комок неловкости, лёгкой досады и чего-то похожего на разочарование. — Всего доброго, — сказал Уэйн, и дверь мягко закрылась. Девушка осталась на крыльце с пустыми руками и чувством, будто только что пришла на тест, но подготовилась случайно по другой теме.

***

В какой-то момент Лили поймала себя на мысли, что человеческий мозг — вещь удивительно нерациональная. Например, он может упрямо возвращаться к одному и тому же моменту — как к зубу с трещиной, к которому всё время тянешь язык, хотя знаешь, что не стоит. Или к медиатору, лежащему теперь в чужом кармане, где ему и место. Или, скажем, к разговору, которого не было, но который она успела переиграть в голове раз двадцать — с разными интонациями, финалами и даже сменой ролей. Она хмыкнула, слегка качнув головой, как будто стряхивая с себя эти обрывки. Девушка сидела у окна, подперев щеку рукой, и лениво водила пальцем по строкам распечатанного материала, почти не различая слов. Всё это должно было быть повторением перед контрольной. Она ждала Кэсси, которая задерживалась на дополнительном по геометрии. Обещала прийти минут через двадцать, но с математикой никто не шутит — особенно, если учитель тот самый седой с лицом генерала и манерой говорить, будто раздаёт приказы на поле боя. Сначала Лили пыталась сосредоточиться — искренне. Сидела за первой партой у окна, держала карандаш наготове, даже изредка подчеркивала что-то в распечатке. География. Раздел про климатические пояса, пассаты, циклоны. Всё это казалось одновременно и бессмысленным, и подозрительно метафоричным. В голове крутились слова вроде тропическая депрессия — и Лили то ли внутренне усмехалась, то ли впадала в лёгкую апатию. В аудитории было пусто. Кто-то доучивался в другой части школы, кто-то уже ушёл. Воздух был сухой, пахло пылью, дешёвыми маркерами и чем-то металлическим — то ли батарейка в настенных часах раздулась, то ли старая техника на складе начала дышать на ладан. Всё вместе напоминало о затянувшихся вечерах в ожидании чего-то. Или кого-то. Она время от времени отрывая взгляд от листа, чтобы посмотреть в окно. Там ничего не происходило — солнце клонилось к горизонту, свет ложился в длинные косые полосы. От них в аудитории становилось теплее. Карандаш вертелся в пальцах. Она перечитывала абзац про тропические ливни, думая, каково это — попасть в такой дождь. Один из тех, которые идут стеной и оставляют за собой лёгкое ощущение очищения или катастрофы. Почему-то это тоже казалось подходящей метафорой. За дверью послышались шаги, и Лили автоматически выпрямилась. На секунду подумала, что это Кэсси — наконец. Но вместо неё в проходе возник Эдди. Чёртов Мансон. Парень был в порванной джинсовке, с разлохмаченными волосами, чуть смятый, как будто только что вылез из какой-то тени. В руках у него был потрёпанный блокнот и ручка. Он замер, будто случайно оказался здесь. Лили опустила листы, внутренне напряглась, но на лице сохраняла нейтралитет. Эдди сделал пару шагов внутрь, неловко почесал затылок, и сказал негромко, почти не глядя на неё: — Дядя сказал, ты приходила вчера, — выдал он, чуть помедлив, словно опасался собственных слов. Лили убрала с лица волосы, бросила карандаш на стол и чуть пожала плечами: — Да. Тебя не было. — Наверное, к лучшему, — он выдавил короткий смешок, и взгляд его на мгновение метнулся к ней, но тут же соскользнул в сторону. — Я бы, наверное, язык проглотил. Она не знала, как на это реагировать. Не то чтобы было больно — нет. Просто… странно. Будто они снова стали незнакомцами, как в самом начале. Только теперь между ними был не пустой лист, а каракули. В голове — крошечный спор: стоило ли вообще приходить тогда? Стоит ли сейчас что-то говорить? Эдди, кажется, чувствовал себя так же. Он оперся плечом о косяк и кивнул на разбросанные бумаги. — Повторяешь? — Ага. Делаю вид. — Она хмыкнула. — География. Тропики, циклоны, всё такое… очень полезно в Хоукинсе. — Ну да, вдруг однажды унесёт ураганом на Гавайи. Нужно же быть готовым, — пробормотал он. Лили скосила на него взгляд. Тон был мягкий, почти шутливый, но никакой улыбки не последовало. Она не стала улыбаться тоже. В какой-то другой жизни — да, может, рассмеялась бы. Но сейчас… Она только кивнула и снова посмотрела на листок, хотя ни одно слово на нём больше не имело значения. Эдди, выдержав короткую паузу, неуверенно подошёл ближе. Его шаги прозвучали глухо по линолеуму, и Лили краем глаза заметила, как он слегка сжал пальцы — будто собирался с мыслями. — Спасибо, — сказал он наконец, не слишком громко. — За медиатор. Она подняла взгляд, не двигаясь. — Он мне правда важен. — Он кивнул, словно подтверждая самому себе сказанное, и опустил глаза на стол. Лили снова коротко кивнула. Она не знала, как реагировать — хотелось что-то ответить, но внутри мешалась всякая ерунда: от обиды до непрошеной теплоты. Эдди на секунду задержал дыхание, а потом добавил, чуть тише, почти на грани: — И ещё… важно то, что ты решила вернуть его лично. Не знаю, — он чуть повёл плечами, будто признавался в чём-то слишком странном даже для себя, — не ожидал, что ты придешь ко мне домой. Последнее слово прозвучало почти неуверенно. Мансон тут же отвёл взгляд, будто пожалел об искренности. Лили почувствовала, как по щекам прошёл лёгкий жар — не совсем смущение, не совсем раздражение. Просто всё это было… слишком. Не в плане масштаба, а в деталях. В том, как он стоял напротив неё. В том, что они вообще говорили — вот так, спокойно. Как будто ничего не случилось. Они столкнулись взглядами. На какую-то бесконечно долгую долю секунды Лили не видела ничего, кроме этих тёмных, насыщенно-карих глаз — цвета глубокой, почти горькой шоколадной глазури, такой, что на языке остается послевкусие. Его взгляд не был пронзительным — скорее, настороженным. Чуть опущенные ресницы, будто он не решался удерживать зрительный контакт слишком долго. Эдди едва заметно покусывал внутреннюю сторону щеки — привычка, выдавшая в нём тот самый нервный комок, который он всеми силами старался замаскировать. Это движение было почти невидимым, но для Лили — каким-то до боли личным. Как будто ей на секунду позволили заглянуть за кулисы, туда, где ни масок, ни бравады, ни нарочитого равнодушия. У неё внутри всё сжалось и тут же перевернулось. Ни с того ни с сего — словно внутренности совершили кульбит, как в замедленной съёмке. Это было глупо. И неправильно. И, пожалуй, даже раздражающе — потому что, чёрт побери, она не должна была чувствовать ничего из того, что чувствовала тогда, чувствует сейчас, и чувствует вообще каждый гребанный раз, когда Эдди Мансон входит в её поле зрения. Её голос застрял в горле, и даже если бы она захотела что-то сказать, вряд ли бы смогла. — Лили, — сказал он, почти выдохнул её имя, потёр себя по предплечью ладонью, словно пытаясь согнать напряжение из тела. Глаза его скользнули в сторону, контакт оборвался, как нитка, резко порванная посередине. И всё же в этом голосе что-то дрогнуло, затеплилось, будто он звал не только её, а и какой-то хрупкий, ускользающий смысл между строк. Лили одёрнула себя. Почувствовала, как напряглась спина, как подбородок вздёрнулся чуть выше, чем нужно, как внутри заскрипел тормоз — будто в ней самой что-то попыталось убежать. Она стиснула пальцы на учебнике, забытом на коленях, и отозвалась не сразу. А он, как будто собравшись, продолжил: — В тот раз… — Эдди запнулся, облизнул губы. — Я… не знаю, чего ты ждала. Но, определенно, не того, что в итоге произошло.  Лили будто бы на секунду окаменела. Его голос звучал почти спокойно, но между словами пряталось напряжение. Внутри неё что-то резко сжалось — и так же быстро начало строить баррикады. Сердце заколотилось, но в голове сработал автоматизм: отгородиться, не дать себе снова поверить. Вот оно. Сейчас скажет, что это ничего не значило. Что всё было ошибкой. Что он не хотел, чтобы она поняла это вот так. Что он не готов. Не может. Не видит её в своей жизни. Всё, что угодно, только не то, чего она хотела услышать. Она вспоминала: как на секунду задержала дыхание, прежде чем наклониться ближе. Как он сначала даже не отстранился, просто замер. Как пальцы его чуть дрогнули. А потом — отторжение. Немного растерянное, но всё равно холодное. Неловкость. Шаг назад. Тишина, глухая и тяжелая, словно при падении стекла. Это было действительно не то, чего она хотела. Не то, на что надеялась. Абсолютно. Она уже проигрывала это в голове. Ещё тогда, в ту самую ночь. Ещё тогда, когда шла по тёмной улице, чувствуя на губах вкус табака. Всё это время она думала — что если? — и теперь, когда это “если” снова стояло перед ней, она почувствовала почти физическую боль от того, что наконец услышит финальную точку. — Забудь, — сказала она, пытаясь сбить тревогу, вернуться к безмятежности. Обрубить его попытки оправдаться. Кэрролл попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Пальцы сжались в кулак на коленях. Хотелось вернуться к географии, к тропикам, к циклональным фронтам — ко всему, что не имело к нему отношения. Хотелось обратно в свою крепость. Он резко повернул голову в её сторону. — Нет, — сказал он, неожиданно твёрдо. — Я отстранился не потому, что не хотел. Она замерла.  Сердце дернулось, сжалось и повисло где-то между рёбрами. Мир будто пошёл чуть быстрее — не настолько, чтобы всё замелькало перед глазами, но ровно настолько, чтобы стало тяжело соображать, тяжело дышать, тяжело быть здесь, в этом моменте. Её взгляд снова почти машинально встретился с его. Резко, остро, как будто бы это была ошибка, но уже поздно было отводить глаза. Взгляд Эдди обжигал. Он не выглядел защищённым или уверенным. Наоборот — внутри этих тёмных, глаз было столько несказанного, что от этого хотелось отвернуться, спрятаться, сбежать. Он поджал губы, а затем отвёл глаза. А Лили не пошевелилась. Она будто бы стала частью мебели — неподвижной, застывшей и лишённой воли. В голове поднялся шум, словно волна прокатилась и оставила после себя абсолютную пустоту. Все выстроенные за последние дни защитные конструкции, все тщательно приготовленные фразы и объяснения рухнули в одну секунду, оставив её с голыми нервами и одним-единственным, колющим вопросом: — О чём ты?… — прошептала она, и голос её был будто чужим. Он дрогнул на последнем слоге, и дрожь эта, крохотная, отразилась эхом внутри неё. В груди стало тесно, слишком тесно. В горле — ком. Она чувствовала, как напряглись плечи, как пальцы незаметно вцепились в край стола. Она почти слышала, как хрустит внутри — ожидание, волнение, паника. И больше всего — страх. Эдди, заметив её растерянность, погладил шею, потер лицо и взглянул на неё, будто пытаясь найти смелость для продолжения. — Я не ожидал этого, — наконец выговорил он, его голос был низким, словно он пытался собрать все свои слова в одну точку. — Я думал, что мы… что между нами совсем другое. Не думал, что ты вообще могла бы захотеть этого. Со мной. Ты при каждой нашей встрече так отчетливо проводила свои границы, Лили. Это сбило меня с толку.  Лили замерла, ощущая, как его эта откровенность просачивается сквозь нее. В голове всё крутилось. Эдди продолжал, не замечая, как её взгляд становился всё более затуманенным. — Ты могла действовать на эмоциях, — сказал он, замолчав на мгновение, а потом быстро добавил. — Может, ты была пьяна? Или под наркотиками? Я не знаю. Или ты просто хотела отомстить бывшему? — на последнем у Мансона вырвался нервный смешок. Он пытался оправдать её действие, ему хотелось получить объяснение, узнать мотив. Лили же была ошарашена, она не слышала отрицательной реакции на то, что произошло, как она ожидала. Эдди не сказал, что ему не понравилось, не сказал, что он разочарован. Он не осуждал её, не отвергал — и в этом было что-то странное. — Ничего из этого, — сказала она тихо, почувствовав, как голос слегка дрогнул. — Я не была ни пьяна, ни под наркотиками и не хотела… мстить? Эдди прищурился, его взгляд становился ещё более настороженным, как будто пытаясь выудить правду из её слов. Он немного наклонил голову, задавая вопрос, который, кажется, для него был важным и непростым: — Лили Кэрролл, ты действительно хотела этого? — спросил он с лёгким недоумением. Всё внутри будто споткнулось. Воздух стал плотнее, тише, вязче. Сердце, кажется, пропустило пару ударов и теперь догоняло, бьясь с тревожной отрывистостью. Лили почувствовала, как напряглась спина, как сжались плечи. На секунду ей захотелось соврать. Уклониться. Сказать, что это случайность, что ничего не значило, что можно всё забыть и разойтись в разные стороны. Так было бы проще. Без риска. Без боли. Без объяснений, которые так страшно произносить вслух. Но это было бы ложью. И, что хуже — трусостью. Она устала бояться. Особенно с ним. Она глубоко вдохнула, нащупывая в себе остатки уверенности. Это был шаг за грань. Слишком честный, слишком обнажённый, слишком рискованный — но теперь уже не было дороги назад. — Да, — произнесла она, с почти пугающей для себя самой ясностью. Голос был тихим, но отчётливым, каждое слово — как выдох. — Я хотела этого. Молниеносное молчание, как гром среди ясного неба, взорвалось между ними, но Лили чувствовала, как её слова остаются висеть в воздухе, их тяжесть накрывает её, не позволяя отступить. Слова уже были сказаны. Обратно их не вернуть. Она призналась — и теперь всё. Карты на столе. Сердце все ещё било в груди слишком громко, слишком быстро, и казалось, что Эдди слышит каждый удар. Она старалась сохранять спокойствие, но внутри всё горело — не от стыда, нет — от уязвимости. От страха. От предвкушения. Он мог сейчас отвернуться. Посмеяться. Уйти. Но Лили поняла что не жалеет. Она больше не собиралась играть в прятки. Если сейчас всё разрушится — она хотя бы будет знать, что не сбежала на полпути. Мансон выдохнул — как будто до этого держал воздух в лёгких слишком долго, боясь пошевелиться. Его плечи слегка опустились, напряжение, сковывающее черты лица, растворилось, уступая место чему-то осторожному, почти неверящему. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Парта между ними казалась не просто предметом — как будто границей, чертой, последним барьером между тем, что было, и тем, что могло быть. Лили не двигалась. Сидела, глядя прямо перед собой, чувствуя, как внутри всё дрожит от тяжести момента. Она чувствовала, как участилось дыхание, но пыталась держать лицо спокойным. Почти получилось. Когда он подошёл вплотную, его руки вместе с блокнотом опустились на край парты, одна справа от её тетради, вторая — рядом с её локтем. Большие, сильные, с теми самыми кольцами, которые она однажды изучала взглядом слишком долго, слишком внимательно. Металл отливал серебром в рассеянном свете ламп, и ей вдруг стало мучительно знакомо всё: форма его пальцев, чуть покрасневшие костяшки, напряжение в запястьях. Он наклонился ближе. Над ней. Тень от его фигуры легла на страницы. Он был близко — так близко, что она почувствовала знакомый запах: что-то древесное, чуть мятное, с лёгкой горечью дешёвых сигарет. Этот запах поселился у неё в памяти, будто он когда-то дотронулся до неё им, оставил след. Лили подняла глаза. Его лицо было совсем рядом — снова. Она видела тонкую щетину на подбородке, царапины на шее, следы бессонных ночей под глазами. Это казалось почти нереальным. Она скучала по этому волосам, по этим глазам, по этой непосредственной, безбашенной, иногда невыносимой, но до одури живой искренности. Он смотрел на неё так, как будто хотел прочесть её мысли. Или хотел, чтобы она прочла его. — Ты сводишь меня с ума, — слегка нахмурившись, сказал он чуть тише, почти шёпотом, и это прозвучало не как упрёк, а как признание. У Лили по спине прошёл холодок. Она опустила взгляд — вниз, вновь на его руки, на кольца, на линии вен, проступающие под кожей. Странное тепло разлилось внутри. Она хотела дотронуться до него — просто положить ладонь поверх, просто убедиться, что он настоящий. — Почему ты мне это говоришь? — прошептала она, чувствуя, как дрожь переходит в пальцы. Эдди усмехнулся — грустно, как будто и сам не знал. Но в его взгляде читалась честность, какая-то разоружающая, простая и настоящая. — Потому что это не проходит. И я не могу… — он замолчал, как будто силы покинули его на мгновение. Но взгляд не отвёл. — Я не могу просто выкинуть тебя из головы, Лили. Белый шум — не в ушах, а где-то внутри. Всё остальное будто исчезло. Аудитория, парта, сквозняк под дверью, бумажки на полу — стерлось подчистую. Осталось только это признание, и оно будто пронзило её, как вспышка, как удар током — с той лишь разницей, что вместо боли она почувствовала опустошающую, невозможную растерянность. Лили поймала его взгляд, удивленная, с приоткрытым ртом — как будто вот-вот скажет что-то, но не находила ни одного подходящего слова. Щёки запылали, в груди сжалось. Её разум лихорадочно искал объяснение, отговорку, подвох — что угодно, что сделало бы происходящее менее реальным. Она прокручивала его фразу снова и снова: «не могу выкинуть тебя из головы», — и каждый раз смысл будто ускользал, не укладывался в привычную реальность, в то, что она себе нарисовала. Это ведь не могло быть правдой. Он же… Эдди опустил глаза, поджал губы и отвернулся на пару секунд. Будто сам испугался сказанного. — Я должен был сразу извиниться, — выдохнул он наконец, хрипло. — Тогда, после… этого. Я вёл себя как придурок. Как ребёнок. Это было не по-мужски. И не по-человечески. Прости. Лили встала. Не рывком, без резкости — просто медленно поднялась, все ещё глядя на него снизу вверх, как будто ей нужно было ровно встать на одну линию с этим признанием. Она даже не сразу заметила, что дрожит — чуть-чуть, едва заметно, но дрожит. Мансон выпрямился вслед за ней. — Тебе не стоит извиняться за это, — сказала она.  Они стояли друг напротив друга. Близко. Воздух между ними был плотным. И как в грозу в нём щёлкало напряжение. — Эдди, это я… — начала девушка. Он смотрел на неё с таким выражением, будто каждое её слово что-то в нём перестраивало. А потом, не дожидаясь продолжения, шагнул ближе. Её сердце забилось ещё громче — так, что стало больно. И взял её руку. Просто взял. Его пальцы сомкнулись на её ладони. Кожей в кожу. Пальцы крепкие, ладонь тёплая, почти горячая, широкая. Он держал её так, будто боялся отпустить, но при этом не сжимал — просто был рядом. Просто держал. Лили едва дышала. Она смотрела, как их руки соединились — её пальцы утонули в его, и это было слишком. Эдди свободной рукой осторожно коснулся её щеки. Очень медленно. Его ладонь скользнула по коже, как вопрос, как просьба — можно ли? Он не давил, не тянул, не спешил. Просто был рядом. Его пальцы были чуть шершавыми, с прохладными кольцами, которое едва касалось её скулы. Тысячи мыслей. Они роились в её голове, как пчёлы в улей — шумно, навязчиво, сбивая дыхание. Что всё это значит? Почему он вдруг так близко? Почему держит её руку, почему его ладонь на её щеке? Она смотрела ему в глаза и не могла ничего понять. Всё было слишком резко, слишком остро. Невозможно. Он смотрел на неё, и она не могла отвести взгляд. Ничего здесь не поддавалось логике — всё было только ощущением, напряжённой дрожью под кожей. Неужели это и есть то, о чём она думала всё это время? Неужели он… тоже? Лили не могла поверить. Её сердце било так, будто внутри оно было не одно, а два… или тридцать два? В любом случае, все не справлялись. Эдди чуть наклонился. Совсем немного. Её дыхание прервалось. — Думаю, нам следует повторить, как считаешь, Кэрролл? — прошептал он, и в голосе была та хриплая, почти лукавая нежность, от которой у Лили по спине пробежали мурашки. Её глаза вспыхнули. Она не двинулась, не произнесла ни слова, но её лицо мгновенно выдало всё. Губы дрогнули, в глазах заискрилось, внутри неё загорелся костёр. И Эдди это увидел. Он тепло улыбнулся — немного смущённо, по-мальчишески, но с тем самым светом в глазах, которого ей так не хватало. Отпустив её руку, он медленно, с почти трепетной осторожностью, обхватил её лицо обеими ладонями. Его большие пальцы коснулись её висков, ладони — щёк. Она чувствовала тепло его кожи, ощущала, как лёгкая дрожь передаётся от него к ней. У него были тёплые руки, человеческие, живые, и от одного их прикосновения всё внутри сжималось и таяло одновременно. Эдди наклонился ближе, настолько, что их дыхания перемешались. Она чувствовала, как кончиком носа он чуть-чуть задел её щёку, а потом их губы почти соприкоснулись. Сначала — лишь призрачное касание. Его верхняя губа скользнула по её нижней, будто он прислушивался, уловит ли отклик. Этот первый момент был таким медленным, что у Лили захватило дух. Его губы были мягкими, чуть влажными, тёплыми, и она поняла, насколько скучала по этому ощущению — прикосновению, которое ни с чем не спутать. Он замер, давая ей выбор, но Лили уже давно его сделала. Более того — она невольно приподнялась навстречу. Тогда Эдди медленно, с намерением, прижался к её губам, и поцелуй стал полноценным. Его нижняя губа сомкнулась с её верхней, тёплая, податливая, чуть приоткрытая. Она ответила, осторожно, будто вкус пробовала — и в этот момент всё вокруг исчезло. Одна его рука всё ещё удерживала её лицо, а вторая скользнула к её затылку, запуталась в волосах, сжалась мягко, но уверенно. Она чувствовала, как его пальцы перебирают пряди, как будто он хотел запомнить их на ощупь. Её ладони поднялись, нашли его грудь, сжали ткань футболки. Она ощущала, как под её пальцами напряглись мышцы, как билось его сердце. Всё это — дыхание, касания, поцелуй — стало единственной реальностью. Как будто мир сузился до нескольких миллиметров между их лицами, до тепла его кожи, до звука, с которым её губы отпускали его губы, чтобы снова к ним вернуться. Поцелуй углублялся, набирал вес, как приливная волна — всё смело, всё затапливая. С каждым движением Эдди целовал так, будто хотел стереть время между тем моментом, когда они потеряли друг друга, и этим — когда снова нашли. Лили не успела понять, когда пальцы его второй руки соскользнули с её щеки, обвили её талию и прижали ближе. Настолько близко, что она чувствовала каждую неровность его дыхания. Его ладонь сжалась сильнее, и это движение — крепкое, жадное — было как признание. Он не собирался отступать. Не в этот раз. Она ощущала, как губы Мансона на мгновение чуть приоткрылись, как тёплое дыхание скользнуло по её коже, и только тогда он вновь коснулся её рта — влажно, глубже. Его язык осторожно, почти медитативно прошёлся по её губе, как будто спрашивал разрешения, и Лили не дрогнула — она впустила его. Тело его нависало, доминируя — но не подавляя. В этом было нечто иное: тяга, накопившееся напряжение, желание раствориться в ней. Его поцелуи стали короче, рванее. Между ними было всё меньше воздуха, всё меньше границ. Лили чувствовала, как его пальцы скользнули по её спине, как обожгли её через тонкую ткань. Эдди не отрывался от её губ, пока дыхания хватало. Он сделал шаг вперёд, заставляя Лили отступить, и она почувствовала, как ногами упёрлась в край парты. Деревяшка врезалась в бедра, но это почти не чувствовалось: он был слишком близко, слишком горячо дышал ей в губы, целовал её с тем отчаянным желанием. Одним движением, плавно, но уверенно, Эдди взял её за талию и усадил на стол. Его ладони скользнули по её бокам, не теряя контакта, как будто он боялся, что она исчезнет, если отпустит. Он навис над ней, встал между её ног, и она почувствовала — он дрожал. Совсем чуть-чуть, едва уловимо. Их губы будто искали друг друга заново, распаляя. Его тело двигалось вперёд, руки крепче обвивали её, ладонь снова легла на её щеку, вторая — прижалась к пояснице. Она чувствовала его везде: в дыхании, в её коже, в её дрожащих пальцах, зарывшихся в ворот его джинсовки. Когда воздух закончился, они отстранились почти одновременно — тяжело дыша, перегретые, раскрасневшиеся. На секунду Лили даже зажмурилась, как от сильного света, а когда открыла глаза — увидела его настороженный взгляд. В нём был вопрос. Тихий, тревожный. — Я… — Эдди провёл рукой по волосам, запыхавшийся, — Я что-то сделал не так? Он не улыбался. Он смотрел на неё, чуть нахмурившись, и она поняла — он действительно волновался. Он волновался о ней. О её чувстве, о том, как она восприняла всё это. Лили моргнула. Осознала, что до сих пор держит его за ворот. Что её ноги обвивают его бёдра. Что губы у неё опухли, а дыхание никак не могло успокоиться. И тем не менее, она улыбнулась. — Нет, — выдохнула, глядя прямо на него. — Всё… всё прекрасно. Лили не отводила взгляда, даже если он и был слегка потерянный — будто она всё ещё пыталась убедиться, что всё это на самом деле происходит. Несколько секунд они просто разглядывали друг друга. Молча. Медленно. И вдруг уголок его губ дрогнул. Совсем едва, почти незаметно — как если бы он пытался сдержаться, но внутри уже нарастал смех. Или радость. Или облегчение. Что-то очень простое, человеческое. Он улыбнулся. Медленно. Легко. По-настоящему. Как кот, которому наконец позволили залезть туда, куда обычно нельзя. Самодовольно, но мягко. С намёком на шалость. И Лили, глядя на эту внезапную перемену, не выдержала — губы тоже дрогнули в ответ. Она улыбнулась вместе с ним. Немного глупо. Немного смущённо. И это было странно — так странно, что хотелось засмеяться. Но не от неловкости, а от того самого ощущения, которое бывает, когда стоишь на краю чего-то важного, и тебе чуть-чуть страшно, но ещё больше — хорошо. Тепло. И вдруг из прохода, будто сквозь тонкую ткань забвения, врывается звук. Протяжный, почти театральный. Что-то между удивлением и сдавленным смехом, будто кто-то не верит в увиденное, но и не может сдержаться. — Мой Бог… Лили и Эдди, как по команде, резко отпрянули друг от друга — будто кто-то ударил по кнопке «стоп». Воздух между ними всё ещё пульсировал от близости, от дыхания, от поцелуя, который закончился слишком внезапно. Лили в панике выпрямилась, с трудом найдя равновесие, а Эдди отступил на шаг, проводя ладонью по лицу, будто собираясь с мыслями. Оба синхронно повернулись в сторону прохода — и там, в дверном проёме, застыла их свидетельница. Кэсси стояла с папкой в руках, глаза расширены до предела, брови взлетели почти к линии волос, а челюсть слегка отвисла — классический портрет человека, совершенно не подготовленного к увиденному. Видно было, что она стоит там не секунду и не две. И в какой-то момент просто не выдержала. Мгновение длилось вечно. А потом реальность, абсурдность ситуации, смущение и абсолютно нелепое выражение лица Кэсси наложились друг на друга так плотно, что внутри Лили что-то оборвалось — и тут же взорвалось смехом. Сначала тихим, захлёбывающимся, а потом всё громче, свободнее. Она чуть склонилась вперёд, прижимая ладонь к губам, не в силах остановиться. Эдди криво усмехнулся, опустил голову и закатил глаза — не в раздражении, а с какой-то безнадежной, теплой покорностью происходящему. В этом было что-то умиротворяющее — в нелепости момента, в смешной, абсолютно живой неидеальности, и в том лёгком смехе, что наконец прорвался сквозь напряжение. Как будто всё, что было накоплено за последние недели, вдруг разрешилось.  В какой-то момент Кэсси резко развернулась и посмотрела на Лили. Глубоко, пристально, как будто хотела вытянуть из неё все ответы одним только взглядом. И прежде чем Лили успела что-либо сказать или хотя бы намекнуть на оправдание, Кэсси перевела взгляд на Эдди — резко, строго, с каким-то особенным напряжением, будто между ними существовал невидимый договор, который он внезапно нарушил. Эдди даже ссутулился, будто физически почувствовал это давление, и застыл, не двигаясь. Лили чуть склонила голову, еле заметно приподняв бровь — ей было и смешно, и тепло одновременно. В этом была своя прелесть. Сцена, в которой всё вроде бы шло не по сценарию, но в то же время — именно так, как и должно было. Но потом девушка выдохнула, в её лице что-то сменилось. Не разочарование. Не обида. Скорее, понимание. Лили почувствовала этот сдвиг — он отразился в том, как мягче стали плечи Кэсси, как исчезла напряжённая складка у губ. Да, она могла бы начать спрашивать, предъявлять, говорить что-то вроде: «Почему ты мне ничего не рассказывала?» — но сама же, кажется, всё поняла. Просто потому что и Лили, и Эдди пока не знали, что именно между ними происходит.  Потому что объяснять кому-то то, в чём ты сам только начал разбираться, — это как рассказывать чужой сон: бессмысленно и странно.

***

Всё вокруг медленно расцветало: воздух был прозрачный, тёплый, солнце не жгло, а ласкало, а ветер лишь слегка касался кожи, будто проверяя — не рано ли ещё. Лили, шла по школьной парковке и думала о самом простом: расписание на завтра, что взять с собой на уроки, что приготовить на ужин. Мысли крутились в голове, лениво перетекая одна в другую, пока не увидела знакомый силуэт.  Эдди Мансон стоял у своей машины, облокотившись о капот, словно принадлежал этому моменту так же естественно, как цветущие деревья за его спиной. Куртка валялась где-то сбоку, а сам Эдди был в одной только чёрной футболке, которая обтягивала плечи и слегка тянулась на спине, когда он наклонялся, проверяя что-то под капотом, казался при этом непривычно спокойным, но сосредоточенным, с поджатыми губами и взъерошенными от ветра волосами. Мир вокруг как будто сжался, оставив в кадре только его. Лили невольно замерла. Почувствовала, как внутри всё поднимается — тихо, медленно, но очень отчётливо. Окрылённость? Да. Бабочки? Безусловно. Но, если быть честной, после всего, что случилось накануне, она попросту не знала, как себя с ним вести. Не проговорено было ничего. Ни слов, ни обещаний. Только вкус, запавший в память, и взгляд, от которого тогда всё внутри перевернулось. Она остановилась в нескольких шагах. Сердце билось быстро и неровно, и ей вдруг стало жарко — не от солнца. Лили выдохнула, почти незаметно. И всё же не позволив себе пройти мимо, направилась прямиком в сторону парня. — Что, сдаёт позиции? — сказала она, и голос прозвучал чуть звонче, чем ей хотелось. Эдди вскинул взгляд, словно вынырнул из подкапотного транса. Увидел её — и в следующую секунду уголки его губ дрогнули, лениво скользнули вверх. Он отложил ключ, выпрямился, вытирая руки о тряпку. В его лице было что-то простое и ясное, что тут же сняло с неё половину тревоги. Ни тени неловкости. Ни попытки отступить. Только он. Простой. Настоящий. Здесь. — Нет, — отозвался он, слегка приподняв бровь. — Просто решила покапризничать. Лили хмыкнула, глядя на машину, и тут же поймала себя на том, что улыбается. Всё происходящее чувствовалось немного странно — как будто они стояли на пороге чего-то важного, не называя это словами. Будто сама атмосфера выжидает, что они скажут или сделают. Они оба замолчали. Лёгкий ветерок теребил её волосы. Она опустила взгляд на землю, стараясь скрыть свою неуверенность, а потом снова подняла глаза. И встретилась с его взглядом — тёмным, глубоким, спокойным. Эдди смотрел на неё как-то по-особенному, без фальши и показной отстранённости. Лили чувствовала, как её сердце чуть быстрее застучало. — Привет, — произнёс он тихо, будто это было не просто приветствие, а нечто более значительное. Лили замерла на мгновение, и что-то внутри неё слегка растаяло, как лёд, попавший в горячую воду. Не было никакого страха, как иногда бывает в таких моментах. Только нежная, лёгкая неловкость — совсем не тяжёлая, а скорее трогательная. — Привет, — ответила она, немного смущённо, но с такой же искренностью в голосе. Эдди чуть склонил голову набок, как будто прислушиваясь к тишине между ними, а потом, не спеша, улыбнулся. Та самая, ни с чем не сравнимая улыбка — немного ленивая, немного хитрая, с прищуром в глазах, как у человека, у которого за пазухой есть целый мешок проказ, но сейчас он выбрал только одну. Он бросил взгляд на неё через плечо — короткий, но выразительный, почти дразнящий, как будто заранее знал, какой будет её ответ. Потом медленно, с подчеркнутой небрежностью, кивнул в сторону водительской двери: — Хочешь прокатиться? — произнёс он тоном, в котором играла едва уловимая насмешка, но под ней — нечто почти домашнее. — Обещаю, не больше одной почти смертельной ситуации на поворот. Лили фыркнула. Не громко, не язвительно — скорее, как человек, который вовсе не удивлён, но делает вид, что должен подумать. Она скрестила руки на груди, покачала головой и посмотрела на него с притворным сомнением, будто собиралась всерьёз оценивать уровень риска. — Великолепная реклама, — бросила она, с лёгкой полуулыбкой. — Заманчиво, не поспоришь. На миг между ними снова повисла пауза — но уже с другим вкусом. Теплее, легче, с оттенком нетерпения. Эдди, не дожидаясь формального согласия, прошёл мимо и, чуть наигранно церемонно, распахнул перед ней пассажирскую дверь. Глянул на неё с тем самым хитрым взглядом, в котором пряталось: «Ну давай, не ломайся». Лили закатила глаза, но уголки её губ дрогнули, не выдержав. И без лишних слов, не теряя ни секунды, она заскочила внутрь. Словно знала, что в этот момент только и нужно было — позволить всему случиться.