Пока ты не знал, что я люблю

Цвия проснулась, лёжа на своей койке второго яруса. Будто что-то оборвалось внутри — она вдруг поняла: запах Ульвара исчез. Повернув тяжёлую голову, взглянула вниз — напротив, где обычно спал он, было пусто. Его матрас молчал. Никакого дыхания. Никакого тёплого присутствия. Где он? Почему ушел?.. Колючая грусть кольнула в груди, как холодный нож между рёбер. Почесав глаза, она приподнялась, хрупкой спиной улавливая прохладу барака, а ступни коснулись холодного деревянного пола. Сколько сейчас времени? Скоро ведь начнёт светлеть… Сон уже ушёл. Вместо него — странное чувство тревоги. Без его присутствия Цвия не могла спокойно спать. Она сонно потянулась, зевнула, подошла к окну. Прищурилась — за стеклом синий пейзаж, тёмный силуэт. Родной. Листва качалась, как дыхание ночи. Она повернулась к двери. Почему он не видит свой сон? Что тревожит моё любимое сердце?.. Накинув сапоги, ещё не до конца высохшие после недавней бойни с нёкки, она вышла из барака. О чём-то тёплом даже не подумала. Она всегда забывала о себе, если речь шла о нём. Может, надеялась — он снова накинет на её плечи свою шкуру, и она утонет в его запахе: стали, безопасности, чего-то почти домашнего. Спускаясь по ступенькам, она заметила его — он сидел на деревянной скамейке у столика. Спокойный. Важный. С прямой спиной и ровным дыханием. Его красивые серые глаза были прикрыты, а лицо — освещено луной. Губы расслаблены. Уснул? Просто так, сидя? Или он напитывается лунным светом? Ветер щекотал траву. Ночь дышала. Цвие не хотелось нарушать эту гармонию своим присутствием. Тихо, как волчонок, она подкралась. В её глазах — его сильные руки, опущенные на колени. Жилы, набухшие от тренировок, были ей знакомы до боли. Эти вены… в них жила целая вселенная. Он был Марс с сердцем Сатурна. Воин. Стержень. Берсерк, скрывающий бурю под кожей. Сын холода и стали. Но внутри — кольца боли и нежности. Нежности, доступной, возможно, только ей одной. Цвия раньше не думала о планетах. О любви. О звёздах. Но сейчас — да. Сейчас она подошла ближе и осторожно провела пальцами по его волосам, отросшим до плеч. Хель… как же она его любила. С трепетом, будто боялась вспугнуть сон, она перебирала его пряди, тонкими пальцами вплетая в них маленькие косички. Они почти не держались, распадались от ветра, но в каждом завитке жила её любовь. Она касалась его плеч, мягко, по-родному. Гладила там, где начинался крепкий воин, но всё ещё оставался мужчина, любимый ею. Цвия смотрела на него с тем самым выражением, которое бывает только у тех, кто осмелился любить по-настоящему. И когда она нежно заправила прядь волос за его ухо — он резко, со сдавленным выдохом, схватил её за запястья. С закрытыми глазами. Всё тело натянулось, как струна. В груди грохотало. От её прикосновений внутри него будто разошлась трещина — тонкая, горячая, и по ней хлынуло желание, сдерживаемое слишком долго. Он чувствовал, как жар ударяет в пах, как всё внутри стискивается, напрягается, и кровь — тяжёлая, быстрая — приливает туда, где она не должна была. Он сидел, стиснув зубы, с закрытыми глазами, чтобы не показать, насколько сильно его сломало это простое движение — прядь за ухо, её пальцы, её запах. Он жадно вдыхал воздух, в котором пахло ею. Слишком родной, слишком близкой. Каждая секунда её молчаливой нежности поджигала его изнутри. Он больше не мог. Сжимая её запястья, он будто умолял её не двигаться. Не исчезать. Не лишать его этого. Хоть ещё немного — ещё миг — остаться в этом тихом аду наслаждения. Цвия вздрогнула, испугавшись его резкого пробуждения. Но не отстранилась. Осталась на месте, как будто её вросло в этот момент. Вторая рука всё так же лежала на его плече — холодная, живая, дрожащая. Мир застыл. Сердце колотилось, как загнанный зверь, от химической, почти болезненной близости. Даже трава будто перестала дышать. А ветер исчез, как по команде. Никого в этом мире больше не было. Только они. Двое. В этом хрупком коконе между ночью и чем-то большим. Ульвар с румянцем на щеке — то ли от жара, то ли от смущения, сдерживаемого глубоко — чуть наклонил голову и прижался носом к её руке. Как волчонок, нашедший запах своей стаи. Как будто он хотел раствориться в этом прикосновении, а не просто почувствовать кожу. Он медленно, почти с благоговением, потерся о неё щекой. И замер. — Ульвар? — прошептала Цвия. Голос её был едва слышен, дыхание сбивалось, как в лихорадке. Он не ответил. Просто медленно провёл шершавыми пальцами по её запястью — туда, где кожа самая тонкая. Там, где она трепетала, словно струна. Он будто изучал её. Не просто касался — запоминал. Потом коснулся губами. Осторожно, медленно, нежнее, чем дуновение воздуха. Поцеловал. Цвия перестала дышать. Она вообще умела дышать до этого момента? Плечи дрожали, внутри вспыхивало пламя. Не жаркое и необузданное, нет. А то самое, которое растёт изнутри — медленно, как пепел, как зола, как ожидание. Каждая клетка тела звенела. Как будто кожа отзывалась на каждое его движение. Ульвар всё ещё не открывал глаз. Его ладони медленно ослабили хватку, но не отпустили. Он всё ещё держал её, будто боялся: если отпустит — она исчезнет. Как всё хорошее, что когда-либо было в его жизни. Затем он поднял голову. Словно тень, нависшая в душе, отступила. И в следующую секунду он открыл глаза. Серые. Глубокие. Тревожные. И в этих глазах всё ещё дрожало молчание, в котором жил вопрос, страх и желание — всё сразу. Он медленно поднялся со скамейки — прямо перед ней, почти не делая шагов. Они уже стояли близко. Слишком близко. Когда он выпрямился, его широкая спина заслонила луну, окутывая Цвию, как надёжный и тёплый дом, в котором можно было спрятаться от всего мира. Он чуть наклонился, и его лицо медленно, почти с благоговением, приблизилось к её. Так медленно, что воздух между ними будто сгустился. И ночь держала их в ладонях. Ветер больше не двигался. И даже трава внизу легла, будто природа сама присела, чтобы не мешать. И тогда он опустил голову и прикоснулся лбом к её лбу. Просто стоял так. С полузакрытыми глазами. С дыханием, которое спотыкалось, с телом, что держалось из последних сил, лишь бы не разорвать эту тишину. Он был её укрытием. Он был ночным небом, нависшим над ней. Но теперь между ними не было даже воздуха. Он чувствовал, как её грудь едва заметно приподнималась — в такт его дыханию. Как её губы дрожали так близко от его, что один неверный вздох мог бы коснуться их. И он хотел этого. До боли.