Под лунным светом Мидгарда

Он повёл её назад, пока её бёдра не уткнулись в край деревянного стола. Старый, шероховатый, он казался неуместным для такой близости — но только не сейчас. Сейчас — он стал точкой, в которой схлопнулся весь Иггдрасиль. Ульвар остановился, дыша часто. Его губы горели, кожа на лице была влажной от жара. Он смотрел на неё, напряжённый, почти болезненно красивый — с красными скулами, с тенью желания в глазах, которое уже невозможно было скрывать. Он поднял её — аккуратно, будто она из стекла. Посадил на край, чуть приподняв, чтобы притянуть ближе. Его пальцы дрожали. Пальцы берсерка — дрожали. Он провёл ладонями по её бокам, нащупывая ткань, и с неловкой, трепетной осторожностью начал снимать с неё рубаху. Материя прошлась по её коже, оставляя за собой мурашки, как от поцелуев ветра. Он оголял её медленно, с благоговейной тишиной внутри, будто развязывал дар, которого не заслуживал. Когда ткань упала с плеч — он не отстранился. Наклонился и губами коснулся ключицы, оставляя на ней тёплый след. Затем ниже — туда, где кожа дрожала от уязвимости. Его дыхание обжигало, а губы были жадными, но всё ещё сдержанными. Он провёл языком по её груди, чувствуя, как твердеют соски, как она выгибается под ним, как её дыхание перехватывает. И тогда он сжал её, мягко, но с внутренним надрывом — будто хотел впитать это ощущение навсегда. Цвия запрокинула голову, волосы рассыпались по столу. Она была тёплая, горящая, и в этот момент — только его. Она тянулась к нему, к его губам, и он снова накрыл её рот своим — глубоким, жадным, будто поцелуем он мог сказать больше, нежели словами. Её пальцы дрожали, когда они опустились к его брюкам. В нём всё напряглось. Он не двигался — смотрел в её глаза, дышал ею. Луна вышла из-за облаков и залила их холодным серебром, как свидетельница чего-то святого. Пальцы Цвии дрожали, касаясь его кожи, и он застонал, чувствуя, как она прикасается к его затвердевшему члену. Он резко втянул воздух сквозь зубы, глухо застонал и крепко сжал её запястье. — Подожди… — хрипло выдохнул он. Голос его дрожал, как тетива, натянутая до предела. Он смотрел на неё снизу вверх, будто в молитве. Его рука легла поверх её — не отталкивая, но прося остановиться. Он сдерживал себя из последних сил, как зверь, которому позволили прикоснуться к свету, но не дали на него права. Их лбы соприкоснулись. Он дышал её дыханием. Всё тело горело. Но он ждал. Потому что она была для него не только желанием — она была домом. И прежде чем войти в этот дом, он хотел быть достойным. Цвия кивнула. Почти незаметно. Её пальцы всё ещё лежали на его коже — тёплые, дрожащие. Он не отстранился, только вдохнул — резко, глубоко, сдержанно, — и снова прижался лбом к её лбу. — Я… — прошептала она, не зная, что сказать. Сердце стучало так сильно, что гул отдавался в ушах. — Я же… не сломаюсь, Ульвар. — Дело не в тебе, — выдохнул он, с полуулыбкой, за которой скрывалась буря. — А во мне. И тогда она снова коснулась его. На этот раз — смелее. Его тело вздрогнуло, когда её ладонь охватила его член. Он был горячим, тугим, живым — будто пульсировал прямо у неё в пальцах. Ульвар вцепился в край стола, как будто иначе бы рухнул. — Хель… — прошипел он сквозь зубы. — Ещё чуть-чуть — и я сгорю, как дурак. — Ты и так иногда как ишак, — хрипло выдохнула она, облизывая губы. — Так уж сгорай красиво. Он тихо рассмеялся — низко, надрывно, с той нежностью, что рождалась в нём только рядом с ней. Его пальцы снова легли на её талию, скользнули ниже — туда, где она была тёплая, влажная, пульсирующая. Он коснулся её осторожно, кончиками пальцев, будто боялся, что она исчезнет. — Ты такая мягкая… — прошептал он, скользя между её складками. — А я думал, ты из стали. — Скажешь ещё раз — укушу, — пробормотала она, и голос её сорвался. Когда он вошёл в неё — не резко, не дерзко, а почти с благоговейной неуверенностью — она выдохнула и обхватила его ногами. Её тело приняло его полностью, без остатка, как будто ждало этого веками. Не зря сегодня Цвия не накинула верхнюю одежду — он стал её накинутой шкурой.. Как в ту ночь, когда она дрожала от холода, и он, не сказав ни слова, просто укрыл её. Первое движение было осторожным. Второе — сдержанным. Третье — уже дрожало от напряжения. Цвия вцепилась в его спину, выгнулась навстречу, и каждый его толчок встречала шёпотом: — Уль…вар… А он двигался в ней — не чтобы взять. Чтобы отдать. Себя. До самого конца. Ночь вокруг замерла. Не стихла — замерла. Словно сама вселенная затаила дыхание, чтобы не помешать. Луна проливалась серебром на их сцепленные тела. Лес дышал где-то вдали. Был только он. И она. Её тепло. Его дыхание. Их боль, сплавленная в одно движение. И тогда, в последнем толчке — дрожащем, искреннем, почти благоговейном — он впился в её губы и прошептал: — Люблю… Тихо. Смущенно. Сломанно. Но по-настоящему. Она не ответила словами. Только провела пальцами по его шее и прижалась лбом к его лбу. — Хель… — выдохнула она. — Ну ты и ишак. Но губы её дрожали. И он понял всё. Она хотела усмехнуться. Ответить чем-то колким. Но пальцы дрогнули. Сердце споткнулось. Слёзы подступили к глазам — не из слабости, а от того, что давно не верила, что кто-то скажет это в тишине. Не требуя. Просто так. Снаружи тихо зашелестели листья. Будто даже они поняли — всё. Хватит. Мир может вернуться на место. И он вернулся.

***

Утро наступило быстро — будто и не было этой ночи. Солнце било в окно барака, снаружи уже гремели юные берсерки, протирая глаза и матерясь сквозь зевоту. Кто-то смеялся, кто-то спорил. Всё было, как всегда. Цвия поднялась, лениво натягивая рубаху, и встретилась взглядом с Ульваром. Он тоже встал. Они посмотрели друг на друга — чуть дольше, чем нужно. Мягко. Неловко. Тихо. И вдруг откуда-то снизу вылез Флок, зевая: — Я что-то пропустил, юные голубки? Оба дёрнулись. Ульвар тут же отвернулся, ярко покраснев. Цвия молча хлопнула Флока по плечу, будто отгоняя назойливую муху, и, не сказав ни слова, вышла наружу. — Ай, ну вот, — проворчал Флок, потирая плечо, но усмехнулся. Потом посмотрел на Ульвара, который всё ещё стоял, как вкопанный. И только хмыкнул: — Хель… наконец-то. Я уж думал, вы оба так и умрёте девственниками.