Часть 1

      Людские глупость, жадность, порочность становились причиной неприятностей куда чаще, чем потусторонние явления. Ванцзи со смирением принимал этот факт, не давая ему ни внешней, ни внутренней оценки. Он без обиняков указал главе поселка Лян Ю на несовместимые с логикой моменты его рассказа, добился достоверных объяснений, после чего отправился на место, доставлявшее хлопоты деревне, вместе с главой и там заставил его с поклонами выпросить у смятенного духа примирения. Раскаяния у напуганного крестьянина было явно меньше, чем страха, но в целом все завершилось хорошо, и слезы облегчения у невежды были искренними.       Отослав его вниз, в село, с добрыми новостями, Ванцзи остался наедине с обиженной душой. Небольшого разговора через Расспрос было достаточно, чтобы убедиться, что дух успокоился… а также вновь ничего не узнать о другой душе. О той душе, след которой затерялся, и о которой ныне освобожденный дух не смог ничего сказать, ни видев, ни слышав о нем за пределами мира живых.       В Лян Ю готовились к ханьши-цзе, традиции, признанной Императором и облеченной в его Указ, но не особо знакомой заклинателям. Ритуалы и верования людей для Ванцзи, как и всем совершенствующимся, были неинтересны, он лишь спросил, почему нельзя зажигать свечи, когда оказался в гостинице. Поминовение? В темноте?       Люди порой очень странные…       От ужина Ванцзи отказался, зато местный чай был хорош. Его собирали с диких деревьев, так рассказали крестьяне, на горе, что высилась над поселком. Ванцзи попросил у трактирщика посуду, растер листья и приготовил напиток так, как следовало при знакомстве с новым листом. Вкус был тонкий, чуть смолистый, с ароматом одновременно изысканным и строгим. Этому чаю не требовались цветочные бутоны, ему и сладости не пристало. Хозяин оставил гостя наедине с чаем, с тишиной и мыслями.       В родовом святилище стояли поминальные таблички с именами. С детства, в положенные дни, Ванцзи приходил вместе с братом и дядей, чтобы воскурить благовония и держать мысленный отчёт перед предками. В последние годы он был там очень редким гостем. Являлось ли это небрежением и непочтением к предкам, столь жестко предписываемым Правилами 10, 20 и 23? Ванцзи пренебрегал чужим суждением, а перед собой и предками он был искренен и верен — роду, клану, ордену.       Тот, чье имя не было написано ни на одной табличке, не взывал к его памяти — и не покидал ее. Ни дни поминовения, ни общие праздники, ни памятные даты не имели значения, в этом храме, в душе Ванцзи, всегда горели лампады.       Выпив чай, в сгустившейся темноте, он поднялся с пуфа, собираясь выйти, но неожиданно испытал острое отвращение к людям, к любым встречам, к голосам, взглядам, приветствиям и учтивости, — настолько сильное, что Ванцзи даже не подумал оценивать свои дальнейшие действия как пренебрежение семнадцатым правилом — «не действовать импульсивно». Он просто подошел к окну, поднял раму, перекинул ноги через подоконник и бесшумно, мотыльком на цветок, спрыгнул в траву.       Задний двор гостиницы воистину был воплощением притчи о лентяе и сокровище, но в серебряной лунной темноте он казался поэтичным. Роса уже выпала, сырость быстро пропитала подол одежды. Идея свалиться в траву была явно не лучшей, но пусть уж это будет трава, а не толпа. Несмотря на темноту, или по причине этого, деревня бурлила народом. Эхо голосов доносилось чуть приглушенно, жужжанием множества мух над павшей лошадью. Ванцзи понимал, что испытывает неподобающие чувства, далекие от надлежащих, так что он просто пересек дворик и встал на меч, чтобы покинуть деревню с ее праздниками-поминками.       На взлете за полу чаошэна зацепился колючками сухой сорняк, Ванцзи наклонился, обрывая стебель, его чувство равновесия на мече не страдало от подобных мелких движений, но неожиданно Ванцзи пошатнулся. Он понял, что держит в руках. Это было ослиное ухо. Растение с названием «ослиное ухо», цепкое и колючее, одно из немногих живучих настолько, чтобы суметь вырасти на Луанцзане.       Бичэнь взмыл в ледяной поток облаков, то застилавших небо, то вновь расступавшихся перед Луной, а Лань Ванцзи, вновь восстановив равновесие, продолжал сжимать в ладони колючий стебель с длинным, нелепой формы бурым листом. Эту траву крестьяне выдирали с корнями, едва только настигали у себя на полях, и потому ее непросто было увидеть где-то, кроме глухих мест. Жилистая, злая трава злых земель. «Но если умираешь с голоду, то съешь что угодно…»       Ванцзи потёр пальцами переносицу, наконец увидев, куда, повинуясь невысказанному желанию, чутко несёт его Бичэнь.       Буйетянь, некогда — безгранично помпезная резиденция Вэнь.       И Эмочжишэ, Язык Демона, скальный выступ над лавовой бездной, над ущельем у самого порога резиденции Вэнь Жоханя.       Спрыгнув с меча, Ванцзи бережно, словно касаясь руки друга, вложил Бичэнь в ножны. Могло ли быть, чтобы меч настолько понимал невысказанные душевные порывы хозяина, он не спрашивал ни его, ни себя. Но сейчас Лань Ванцзи снова шагал к самой кромке Эмочжишэ, к тому камню, что мог удержать их обоих — если бы один из них не хотел совершенно иного.       Вэй Ин…       — Где же ты? Вэй Ин, — очень тихо позвал он.       Без надежды. Без отчаяния. В пустоту пятнадцати лет, минувших капля за каплей сквозь его кровь.       Закрыв глаза, Лань Ванцзи вслушался в тишину.       Резкий звук, нарастая, словно ветер от птичьих крыл, ворвался в уши, голову немного сдавило, как при прыжке с высоты, — а затем мелодичный женский голос произнес:       — Одиннадцатый этаж.       Мелодичный… и чудовищно неживой.       Без раздумий Ванцзи выхватил меч, открывая глаза и оборачиваясь на звук демонического голоса.

***

      Удаляющийся свет, сжимающийся в точку далеко вверху, тошнотворное ощущение свободного падения в бездну, вкус крови… и всепоглощающее одиночество пополам с сожалением и горечью уже пройденной черты невозврата.       «Помоги мне!»       Белая точка где-то дальше, чем жизнь.       Свет, поглощаемый тьмой и прошлым.       «Помоги…»       Боль закольцована в сердце и столь же вездесуща, как та тьма, в которую падаешь.       «Помоги, Лань Чжань!..»       Сердце в груди ноет и бьется в припадке тахикардии о ребра, когда Вэй Ин резко выныривает из глубин очередного кошмара, врезаясь взглядом в стену напротив, словно на краш-тесте — голова взрывается болью, висок пронизывает нитью мигрени. Черт бы побрал эти сны. Сколько еще они будут в таких подробностях давить на мозг? Лет пятнадцать (или больше?) уже ведь, как начались — слишком реалистичные, слишком близкие, слишком не похожие на сны. Усянь потер ладонями лицо, перевел дух и встал с кушетки: никаких гор, никакой бездны, никаких ханьфу, мечей, шици и крови. Хотя, нет, кровь есть — на форменной одежде уже потемневшее до бурого пятно, оставшееся после последнего пациента, привезенного из приемника — надо бы переодеться, но смена уже близится к концу, осталось всего ничего, короткий сон в пятнадцать минут был просто необходим, иначе он бы просто не дополз до дома, а сейчас уже способен улыбаться, и, быть может, даже заскочит в любимое кафе по дороге с ночной смены.       Еще бы эту липкую паутину дурного сна убрать с кожи и мыслей.       Смену он сдавал с шутейками «за триста», как обычно подкалывая дежурную медсестру и в своей манере рассказывая о каждом пациенте, угодившем нынче в реанимацию. А затем быстрый душ, чистая одежда и пусть уставшая, но искренняя улыбка до ушей, когда уже шел к лифту. Наблюдая за отсчитывающим этажи циферблатом, Усянь посматривал в телефон, проверяя пропущенные сообщения от брата и сестры, — первый опять ворчал, что кое-кто совсем оборзел и не явится на субботний ужин и опять из-за работы, а шидзе просто желала хорошего отдыха после смены и настаивала на хорошем питании не из ближайшего бистро. Тихий звон, такой же спокойный до мертвечины голос электронной «лифтерши», сообщающей о номере этажа и…       — Хэй! Ты… — осекшись на полуслове, он вылупил глаза на меч — настоящий, судя по всему, мать его, меч! — в руке уже находившегося в кабине мужика в белом, поднял взгляд на его лицо и присвистнул, филигранно выведя первые ноты своего же рингтона на мобильном. Быстро оглянувшись, он понял, что никто из коллег пока не видел это чудо в белом и оружие, быстро пихнул придурка дальше в кабину и также поспешно нажал кнопку первого этажа — надо было как можно быстрее вывести его отсюда. О том, чтоб запереть дверь по ту сторону и вызвать охрану, он как-то не подумал, зато выставил руки вперед и с улыбкой, которая должна была быть без тени страха, — вообще-то, страшно было, отчасти, потому что клинок был явно остро заточен, — но искренней, кивнул на оружие. — Убери дубину, косплеер, а иначе через, — он глянул на циферблат с этажами, — семь секунд у тебя будут неприятности — внизу охраны полно.       Вообще-то там был лишь старенький охранник из бывших полицейских, но сейчас почему-то казалось, что этот парень просто… эээ… заблудился?       — Ты в больнице всегда мечом размахиваешь? — он поправил сумку на плече и выдохнул, потому что вроде бы убивать его не собирались. Значит, можно расслабить булки. — Пойдем, провожу тебя на выход, по ходу, ты заблудился.       Двери открылись с тихим предупреждением о цокольном этаже, Усянь вышел первым, махнул рукой девушкам на ресепшене, прощаясь через весь зал и желая спокойной смены, поклонился охраннику, уже недобро разглядывающему посетителя в весьма странной одежде, но Усянь дал понять ему, что тот с ним — взял мудажика-в-белом за запястье и настойчиво потянул за собой на улицу, когда автоматические двери расступились перед ними. И лишь отойдя на десяток метров от входа, вновь обернулся к примерно его роста дурню, но выглядевшему за счет высокой прически и «короны» на башке гораздо выше, вздохнул и спросил:       — Ну? Ты вообще кто? И зачем людей пугаешь железкой?

***

      Глаза. И рука, протянутая к нему.       Но в этих глазах не было той, неизбывной, отчаянной боли, а на руку не падали капли крови. Ванцзи не осознал всех деталей, он лишь смотрел в глаза, взгляд который был полон изумления и веселья.       «Вэй Ин… Вэй Ин?»       Потом: «Я тоже умер».       И захлестнувшее с головой бездумное, уносящее душу облегчение. Не страшно умереть, — страшно не увидеть его снова. Небеса или преисподняя, — да пусть! Здесь он снова улыбается, его глаза смеются, а не истекают болью.       Вэй Ин!       Так много было сразу, так бессмысленно много, что Ванцзи замер.       Он просто смотрел, не замечая ни одежды, ни освещения, ни звуков или фигур вокруг. Фигур, впрочем, не было, мелькали на грани видимого какие-то блики, должно быть, проносились по своим делам мелкие духи, все вверх и вверх. Женский голос называл цифры, именуя ярусы преисподней, — ощущения подсказывали, что они спускаются.       «Вэй Ин». Назвать самое имя, прошептать, вымолвить в мыслях — уже спасение, и слабость, вдруг охватившая все тело, исчезла сразу.       Охрана ада? Убрать Бичэнь? Возможно, да, — Ванцзи не понимал правил мира, в каком оказался, и машинально повиновался. Бичэнь с шелковым звоном ушел в ножны, а Ванцзи протянул руку к Вэй Ину, да в тот же момент и тот поднял руку. Ванцзи не умел смеяться вслух, но при этой одновременной попытке коснуться друг друга его охватило ликующее чувство.       Свет и звук стали возвращаться, Вэй Ин перестал фокусировать на себе весь свет Трёх Миров. Ванцзи сумел оторвать от него взгляд и чуть глянул вокруг. Ничего не понял, совсем ничего, только запечатлел в памяти, даже не пытаясь осознавать.       — Вэй Ин, — тихо и спокойно проговорил он. Сичэнь понял бы, что брат почти улыбается, расслабленно и без малейшего беспокойства. Взгляд внимательно, ничего не упуская, и быстро ощупал фигуру Вэй Ина, не одежду и не форму, — оценивая его энергетику. Вэй Ин был здоров, но очень слабо развит. — Ты совсем мало тренируешься.       Это было вполне поправимо, мысли Ванцзи уже выхватили из прежнего опыта то, что требовалось, чтобы ввести Вэй Ина в хорошую заклинательскую форму в самые краткие сроки. Зацепившись мыслями за план действий, что начал складываться в уме, он словно обрел твердую почву под ногами.       Впервые Ванцзи взглянул вокруг внимательно и оценивающе, а не просто ради запоминания.       Омерзительное место. Широкая прямая улица с безумным потоком ша ци. Очень мало деревьев, резкие линии и углы, жуткое место. И какие-то… повозки… настолько стремительные, что Ванцзи с трудом заставил взгляд изменить восприятие. Голова заболела, чего не случалось почти никогда. Ванцзи медленно выдохнул. Восстанавливаясь, он оглянулся на место, откуда они вышли. Еще один большой, мощный и странный дом, местами одетый в стекло, местами в камень.       — Больница? — переспросил он, вспомнив сказанное Вэй Ином. — Ты не болен.       И уж точно — не целитель. Вероятно, кому-то помогал сюда добраться. Как обычно, добрые дела, за которыми все время умудряется схлопотать неприятности!       Хорошо. Теперь Ванцзи рядом.       Неприятности так неприятности, — «суйбянь!»