Часть 1

I dream of rain

      Он смотрел на серый город за окном, вертя на пальце перстень. Единственное, что оставил себе на память о прошлой жизни. Небо заволокли тяжёлые тучи, обещая дождь.       Рамзес кожей чувствовал летний зной Саарда, жар тела женщины, которую всю ночь прижимал к своему боку. Огненные волосы, рассыпавшиеся по его груди. Белую руку, казавшуюся рядом с его почти мраморной. Запах её духов.       — О чём ты мечтаешь? — спросил он отчего-то задумчиво смотревшую в окно Фиву.       — Я мечтаю о дожде, мой принц, — ответила она, рассматривая рассветное небо, окрасившееся тем же цветом, каким на солнце отливали её волосы.       Рамзес улыбнулся.       — Кажется, я нашёл то твоё желание, которое не в моей власти исполнить.       — А ты? Чего хочешь ты сам? — Она посмотрела на него.       Он повёл плечом.       — Не имею ни малейшего понятия. У меня есть всё, что можно было купить за деньги. И всё это мне одинаково надоело.

I dream of gardens in the desert sand

      Он смотрел на алую розу, которую неугомонная Бетси пыталась вырастить на его окне с прошлой весны и видел совсем другой цветок.       — Это для тебя, — сказал Рамзес, принеся однажды Фиве розовый цветок с нежными, как её губы, лепестками.       Она поднесла розу к лицу, вдыхая её сладковатый аромат и улыбнулась.       — Я хотела бы, чтобы вся пустыня была усыпана ими.       — Цветы не растут в песке, — зачем-то возразил Рамзес.       — Я знаю, — просто ответила Фива.

I wake in pain

      Вот уже третье утро подряд он просыпался с давящей болью в груди, которую давно успел позабыть.       В прессе всё чаще стали появляться вещи, связанные с наследием его семьи. Бетси, сияя как новенькая монета, с восторгом показывала фотографии витрины музея. И от этих снимков кровь Пола стыла в жилах.       — Это всё с раскопок дворца эпохи регентства царицы Ярет при малолетнем пасынке. Вот, посмотри, какие красивые серьги. Моя бабушка говорит, такие носили молодые женщины. Наверное, это был кто-то из царевен.       Он смотрел на серьги. Они были изящными, золотыми, в форме лотосов. Он помнил их на сестре, несмотря на то, что тогда был ребенком. Тахат всегда было слишком много, она всегда была слишком яркой. Она умерла в восемнадцать, за месяц до свадьбы. Отец скорбел, но Пол сомневался, что скорбел он по дочери, а не по упущенной возможности укрепить связь с дальней веткой династии, которая давно замышляла заговор.       — А это, кажется, ожерелье прошлой царицы. История, правда, почему-то не сохранила её имени.       — И правда, странно, — сказал он, сглатывая с трудом.       Широкое ожерелье узех, собранное из чередующихся золотых бусин и пластин лазурита. От времени нити истлели, и бусины лежали аккуратной, безжизненной кучкой на бархате витрины.       Вообще-то, его мать никогда не была царицей. Лишь второй женой. Да, знатного рода, дочерью министра, но, в отличие от матери старших братьев и сестёр, никогда не носила корону. Царица умерла во время какой-то из эпидемий, забрав вслед за собой семь из девяти своих детей. Рамзес никогда не спрашивал о них у Тутмоса, хотя он точно их помнил.       А вот мать Рамзеса страдала от анемии. Возможно, причиной болезни стало то, что она так и не оправилась полностью от тяжёлых родов. Он знал, что до него у матери родилась девочка, которая не дожила до года. Он же достался ей, как говорили, легко.       Он помнил её запах — смесь мирры и мёда. И имя. Ситра.       — И вот это просто уникальная находка, — Бетси показала следующий снимок. — Колесница фараона.              Не огромная боевая, а лёгкая, изящная прогулочная колесница, облицованная тонкими пластинами золота с инкрустацией. Дерево почти истлело, но металл сохранил следы былого величия. Ось была цела. Какая ирония.       — А это, кажется, игрушки. Я читала, фараон женился в третий раз уже немолодым, и жена родила ему сына.       — Да, я о таком слышал, — подтвердил он, заставляя себя отвести взгляд от изображений.       Деревянные фигурки воинов с луками или крошечные колесницы. Его мать, молодая и красивая, впала в немилость и была забыта. А потом забыли и мальчика. Семья отгоревала положенное, но у всех уже была своя жизнь. Тутмос пару лет как женился на Ярет, Тахат отправилась к богам, Рамзес тоже уже считал себя слишком взрослым, чтобы обращать внимание на младшего брата. Хотя разница в возрасте у них была небольшая, всего года три.       Ранеб опредёленно родился в неподходящее время. И умер просто и обыденно для их мира — от кори.

I dream of love as time runs through my hand

      Рано или поздно он должен был признаться, что, смотря на Бетси, видит совершенно другую женщину. Да и едва ли Бетси, в её восемнадцать, можно было назвать женщиной. Впрочем, они с Фивой были не старше.        — Ты всё-таки с ней? — спросил брат с лёгким неодобрением, когда увидел Фиву танцующей на празднике. — Сколько женщин у тебя было? Я сбился со счёта после пятидесятой.       — Раза в четыре больше, — признался Рамзес, потирая шею.       Тутмос фыркнул. Неодобрительно. Рамзес знал: для брата с детства существовала только одна женщина, Ярет, все остальные были лишь сосудами для его детей.       — Ты хоть одну из них любил?       — Нет, — признался Рамзес. — А её — люблю. Я готов положить к её ногам всю свою жизнь. Только с ней она обретает смысл.       — Вот как… — Тутмос отпил вина из алебастровой чаши. — Не ожидал, что затея Ярет будет такой успешной.       — Ярет? — переспросил он.       — А ты ещё не догадался? Она нарочно взяла Фиву в свою свиту, чтобы ты ей увлекся и превратился в сносного принца, который хотя бы через раз исполняет свои обязанности.       — И… как она тебе? Фива.       — Внешность запоминается. Танцует неплохо. Тебя в узде держит. А что?       — Жениться хочу.       Тутмос подавился вином, и, откашлявшись, спросил:       — На дочери мелкого чиновника от младшей жены-иностранки? Отец тебе этого никогда не позволит.       — Наследник из нас двоих — ты. Это ты должен соответствовать требованиям короны, я могу позволить себе некоторые вольности.       — Ты, знаешь ли, и до того немало себе позволял. — Брат отпил ещё вина.       Рамзес посмотрел на всполохи огней в волосах Фивы.       — Будешь, как Ярет, говорить, что я позор династии?       — Не буду. Если перестанешь вести себя как таковой.       — Скажи, я в последние два месяца доставил хоть какие-то неудобства? Проспал хоть одну церемонию?       Тутмос помедлил, задумавшись.       — Знаешь, вынужден признать, что нет.