Часть 2

I dream of fire

      В такие дни, как сегодня, он всё чаще рисовал, чтобы забыться. Но из-под его руки упорно появлялось пляшущее пламя, в очертаниях которого ему мерещились огненно-рыжие волосы. Чьи-то.       — Почему ты рисуешь огонь, Пол? — однажды спросила Бетси, заглянув через его плечо в альбом.       — Не знаю, — ответил он полуправду, скрывая, что каждый раз мечтал в этом пламени увидеть что-то кроме волос. Отзываться на чужое имя он научился не сразу.       — Пол, — снова позвала она, и в её голосе ему всё чаще мерещились знакомые ноты. — А я красивая?       — Да. Одна из самых красивых женщин, которых я видел.       — А ты много их видел? — с сомнением поинтересовалась Бетси.       — Пару сотен точно, и при весьма пикантных обстоятельствах, — предпочёл отшутиться он. По крайней мере, его собеседница должна была счесть это шуткой.       — Пол, — укорила она, хмыкнув. — Ты невыносим, ты знаешь?       — Мне говорили. — Его губ коснулась улыбка.

These dreams are tied to a horse that will never tire

      За это время колесницы сменились мотоциклами, но он так и не смог отказаться от свиста ветра в ушах. Тогда повозку, сделанную из лёгкого ясеня, по пескам пустыни несли серые лошади, украшенные яркими перья. Теперь железная лошадь несла седока по такому же серому асфальту. Неизменной оставалась лишь скорость.       В тот день песок почти вскипал от жары, Рамзес чувствовал его жар через кожаные сандалии. Новая колесница, полученная им недавно от отца за помощь в каком-то пустяковом деле. На самом деле идея была Фивы, но он не мог не признать, что она была хороша. И идея, и Фива, сейчас стоявшая поодаль. Она боялась лошадей.       Рамзес безумно гордился тем, что выклянчил у отца согласие на этот брак. Что ему только не пришлось пообещать: и стать самой тихой и покладистой тенью брата, и никогда больше не создавать семье проблемы, и управлять гарнизоном, и следить за строительством дворца в мелкой провинцией на севере… Но свадьба состоялась. Теперь его левую руку украшал тяжёлый перстень с лазуритом. Фива носила такой же, но меньше и легче.       А ещё, как они недавно узнали, носила ребенка. Его мечты неожиданно обретали плоть.       — У тебя новая колесница? — спросил Тутмос.       — Только вчера привезли, — кивнул он, похлопывая по стенке, как верного коня. — Красивая, да?       — Дашь прокатиться? Можешь взять мою.       — С радостью.

And in the flames

      Пол снова рисовал огонь. На кухне было темно. Он сидел на полу, скрестив ноги, лицо его было неподвижно и обращено к синеватому призраку пламени, танцующему в чёрной керамической пиале. Он не молился. Чтобы молиться, нужно верить. Его вера сгорела в храмовой чаше много сотен лет назад.       Ведомый траурной тишиной дворца, — будто брат уже мёртв, — Рамзес тайком пробрался ночью в храм Ирэш, вырубленный в скалах. Лучше лекари страны повторяли одно и тоже — кость, сломавшись, повредила плоть и кожу и теперь торчит наружу. Такие раны заживут только если вмешаются боги. Рамзес знал только одну богиню, которая очень любит отзываться на отчаянные молитвы.       Это была его вина, он должен был сесть в колесницу и попасть под копыта лошади. Он должен был догадаться, что ось слаба и быстро сломается. Он не понимал, почему не заметил это до того, как стало поздно.       Воздух внутри был неподвижным и густым, пропахшим пылью веков и сладковатым ароматом увядших цветов. Свет сине-зелёных огней жаровен, — Рамзес понятия не имел, что в них жгли, — отбрасывал на стены пляшущие тени чудовищ, а под ногами громко хрустел песок, нарушая гнетущую тишину. В храме Ирэш не молятся о жизни. В него приходят заключить сделку со смертью.       Дождавшись, когда жрицы в чёрных одеждах оставят его одного, он разрезал ладонь жертвенным ножом, давая крови стечь в чашу, сделанную из чёрного камня, стоящую перед чёрным обелиском. Боли он почти не чувствовал. Время тянулось медленно, как патока. Ничего не происходило, пока Рамзес не поднялся с колен и не посмотрел куда-то сквозь огонь чаш при входе.       — Приди. Я знаю, что ты здесь. Ты знаешь, зачем я пришёл. К чему играть в игры?       — Боги очень любят играть в игры, мой мальчик, — зашуршал песок, обвил змеей его ноги, прежде чем отступить и вырасти в фигуру женщины.       Ирэш, в отличие от других богов, никогда не старалась притвориться человеком. Её кожа была бледной, как лунный свет на небе пустыни, а волосы — тяжёлыми и живыми, словно клубок змей. Но самым пугающим были её глаза — бездонные озёра молочного тумана, в которых на мгновение проступали чёрные прожилки, похожие на трещины.       — И, да, я знаю, зачем ты пришёл. Ты хочешь, чтобы я спасла твоего брата. Известно ли тебе, что цена за такую просьбу высока?       Она подняла чашу с кровью, вылила в неё стоящее на алтаре жертвенное вино и осушила её одним глотком.       — Да. Забирай меня. Спаси брата.       — Тебя? — она рассмеялась, и смех её, жуткий, леденящий душу, прокатился по стенам. — А кто сказал, что я хочу забрать тебя?       — Мне нечего предложить тебе кроме своей жизни.       — На самом деле есть, что. Отдай её, и он будет жить.       Её ледяные пальцы заставили его повернуть голову к огню. В его всполохах он увидел лицо Фивы.       — Нет, — едва сумел ответить Рамзес, чувствуя, как горло сдавило.       — Я дам тебе новую жену. Красивую, знатную. Я дам тебе много сыновей. Отдай мне её, и ты получишь больше, чем просил.       — Нет.       — Отдай мне её, и ты получишь трон. Твоё имя останется в веках.       — Нет, — в третий раз повторил он.       — Как хочешь.       И она исчезла. Распалась на песчинки, оставив после себя только шелест.

Her shadows play in the shape of a man's desire

      Он до сих пор всюду видел её тень.       Пол сам до конца не понимал, как так вышло, что Рамзес, за свою юность разделивший ночь с бессчётным количеством женщин, умных, решительных, красивых, без боя отдал своё сердце самой обычной Фиве. С тех пор, как он коснулся её, Рамзес больше не мог смотреть на других, поклялся любить только её. Не Полу было нарушать эту клятву.       Да он и не смог бы, потому что в каждой женщине видел только её отражение.       — Ты смотришь на меня, но будто видишь кого-то другого, — однажды заметила Бетси.       — Да, — нехотя признал он, вертя на пальце перстень, — ты похожа на мою покойную жену.       Бетси отвела взгляд, смутилась, извинилась и протянула что-то вроде «ты никогда не говорил, что был женат».       — Не стоит. Это было давно.       — А что с ней, ну, случилось? — спросила она, кусая губу, сомневаясь, стоило ли спрашивать.       — Вообще-то такие вопросы не задают. Эклампсия в родах.       — А… ребёнок?       — Мальчик. Не выжил.       — Мне очень жаль. Ты всё ещё… ну… помнишь её, да?       — Как такое забудешь? — пожал плечами Пол, переводя взгляд в окно.       На самом деле Фиву он помнил смутно.       Помнил, что она была красива, но не в том смысле, в каком были многие женщины в его постели. Красота её не проистекала из чётких линий лица или совершенной фигуры, но лицо её дышало такой жизнью, что всё остальное было просто неважно. Голос… Он помнил, что её голос заставлял его думать только о ней. Её прикосновение — единственное, что врезалось в память тела на века. Он бы отдал что угодно за ещё одно прикосновение её рук.       Впрочем, ему нечего было отдать. В этот раз — точно.