Часть 1. Жатва

-Жатва- Я проснулся в холодном поту, тяжело дыша. Мне часто снятся кошмары, но в этот раз все было гораздо ужаснее. Сегодня будет Жатва. День, когда из всех дистриктов забирают по одному юноше и девушке, чтобы потом отправить на ежегодные Голодные игры в сам Капитолий. Всего двадцать четыре трибута, но выживает лишь один. Победителя ждут вечная слава и богатство. Но чего все это стоит? Пролитой крови невинных детей. Да еще и психологические проблемы в подарок. Для меня этот день по-особенному ненавистен. Четыре года назад на Жатве назвали имя моей двенадцатилетней сестры. В голове все звенел голос куратора: «Элия О’Брайен». Я видел ее смерть по телевизору. Видел, как тот гад из второго дистрикта перерезал ей горло в самый первый день Игр. Как он ухмылялся, смотря мне в глаза во время Тура победителей. Эта мразь не заслуживает жить. Моя Элия, ты не должна была получить такой конец, но у тебя не было ни единого шанса. Мне жаль.

***

Теперь мне нужно было собираться. Начало было объявлено в час дня, так что время еще есть. Успею даже сбегать в лес. Это, конечно, опасно. Сегодня будет прямо-таки сборище миротворцев. Но только в уединении в лесу я мог успокоить свои нервы. Я оделся и вышел из комнаты. В маленькой гостиной меня, по обыкновению, встретила единственная совместная фотография отца и матери в рамке. Оба складно сидели вместе с серьезными лицами. Даже не знаю, почему вдруг они решили сделать это фото, дорого ведь. А вот от сестры ничего не сохранилось. Бывало, я боялся, что забуду ее внешность, голос. Так оно и было. Воспоминания медленно растворялись за эти четыре года. Мы были одногодками, а сейчас мне уже шестнадцать. Не могу и представить, как она могла бы выглядеть. — Привет, мам, привет, пап, — поздоровался я с родителями. Это было своего рода рутиной. На душе всегда сразу становилось тяжело, но я этого сам хотел. — Опять наступил день Жатвы. Как думаете, меня выберут? Ответа, конечно же, не последовало. Отец погиб два года назад из-за взрыва в шахте. На собственной работе его разорвало на куски. Мать же не могла смириться с потерей. Сначала ушла дочь, а потом и муж. Но вот что ей двигало, когда она оставила меня одного? Видимо, что та горсть просроченных лекарств была нужнее родного сына. Это был слабый поступок, но моя злость прошла. Осталась лишь горечь утраты. Мою мать можно понять. Здесь, в двенадцатом дистрикте, жизнь и так полное дерьмо, а после случившегося, так вообще. Потом я вышел из хлипкого дома и направился прямо по дороге. На улице не было ни души. В полном одиночестве, я обошел окраину и вышел к забору, означавшим конец территории моего дистрикта. По идее, он должен быть наэлектризован, но не помню ни единого раза, чтобы так оно и было. Но, очевидно, Капитолий не хочет тратить лишние ресурсы на такой бедный дистрикт. Двенадцатый самый бедный из всех. Малое население, площадь не ахти. Большинство людей - обычные шахтеры. Среди остальных мы - отбросы, никому ненужные. Спокойно пройдя через дырку в заборе, лично проделанную мной, я направился в чащу леса. В глубине уже виднелись красные очертания мишеней, приклеенных к стволам деревьев. Под высокой сосной стоял неприметный ящик. Я открыл его и достал пару подержанных, но острых ножей. Вот оно, мое место. После смерти Элии я неосознанно начал готовиться к тому, что меня тоже заберут в Капитолий. В нескольких богатых дистриктах есть специальные академии, которые готовят детей стать добровольцами на Жатве. Если начать готовиться с ранних лет, то силы, несомненно, будет больше. Как и шансов выжить. Так я и решился тоже начать обучаться искусству боя. Помню, что эти ножи достались мне еще от отца. Он умел ими пользоваться, но только в целях охоты. Даже пару раз брал меня с собой. Так что выбор оружия был очевиден. Я принялся метать ножи в самодельные мишени, разминаясь. Прошло большое количество времени, и чаще всего они попадали точно в цель. Подумывал еще сходить на охоту, чтобы поймать пару зайцев или белок, но, думаю, что сегодня они мне ни к чему.

***

Дома я позавтракал собранными по пути ягодами и остатками собственноручно испеченного хлеба. Этот хлеб был из последнего зерна в доме. Запасы кончились. Мясо, добытое в лесу, я редко приносил в дистрикт, потому что боялся миротворцев. Они, конечно, и сами иногда были не против купить у меня дичь, но кто знает, что вдруг может произойти. Прилюдная порка еще никому не нравилась. Срок тессеров истек, так что теперь у меня по-настоящему нет еды. Мое имя и так было занесено раз так восемьдесят. Куда уж больше брать.

***

Время уже поджимало. Я быстро собрался и надел чистую, «парадную» одежду, а затем отправился к площади. На главной площади уже собралась целая орава людей. На хилых крышах домов вокруг цепляли всевозможные телекамеры и экраны, транслирующие происходящее. Теперь мне оставалось лишь ждать своей очереди на забор крови. Вроде как должны в базу данных внести, заодно и подсчитать численность населения. Я оставил маленьких отпечаток крови на белом листе, прямо на строке, где изящными прописными буквами красовалось мое имя и фамилия, а потом пошел к толпе юношей, моих ровесников. На сцену перед Домом Правосудия вышла очередная куратор. Она легонько постучала по микрофону, и тот заскрипел. — Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! Счастливых вам Голодных игр, и, пусть удача всегда будет с вами! — слащавым голосом объявила женщина. — Но, прежде чем мы начнем, посмотрим специальный фильм прямиком из самого Капитолия. На огромном экране позади нее появилась картина. Голос диктора уверенно вещал: — Война. Ужасная война. Вдовы, сироты, безотцовщина. Восстание потрясло, пошатнуло нашу страну. Тринадцать дистриктов взбунтовались против государства, которое кормило, заботилось, защищало. Брат пошел на брата. И не осталось ничего. Но, наконец, настал мир. Он достался нам нескоро и дорогой ценой. Народ восстал из праха, и родилась новая эра. Но у свободы есть цена - победив предателей, мы поклялись, что наша страна больше никогда не познает такой измены. И было решено. Каждый год все дистрикты Панема должны выбирать по одному юноше и одной девушке, которые будут сражаться до последней капли крови в битве за честь, отвагу и самоотречение. Единственный выживший победитель будет награжден и станет служить стране. Так мы вспоминаем наше прошлое. Так мы сохраняем наше будущее. Фильм закончился. Ужасные картинки развалин тринадцатого дистрикта прекратились. Каждый год нам напоминают о Темных временах. И этот дистрикт был разбомблен в конце войны, что стало «наглядным примером последствий непослушания». А теперь настала очередь самой пугающей части. — Итак! Настала пора выбирать двух кандидатов из двенадцатого дистрикта, — торжественно объявила куратор. -— Дамы вперед. Женщина подошла к правому краю сцены и запустила руку в огромный стеклянный шар с именами. Покопавшись, она вытащила одну бумажку и громко сказала: — Харриет Эммануель! — Все застыли в ожидании. — Ну же, голубушка, выходи. Из толпы медленным шагом вышла смуглая девушка. Было видно, как по ее щекам текли слезы, но на лице была нескрытая злость. Она молча поднялась на сцену и встала рядом с женщиной. — Теперь юноши! Вот теперь страшно стало мне. Мое имя было внесено огромное количество раз. Волнение, смешанное с ужасом, все больше начинало меня донимать изнутри. Куратор просунула руку в левый шар с именами. Хоть бы не я, хоть бы не я.. Мольбы оказались бесполезны. — Томас О’Брайен! — произнесла женщина. — Твою мать, — вслух, но тихо выругался я. Резко меня накрыло чувство опустошения. Надежда угасла насовсем. Я еле добрел до сцены. Меня трясло. Самый страшный кошмар всё-таки сбылся. Харриет с грустью посмотрела на меня и прошептала: «Мне жаль». Я не ответил. — А теперь поприветствуем наших трибутов аплодисментами! — радостно сказала куратор, но никто не захлопал. Выждав мгновение, все люди на площади разом поднесли к губам три средних пальца левой руки и протянули её в мою сторону. Я опешил, ведь этот древний жест существует только в нашем дистрикте и используется очень редко; иногда его можно увидеть на похоронах. Он означает признательность, им прощаются с тем, кого любят. Но через минуту удивление прошло. Мне просто стало всё равно на весь мир. Я не чувствовал ничего.