***

      Луна висела над Черным лесом, словно гнойная язва на теле ночи. Сирск сжал древко копья, ощущая, как пот стекает по спине под грубой холщовой рубахой. Он не смотрел вверх — знал, что увидит. Бледный отсвет уже лизал верхушки сосен, пробираясь сквозь чащобу к его убежищу.       Он убил двух кабанов за день. Их трупы, обернутые в лопухи, лежали у подножия валуна. Мышцы горели огнем, но он снова взмахнул топором, вгрызаясь в ствол столетнего дуба. Пусть усталость сомкнет веки до восхода. Стружки летели в лицо, смешиваясь с соленым вкусом страха.       «Сирск-молчун» — звали его в Тотонгомери. Двадцать лет пахал чужую землю, ни слова поперек. Соседи шептались, что в жилах его течет кровь северных Жулов — высокий, широкоплечий, с глазами цвета грозового неба. Но сейчас он походил скорее на загнанного волка.       Первая судорога скрутила живот, когда тень от горной гряды легла на поляну. Он упал на колени, выплевывая желчь. Пальцы впились в мох, вырывая клочья с корнями. Не сейчас. Еще не сейчас. Из груди вырвался хрип — полустон, полурычание.       Вспышка боли.       Проснулся у ручья. Ладони в крови, но не звериной. Ногти — нет, когти — все еще сочились красным, будто он царапал каменную плиту. Вода отразила лицо: те же скулы, острые как серп, но глаза... Зрачки сузились в вертикальные щели, золотистые, как у лесной рыси. Он завыл, ударив кулаком по воде. Отражение разлетелось на тысячу осколков.       Три луны прошло с тех пор. Трижды он просыпался среди обглоданных костей, с мясом под ногтями и воем в ушах. Сегодня будет четвертый раз.       Сирск сорвал с шеи амулет — высушенное сердце ворона, подарок старой Ганы из деревни. Швырнул в кусты. Суеверия не помогут. Только сталь и ярость.       Он встал, прислушиваясь к ночи. Где-то далеко выл шакал. Ветер принес запах гнили из глубины леса — не кабаньей падали. Что-то большее. Древнее.       Сирск: «Иди.»       Прошептал он сквозь стиснутые зубы, обматывая руку кожаным ремнем. Укус защитит артерии.       Сирск: «Иди, тварь. Я жду.»       Но лес молчал. Только луна плыла выше, отливая синевой мертвеца.       Первая кость хрустнула в предплечье. Сирск зарычал, прижимая деформирующуюся руку к груди. Кожа лопнула, обнажая мышцы, которые сплетались в новые узлы. Он упал навзничь, скрючившись вокруг копья.       «Нет. Нет. Нет!»       Голос превратился в хрип. Челюсть выдвинулась вперед, смыкаясь в звериный прикус. Мир вспыхнул красками — он чувствовал тепло кротов под землей, слышал биение крыльев совы за милю. И запах... О боги, запах человеческой плоти, доносящийся с юга. С деревни.       Он вскинул голову и завыл. Звук, от которого с деревьев посыпалась хвоя.       Когда сознание угасло, последнее, что он увидел — свои руки, покрытые черной шерстью с кровавыми подпалинами.       А потом проснулся Зверь. ***       Луна пробивалась сквозь чащу Черного леса, как нож сквозь гниющую плоть. Ольтагия Татонгомери прижала ладонь к деревянной раме повозки, чувствуя, как каждый сучок под пальцами напоминает оскал черепа. Бархатные занавески с гербом — скрещенные косы на кровавом полумесяце — глушили лунный свет, но не могли заглушить голос в ее голове: «Ты будешь женой. Ты будешь молчать».       Ее отец, граф Борислав, спал напротив, развалившись на подушках. Пахло коньяком и старым страхом — тем самым, что заставил его выдать дочь за лорда Варкоса, чьи земли граничили с болотами Гнаруков. Радомир, брат, ехал впереди на жеребце цвета ржавчины. Ольтагия видела, как он наклонился к одному из солдат, протягивая флягу. Пей, наследник. Пей, пока не сдохнешь.       Она разжала пальцы, выпуская из руки прядь волос. В темноте сверкнуло серебро — кинжал в складках платья, подарок матери. Та, что умерла, рожая четвертого ребенка, так и не дождавшись, чтобы Борислав назвал ее наследницей. «Ты будешь лучше их», — шептала мать перед смертью, впиваясь ногтями в дочь. «Ты должна». Ребенок умер в ту же ночь.       Повозка вздрогнула, ударившись о корень. Ольтагия высунулась в окно, втягивая воздух, пропитанный смолой и грибной сыростью. Лес жил вокруг, древний и безучастный. Где-то завыл ветер — или что-то иное.       Возчик: «Миледи, закройте ставни.»       Голос возчика дрожал.       Возчик: «В Черном лесу ночью...»       Ольтагия: «Заткнись.»       Девушка перебила его, вслушиваясь в треск веток. Не звериный. Методичный, тяжелый. Копыта.       Ольтагия: «Это наш обоз?»       Возчик: «Нет, миледи. Мы последние.»       Она достала кинжал, положила лезвие на колени. В Этельбурге ее дразнили графиней-сорокой — за черные волосы и привычку драться на кухонных ножах. Но здесь, в лесу, где тени дышали в такт ее сердцу, Ольтагия чувствовала себя... дома. ***       Сирск бежал, не различая тропы. Кости ломались и срастались заново, но боль уже не принадлежала ему. Оно вело его сквозь чащу, выискивая запахи: железо крови на его когтях, кислятину страха от кабана, задушенного час назад.       Он вцепился в ствол сосны, пытаясь остановить тело. Когти впились в кору, обнажая белесую плоть дерева. Не туда. Не к ним. В ушах звенело, будто кто-то бил в колокол изнутри черепа. Из горла вырвался стон — человеческий. На миг он увидел себя: обнаженный торс, покрытый шрамами от попыток приковать себя цепями; живот, втянутый от голода; глаза...       Глаза светились.       Оно дернуло его вперед. Сирск упал на четвереньки, чувствуя, как позвоночник выгибается дугой. В ноздри ударил новый запах — конский пот, духи с примесью миндаля. Люди. Близко. ***       Ольтагия прикрыла глаза, представляя карту Тотонгомери. Пашни на востоке, лесные угодья на севере, деревня у границы с Певчим лесом. Она знала каждый амбар, каждую мельницу — не из милости, а из необходимости. Отец пил, брат трахал служанок, а она считала запасы зерна, подкупала капитанов стражи, училась читать по свиткам матери-ведьмы.       Ольтагия: «Проснись!»       Девица пнула отца сапогом.       Ольтагия: «Мы проезжаем Рубежную тропу. Здесь в прошлом месяце пропали дровосеки.»       Борислав хрипло засмеялся, не открывая глаз:       Борислав: «Пусть лучше тебя съест зверь, чем Варкос увидит, как ты суешь нос в мужские дела.»       Радимир обернулся на конский топот, держа в руке уже вторую флягу:       Радимир: «Сестра боится теней? Может, споешь нам колыбельную?»       Ольтагия впилась ногтями в скамью. Они даже не вооружены. Отец полагался на шесть солдат, но те, шатаясь от хмеля, едва держались в седлах.       Лошади внезапно заржали. Повозка остановилась.       Возчик: «Дерево на дороге! Будто... будто его сломали!»       Она выпрыгнула на землю, не дожидаясь помощи. Ствол дуба, толщиной в три обхвата, лежал поперек тропы. Но не ураган повалил его — кора была исцарапана глубокими бороздами, будто гигантский медведь точил когти.       Борислав: «Вперед!»       Заорал мужчина, высунувшись из повозки.       Борислав: «Объехать!»       Возчик: «Здесь не объехать, милорд. Только назад, к Перекрёстку...»       Борислав: «Тогда рубите проклятое дерево!»       Ольтагия не слушала. Она опустилась на колени, проводя пальцем по царапинам. Не когти. Не клыки. Следы напоминали трезубец, но каждый зубец был длиннее ее предплечья.       Где-то в глубине леса завыло. Не волк. Не человек.       Она встала, сжимая кинжал.       Тишину разорвал вопль лошади — высокий, пронзительный, как крик ребенка на костре. Ольтагия обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как первый стражник взлетает в воздух, разорванный пополам. Что-то черное, сгорбленное, метнулось между повозками, оставляя за собой дугу крови в лунном свете.       Борислав: «К оружию!»       Заревел граф, вываливаясь из кареты с мечом, который дрожал в его руках как тростник на ветру.       Он не успел сделать и шага.       Тварь вскочила на крышу повозки, согнув спину как пантера перед прыжком. Глаза — два угольных шара с золотыми щелями — метнули искру. Борислав замер. На миг Ольтагия увидела в его лице того мальчишку, который бил ее за попытки седлать боевых жеребцов. Потом когти сомкнулись на его черепе с хрустом раздавленного арбуза.       Радомир, пьяный до зеленой тошноты, попытался бежать. Его крик длился дольше — оборотень играл с ним, отрывая пальцы, затем кисти, оставляя торс на потеху муравьям.       Ольтагия не видела подробностей. Ее гнедая кобыла, охваченная безумием, понесла в чащу. Ветки хлестали по лицу, рвали шелковый убор. Она упала на корни, выписывающиеся из земли как ребра мертвеца, и тут же перекатилась за валун. Кинжал — мать всегда говорила, что сталь должна дышать с кожей — уже был в руке.       Лес превратился в адский калейдоскоп. Стражники, еще минуту назад хваставшиеся подвигами в тавернах, бежали, спотыкаясь о собственные кишки. Лошади бились в упряжках, выворачивая суставы. Ольтагия прижалась к камню, считая удары сердца. Десять. Двадцать. Тридцать.       Тварь остановилась у разбитой кареты. Огромная, покрытая слизью и колтунами шерсти, она подняла морду, вдыхая воздух. Грудная клетка вздымалась, как кузнечные мехи. Ольтагия затаила дыхание — но не из страха. Ненависть. Она узнала герб Тотонгомери на обломке дверцы, окрашенный теперь в цвет ржавчины.       Ольтагия: «Иди сюда.»       Прошептала юница, сжимая кинжал так, что рукоять впилась в ладонь.       Ольтагия: «Покажи свою пасть.»       Но Зверь повернулся. Его взгляд скользнул мимо валуна, задержавшись на востоке, где небо начинало синеть. С хрипом, похожим на проклятие, он прыгнул в чащу, сломав молодую сосну как тростинку.       Ольтагия ждала до последнего. Пока не смолкли предсмертные хрипы. Пока мухи не слетелись на пир. Лишь тогда она выползла из укрытия, ступая по лужам, где кровь смешалась с лунным светом.       Ее свадебное платье, расшитое жемчугом предков, висело лохмотьями. Она сорвала его, оставшись в кожаных штанах и рубахе — одежде, которую спрятала под шелками на случай бегства.       Ольтагия: «Дурак.»       Бросила она в лицо трупу отца, вытирая клинок о его плащ.       Ольтагия: «Ты мог бы править через меня.»       В сумраке рассвета она собрала припасы: флягу с водой, мешочек серебряных монет (их Радомир украл у сборщика налогов), карту с пометками матери. У последнего мертвого стражника взяла лук и колчан.       Где-то в глубине леса завыло. Человеческое ли?       Ольтагия плюнула в пепелище костра.       Ольтагия: «Тотонгомери будет моим! И если ты, тварь, часть этого леса — я выжгу его до тла.» ***       Дым от подожженных амбаров стлался по долине, сливаясь с предрассветным туманом. Ольтагия въехала в замок Тотонгомери под треск факелов и шепот слуг: «Графиня-сорока вернулась с зубами дьявола в глазах». Она не стала ждать траура — черные знамена с перечеркнутыми косами взвились над башнями к закату.       В зале совета, где отец когда-то пировал с шутами, теперь висела карта, исколотая кинжалами. Каждая зарубка — деревня, где находили клочья шерсти, или пастух, видевший тень на луне. Ольтагия провела пальцем от Перекрёстка до Рубежной тропы, оставляя кровавый след от порезанной о пергамент кожи.       Ольтагия: «Здесь.»       Юница ткнула в пятно кровавых чернил, отметившее лесную заимку.       Ольтагия: «Вчера пропал угольщик. Говорят, он кричал о “глазах в колодце”.»       Ловчий Брандт, воняющий дегтем и страхом, переступил с ноги на ногу:       Брандт: «Миледи, это четвертый за неделю. Может, Жулы с Степи...»       Ольтагия: «Жулы не оставляют кишки на ветвях»       Она разглядывала принесенный им клок меха. Шерсть была жесткой, с запахом медного купороса. Не волк. Не медведь. Она сунула его в мешочек на шее, рядом с амулетом матери.       Ночь принесла дождь и слухи. У камина в трактире «Разбитый Клинок» пьяный дровосек клялся, что видел Сирска-молчальника у Черного ручья — голого, с оленьей тушей на плечах. Ольтагия лично вырвала ему ноготь, но кроме воплей о «человеке с когтями вместо пальцев» не добилась ничего.       Лес не сдавался легко. Отряды наемников терялись в чащобе, возвращаясь с обмороженными пальцами и баснями о голосах из-под земли. Однажды на рассвете нашли какого-то солдата — точнее, его сапоги, наполненные разжеванным мясом.       Ольтагия: «Он играет с нами.»       Девица разглядывала отпечаток лапы на глине. След был шире ее двух ладоней, с бороздами от когтей, впившихся в камень.       Ольтагия: «Как кошка с мышами.»       Она приказала сжечь деревню у Мертвого брода. Не из-за подозрений в укрывательстве — чтобы услышать вой. Он прозвучал через час после заката, с северо-востока, и эхо его раскатилось по холмам, заставив лошадей биться в упряжках.       Ольтагия: «Ближе.»       Она вцепилась в гриву коня. Ее отряд мчался на звук, срываясь в овраги, ломая через бурелом. Они нашли только лужицу слюны, светящуюся в темноте как гнилой фосфор. ***       В полночь тринадцатого дня Ольтагия ворвалась в хижину старой Ганы. Травница, когда-то лечившая мать, висела в паутине сушеных жаб, бормоча заклятья.       Ольтагия: «Где он?»       Графиня приставила к горлу старухи нож с гербом Тотонгомери.       Гана: «В тебе.»       Захрипела старуха, выплевывая зуб.       Гана: «Кровь твоей матери зовет его. Он придет, когда луна...»       Удар ножом в живот заставил ее замолчать. Ольтагия обыскала лачугу, забрала сушеные коренья и пергамент с рисунком — человек с волчьей головой, пожирающий собственное сердце.       Дождь смыл кровь Ганы к утру. Но не смыл сомнений. ***       К концу луны у Ольтагии осталось восемь человек. Остальные дезертировали, испугавшись теней. Она вела их через болота, где вода пузырилась кроваво, и скалистые ущелья, где ветер выл голосами мертвых.       У Пещеры Безумного Бога они нашли логово. Кости, обглоданные с неестественной аккуратностью. Шкуру кабана, вывернутую наизнанку. И царапины на стене — три, как на гербе Тотонгомери, но перечеркнутые четвертой.       Ольтагия: «Он здесь.»       Девушка сняла плащ, обнажив кольчугу.       Ольтагия: «Живьем. За это — вдвое серебра. За труп — меньше.»       Но когда факелы погасли, а ловушки захлопнулись, в капкан попал лишь слепой медведь. Его рёв смеялся над ними, пока Ольтагия не распорола ему глотку.       Ольтагия: «Проклятие!»       Она швырнула окровавленный кинжал в стену. Эхо разнесло крик по пещерам, и где-то в ответ завыло. Близко.       Она замерла, вдыхая воздух, внезапно наполненный запахом медного купороса.       Ольтагия: «Сюда...»       Но это был лишь ветер. Всегда лишь ветер. ***       Рассвет застал его в овраге, где вода смешивалась с пеплом. Сирск поднялся на локтях, выплевывая комок шерсти. Руки дрожали, ногти — нет, когти — были черны от запекшейся крови. Рот отдавал медью и гнилью, как будто он жевал ржавые гвозди. Он сорвал с груди лоскут меха, прилипший как вторая кожа, и зарылся лицом в грязь. Воспоминания приходили обрывками: вспышка клыков, хруст ребер под лапами, сладкий вкус печени...       Не я. Не мог это быть я.       Он побежал, не разбирая пути, пока не наткнулся на Черный ручей. Вода, мутная от дождей, отразила лицо: щеки впалые, глаза с желтым отливом, как у волка-шатуна. Сирск вскрикнул, ударив кулаком по воде. Отражение рассыпалось, но шепот остался: Ты. Всегда ты.       Деревня встретила его тишиной. На площади, где месяц назад он молотил пшеницу, теперь висели трупы. Старик Мирко, учивший Сирска ставить капканы, болтался на веревке с табличкой на груди: «Лжец». Ветер раскачивал тела, а вороны выклевывали глаза, не обращая внимания на крики вдовы Юрги:       Вдова: «Проклятый! Это ты навлек гнев графини!»       Сирск прокрался в свою хижину. Дверь была выломана, внутри — следы обыска: разбитый сундук, перевернутая печь, на стене кровавыми углями выведено — ПРОКЛЯТ. Он рылся в обломках, пока не нашел под половицей сверток — шкуру кабана, убитого в прошлом месяце. Теперь она пахла человечиной. На спине зияли четыре параллельных разреза, как на теле графского сына из шепотов на рынке.       Сирск «Нет...»       Он сгреб в охапку остатки одежды, но запах крови преследовал. Издалека донесся лай собак — охотники графини рыскали по лесу, сжигая дома тех, кто отказывался говорить. ***       Пещера Безумного Бога, где он прятался в детстве, оказалась завалена костями. На стенах — царапины, сделанные его же рукой за годы. Календарь полнолуний. Счет бессонных ночей. И новые символы: клыки, когти, растерзанный олень с человечьим лицом.       «Нет», — прошептал он, сдирая кожу с костяшек кулаков. Кровь стекала на камень, рисуя узор, похожий на герб Тотонгомери.       Он проснулся привязанным самодельными путами из разорванной одежды. Руки были исцарапаны до мяса — видимо, пытался вырваться. На полу — лужица крови, смешанная с шерстью.       Сколько времени?       Луч света пробивался через расщелину. Полдень. Значит, продержался до рассвета. Сирск рассмеялся, хрипло, как старик, и тут же затих, услышав лай собак.       Дым стелился над лесом — графиня жгла очередную деревню. Сирск бежал вглубь чащи, к Рубежной тропе, где земля была усеяна костями. Здесь, в месте, которое лесники обходили стороной, он нашел яму. В ней — тело дровосека, разорванное так, что ребра торчали, как крылья стрекозы. На камне рядом — четыре царапины, его почерк.       Сирск упал на колени, выл, пока горло не начало кровоточить. Потом взял камень и принялся бить по рукам, по ногам, по лицу. Кости трещали, но боль не приносила прощения.       Ночь накрыла лес, когда он добрался до Черного ручья. Вода здесь была густой, как кровь, и пахла серой. Сирск сорвал с себя остатки рубахи, обнажив торс, покрытый шрамами от попыток приковать себя цепями. Новые раны пульсировали, но уже затягивались — слишком быстро для человека.       Где-то вдалеке завыл ветер. Или голос графини, зовущей его имя. Он посмотрел на луну, висевшую над чащей, как желтый глаз.       Сирск: «Хватит!»       Он вцепился пальцами в землю.       Он уйдет туда, где не ступала нога дровосеков. Где даже Ольтагия с ее серебряными стрелами не рискнет искать. Где зверь внутри сможет выть, не разрывая человеческих горловин.       Сирск шагнул вглубь Черного леса. Деревья сомкнулись за его спиной, словно похоронив последнюю надежду. ***       Луна висла над соснами, будто вырванный глаз, следящий за расправой. Ольтагия сжала арбалет, целясь в дрожащего мужчину, прижатого охранниками к мшистому валуну. Его лицо, исцарапанное ветками, было ей знакомо — Сирск, крестьянин с пустым взглядом и руками, вечно в земле. Его имя графиня смогла выбить из крестьян. Теперь же в его зрачках плясали искры безумия.       Ольтагия: «Где логово?»       Дева щелкнула курком, поднося серебряный болт к его виску.       Ольтагия: «Где прячется Зверь?»       Сирск засмеялся — хрипло, как будто горло рвали изнутри.       Сирск: «Госпожа… Извините… Зверь ближе чем вам кажется.»       Первая судорога скрутила его тело, когда охранник придавил коленом к земле. Позвонки хрустнули, словно ломались сухие ветки.       Стражник: Миледи, он...       Боец отпрянул, выпуская руку Сирска.       Сирск: «Убейте меня! Убейте, молю! Пока…»       Пальцы крестьянина вытянулись, ногти впились в ладони, вырывая лоскуты кожи. Кровь брызнула на мох, но была не алой, а черной, густой как деготь. Ольтагия отступила, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.       Ольтагия: «Держите его!»       Голос сорвался в шепот.       Сирск упал на четвереньки. Его плечи вздулись, лопатки прорвали рубаху, высовываясь наружу острыми гребнями. Мышцы на руках вздувались, как надуваемые бурдюки, кожа лопалась, обнажая жилы, пульсирующие синим огнем. Он завыл — звук, наполовину человеческий, наполовину звериный.       Ольтагия вжалась в ствол сосны. Ее пальцы онемели, арбалет выпал на землю. Она видела, как челюсть Сирска выдвигается вперед, ломая скулы. Зубы выпадали, заменяясь клыками, которые росли на глазах, сочась желтым гноем. Уши вытягивались в заостренные лоскуты, покрываясь черной щетиной.       Охранник: «Боги...»       Мужчина уронил меч.       Охранник: «Это же...»       Шея Сирска выгнулась, позвонки вздулись горбом. Ребра треснули, раздвигаясь, как клетка, выпускающая чудовище. Из грудной клетки вырвался хруст — новый набор ребер пророс поверх старых, острых как кинжалы. Кожа на спине лопнула, обнажая мышцы, которые переплетались в узлы, обтягиваясь пленкой жил.       Ольтагия прикрыла рот, чувствуя, как желудок сжимается. Запах — медный, сладковатый, как разлагающаяся плоть — ударил в ноздри. Она увидела, как ноги Сирска выворачиваются в коленях, кости бедер удлиняются, рвут сухожилия. Стопы раздулись, когти прорвали сапоги, впиваясь в землю.       Ольтагия: «Убейте!»       Завопила девушка, но охранники застыли, парализованные ужасом.       Сирск поднялся. Его рост теперь превышал два метра. Шерсть, черная и слипшаяся от слизи, покрыла тело волнами, будто тысячи насекомых копошились под кожей. Глаза — больше не синие, а желтые, с вертикальными зрачками — метнулись к Ольтагии. В них не было ничего человеческого, только голод, перемешанный с бесконечной болью.       Охранник слева бросился вперед с копьем. Зверь взмахнул лапой — копье переломилось, а человек взлетел в воздух, разрезанный от паха до ключицы. Кишки шлепнулись на мох, еще дымящиеся. Второй стражник повернулся бежать, но клыки вонзились ему в затылок, вырвав позвоночник одним рывком.       Ольтагия упала на колени. Ее тело дрожало, разум отказывался верить. Ветер принес вой — долгий, вибрирующий, наполненный тысячей голосов. Зверь повернулся к ней, капая слюной, в которой плавали осколки зубов.       Ольтагия: «Сирск...»       Морда, еще сохранявшая остатки человеческих черт, дернулась. На миг в глазах мелькнуло узнавание — и тут же исчезло, поглощенное желтым пламенем. Зверь зарычал, поднимая лапу с когтями длиннее ее предплечья.       Луна, достигшая зенита, залила лес мертвенным светом. Превращение завершилось.       Лес взорвался рычанием. Ольтагия метнулась к коню, но путь преградила тень — огромная, сгорбленная, с когтями, искрящимися в лунном свете. Охранники бросились вперед, мечи наизготовку. Первый, коренастый рубака с севера, успел взмахнуть клинком, но оборотень схватил его за голову и сжал, как спелый плод. Череп хрустнул, брызги мозга окатили мох.       Капитан стражи: «К оружию!»       Мужчина толкнул Ольтагию к лошадям.       Капитан стражи: «Прикрыть графиню!»       Зверь вскинул лапу. Второй стражник, пытавшийся ударить в бок, взлетел в воздух, разрезанный от ключицы до бедра. Кишки шлепнулись на землю, еще пульсируя. Ольтагия, спотыкаясь о кровавые лужи, рванула к жеребцу. За спиной трещал костяной доспех третьего охранника — монстр вцепился в него зубами, тряся, как собака тряпку.       Брандт: «Миледи, садитесь!»       Старый ловчий, единственный уцелевший, перерубил поводья. Его рука дрожала, но он успел швырнуть факел в морду Зверя. Огненный шар ослепил чудовище на миг.       Этого хватило. Ольтагия вскочила в седло, вонзив шпоры в бока коня. Жеребец рванул вперед, сбивая кустарник. Она оглянулась — Брандт стоял на пути оборотня, крича что-то на языке предков, с окровавленным топором в руках. Зверь ударил его лапой, отшвырнув в сосну. Тело ударилось о ствол с хрустом, но старик успел бросить топор. Лезвие вонзилось монстру в плечо, заставив взвыть.       Ольтагия: «Прощай, старик.»       Прошептала дева, поворачивая коня к тропе.       Теперь между ней и Зверем оставалось пятьдесят шагов. Он вырвал топор, швырнул его в беглянку. Сталь просвистела в сантиметре от уха, срубив ветку. Ольтагия пригнулась к гриве, молясь, чтобы чаща поглотила ее.       Ветер свистел в ушах, смешиваясь с хриплым дыханием преследователя. Его шаги глушили треск ломающихся стволов, будто через лес продирался падающий великан. Она пришпорила коня, направляя его в узкий проход между скал. Камни царапали ее плечи, сдирая кожу, но стены ущелья замедлили Зверя — его могучие плечи застряли, рванув пласты породы.       Ольтагия: «Еще!»       Юница хлестнула поводья, и конь, захлебываясь пеной, вынес ее на открытую тропу.       Здесь, под луной, расстояние между ними стало ясно. Жеребец, вырвавшийся на простор, летел как вихрь, тогда как Зверь, тяжелый и неуклюжий на прямой, отставал. Его рыки сменились хриплым лаем — ярость уступала место усталости.       Лес расступился, открыв Черный ручей. Ольтагия направила коня к бродку, где вода петляла меж камней. Жеребец прыгнул в поток, подняв фонтаны брызг. Задние копыта скользнули по скользкому дну, но она удержалась, вцепившись в гриву.       Оборотень остановился на берегу. Его грудь, покрытая слипшейся шерстью, вздымалась, из пасти капала черная слюна. Он зарычал, швырнув в воду валун. Волна окатила Ольтагию, но конь уже выносил ее на другой берег.       Ольтагия: «Это мой лес!»       Она подняла окровавленный кулак.       Ольтагия: «Ты здесь умрешь!»       Зверь сделал шаг вперед, но вода, хлынувшая на когти, заставила отпрянуть. Он выл, царапая землю, вырывая дерн с корнями. Ольтагия скакала вдоль опушки, пока его тень не растворилась в предрассветной дымке.       Конь замедлил шаг, когда солнце коснулось вершин сосен. Ольтагия слезла, дрожащими руками обняв его шею.       Ольтагия: «Прости.»       Прошептала графиня, глядя на окровавленные шпоры.       Где-то за рекой, в глубине Черного леса, завыл ветер. Или не ветер. ***       Двери замка захлопнулись, отрезая от леса, от воплей, от него. Ольтагия рухнула на колени, вырывая из волос щепки и клочья звериной шерсти. Плащ, пропитанный вонью медного купороса и крови, прилип к спине как вторая кожа. Она содрала его, швырнула в стену — ткань шлёпнулась о камень, оставив кровавый отпечаток когтей.       Слуги разбежались, придавленные рёвом, вырывавшимся из её горла. Ольтагия металась по залу, опрокидывая столы, рванула гобелен с изображением отца, топчущего поверженного врага. Золотые нити рвались, осыпая пол осколками былого величия.       В оружейной схватила топор, изрубила доспехи — сталь визжала, искры летели на ковёр. Каждый удар — попытка зарубить память: его глаза перед трансформацией. Человеческие. Испуганные. Просящие.       Ольтагия: «Ложь!»       Она вонзила лезвие в щит с гербом Тотонгомери.       Ольтагия: «Тварь не может молить!»       Но щит раскололся, а в трещине мерещилась морда Зверя. Ольтагия отшвырнула топор, побежала в покои, давя хрипы в горле.       В спальне наткнулась на зеркало. Отражение оскалилось: волосы — чёрное гнездо, лицо — сеть царапин от веток, глаза... Боги, глаза. Жёлтые блики на дне зрачков, как у него перед прыжком.       Она схватила кубок с вином, швырнула в стекло. Бокал разбился, жидкость брызнула рубиновыми каплями.       Ольтагия: «Я не ты!»       Графиня прошипела, вытирая вино с подбородка.       Ольтагия: «Я не...»       С полки упала книга — старый бестиарий матери. Открылась на странице с гравюрой оборотня. Подпись: «Душа, разорванная между мирами». Ольтагия рванула страницы, жевала пергамент, плевала клочья в огонь. Пламя взмыло, высветив на стене тень — человеческую фигуру с волчьей головой.       Она заорала, опрокинула жаровню. Угли покатились, зажигая занавеси. Дым пожирал воздух, но Ольтагия стояла посреди хаоса, вдыхая гарь.       Ольтагия: «Приди!»       Кричала юница в пламя, хватая обгоревший прут.       Ольтагия: «Я сожгу тебя как...»       Слова застряли. Она увидела его снова — не Зверя, а него. Сирска. Его руки, вцепившиеся в землю, чтобы не броситься на неё. Его губы, шепчущие «убейте» прежде, чем челюсть треснула, выпуская клыки.       Ольтагия упала на четвереньки, рыча. Из горла вырвался звук, похожий на вой. Внизу, во дворе, залаяли собаки.       Она поползла к окну, волоча за собой прут. Ночь за стеклом дышала тишиной. Где-то там, за рекой, он был. Ждал.       Ольтагия: «Нет.»       Девушка прижимая лоб к холодному стеклу.       Ольтагия: «Ты не душа. Ты просто мясо.»       Но даже мысль об этом обожгла ложью. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в шрамы на ладонях.       Когда рассвет позолотил руины зала, Ольтагия уже стояла у карты Блэквуда. Пальцы дрожали, отмечая тропу к пещере, где он прятался.       Ольтагия: «Седлать коня!»       Бросила девица псарю, не оборачиваясь.       Ольтагия: «И серебряные сети готовьте.»       На этот раз она возьмет его живым. Чтобы посмотреть в глаза. Чтобы понять. Чтобы убить — или стать тем, кто услышит последний шёпот человека под шкурой монстра. ***       Луна, словно вырванный коготь, сорвалась с неба, оставив после себя багровый шрам на горизонте. Сирск упал лицом в грязь, чувствуя, как кости сжимаются, выворачиваясь обратно в человеческие рамки. Каждый мускул горел, будто его выкручивали изнутри раскаленными щипцами. Он выплюнул обломок клыка — последний дар ночи — и впился пальцами в землю, пытаясь удержаться в реальности, которая больше не принадлежала ему.       Черный лес дышал вокруг. Деревья, кривые и покрытые язвами лишайника, смотрели на него пустыми глазницами дупел. Воздух пах гнилыми грибами и дымом — где-то горела поляна, которую он, возможно, спалил в ярости. Сирск поднялся на четвереньки, рванул с шеи ошейник из спутанной шерсти и собственной засохшей крови. Под ним — рубцы от цепей, которыми он приковывал себя к скале в прошлое полнолуние. Бесполезно. Всегда бесполезно.       Он пополз к ручью, волоча за собой ногу, вывернутую в бедре при прыжке через ущелье. Вода отразила лицо: впадины вместо щек, глаза, обведенные синевой безумия, губы, изодранные в клочья собственными зубами.       Сирск: «Тварь!»       Мужчина ударил кулаком по воде, разбивая отражение. Осколки лица заплясали на волнах, но голос в голове не умолк. «Ты убил их. И убьешь снова».       Где-то в чаще завыл ветер. Или вой шакалов, почуявших слабину. Сирск схватил камень, швырнул в темноту.       Сирск: «Я не зову вас! Идите к черту!»       Ответом стал хруст веток. Он вжался в скалу, сердце колотилось так, будто пыталось вырвать ребра. Но это был лишь кабан — старый, с клыками, скрученными в спирали. Зверь внутри него взвыл, требуя крови. Сирск зарычал, швырнул в животное камнем.       Сирск: «Не тронь меня!»       Кабан фыркнул, исчез в кустах. Сирск рухнул на спину, царапая грудь до крови. «Слабак. Даже зверь презирает тебя».       Рассвет застал его у пещеры, где он прятался после первых превращений. Стены были исцарапаны.       Сирск развел костер из сухих веток. Пламя лизало воздух, отбрасывая тени, похожие на него самого — сгорбленного, с когтями вместо пальцев. Он швырнул в огонь остатки одежды — пропитанные потом, гнилью и страхом.       Сирск: «Гори!»       Крестьянин давил тлеющие лохмотья сапогом, пока кожа на ступнях не затрещала.       Сирск: «Сгори, как я!»       Но когда огонь погас, он все еще сидел там же. Голый. Дрожащий. Человек.       Из расщелины в камне достал нож — тупой, с зазубринами от попыток перепилить цепи. Приставил лезвие к горлу. Рука не дрогнула.       Сирск: «Сделай это, пока не стало хуже.»       Но память вцепилась в глотку: первое превращение. Как он рвал глотку соседу, который когда-то плевал ему вслед. Как кости ломались под его лапами, как кровь лилась рекой, а он смеялся — нечеловеческим, хриплым смехом.       Нож упал в пепел. Сирск завыл, впиваясь зубами в предплечье. Кровь хлынула, но боль была слабой заменой тому, что требовал Зверь.       Он схватил цепь, валявшуюся у входа. Обмотал вокруг шеи, затянул, пока дыхание не стало хриплым. Глаза закатились, но пальцы разжались сами — инстинкт выживания оказался сильнее. Сирск рухнул на бок, давясь рвотой.       Сирск: «Слабак! Я слабак!»       Он пополз к обрыву за пещерой. Внизу, в сотне метров, река дробила скалы в пену. Сирск поднялся на край, чувствуя, как ветер рвет волосы.       Сирск: «Я не твой!»       Закричал он лесу, небу, луне, впившейся в горизонт, как клык в горло.       Сирск: «Слышишь? Не твой!»       Но эхо вернуло лишь смех — его собственный, искаженный безумием. Сирск шагнул в пустоту.       Воздух свистел в ушах. Камни мелькали, как зубы гигантской пасти. Он ударился о выступ скалы, ребра треснули, но река, приняв его в ледяные объятия, тут же выплюнула на берег.       Сирск лежал на спине, хрипя. Небо над ним было чистым, безлунным. Зверь спал. На время.       Сирск: «Нет...»       Удар кулаком в воду.       Сирск: «Нет, нет, нет!»       Тело отказалось умирать. Лес отказался принять его жертву. Сирск заполз под корни поваленного дуба, свернулся калачом, впиваясь ногтями в колени.       Сирск: «Я буду ждать, следующую луну. Тогда сделаю всё правильно.»       Но даже эта мысль была ложью. Он знал — когда придет время, Зверь снова возьмет верх. И тогда обрыв, цепи и ножи станут просто игрушками в руках безумия.       Черный лес молчал. Где-то в глубине, под землей, Зверь смеялся. ***       Луна, словно кривой топор, застряла меж зубчатых гор, когда Сирск выполз из пещеры. За плечами — мешок из свиной шкуры, набитый кореньями да сушёной рыбой, выменянной у кочевников за медвежий коготь. На шее болтался тот самый коготь — слепая травница сулила, что отгонит злых духов. Но Сирск знал: ничто не отгонит духа в нём самом.       Он шёл вдоль ручья, где вода чёрная от гнилых листьев. Каждый шаг отдавался в висках — сердце, научившееся бояться собственного стука. На развилке, где тропа виляла к деревне и дальним скалам, Сирск плюнул в пыль. Ветер донёс запах гари — Ольтагия жгла скирды у границы, выкуривая невидимых оборотней.       Сирск: «Прощай, сорока.»       Мужчина сворачивал к скалам. Его тень, длинная и корявая, поползла следом, цепляясь за камни когтистыми пальцами. ***       Ольтагия ударила кулаком по карте, пришпиленной к дубовому столу кинжалами.       Ольтагия: «Здесь!»       Её ноготь вонзился в болота у Рыжей мельницы.       Ольтагия: «Вчера нашли следы. Глубже медвежьих.»       Капитан с обожжённым лицом переминался:       Капитан: «Миледи, мож, рыси...»       Ольтагия: «Рыси не рвут дубы пополам.»       Она швырнула ему пробитую когтем платину.       Ольтагия: «Ищи логово. Или к утру твоя шкура просохнет на частоколе.»       Когда зал опустел, она подошла к окну. Внизу солдаты грузили телеги цепями и смоляными бочками. В стекле двоилось: графиня в латах и девчонка, дрожащая от вони горелого мяса.       «Убей... пока...»       Она захлопнула ставни, едва не сломав пальцы. ***       Сирск карабкался по скале, цепляясь за корни, торчащие как рёбра мертвеца. Мешок рвался, выплёвывая краюхи хлеба в пропасть. Где-то внизу, в тумане, выл ветер — или голодный волк. Он не оглядывался.       Ночью спал в расщелине, узкой как гроб. Жрал вяленое мясо, считал дни по зарубкам на ремне. Три чёрточки — три дня с тех пор, как ушёл.       Сон принёс видения: деревня в огне, он на четвереньках, рвёт глотку кузнецу, что когда-то подкинул ему краюху. Графиня над ним с арбалетом, палец дрожит на спуске.       Сирск: «Чего ждёшь?»       Ольтагия: «Жду, когда ты проснёшься.»       Глаза её стали жёлтыми щелями.       Сирск проснулся с криком. Луна лезла в расщелину, щупая лицо ледяными пальцами. ***       Ольтагия вошла в родовой склеп, где фрески изображали графов Тотонгомери, давящих бунтовщиков. У алтаря, под статуей матери с пустыми глазницами, стоял железный сундук. Внутри — свитки, добытые в налётах на Сильванов.       «Как снять проклятье ликантропа», — гласила первая строка. Она порвала пергамент, швырнула в жаровню.       Ольтагия: «Не нужны мне твои штучки! Сама справлюсь.»       Но когда огонь слизал последние слова, она достала из-под плаща кинжал. На клинке, у рукояти, — царапины от его когтей.       Ольтагия: «Зачем пощадил?»       Склеп молчал. Тени предков корчились на стенах. ***       К третьему дню Сирск добрался до Рваного перевала, где ветер выл, как затравленный зверь. Он привязал себя сыромятным ремнём к выступу, чтоб не сдуло в пропасть. В мешке осталась горсть ягод да комок смолы для факела.       Сирск: «Шагай.»       Но ноги горели.       Сирск: «Пока ноги носят.»       На закате нашёл пещеру. На стенах — старинные рисунки: люди с волчьими мордами пляшут у костра. Сирск ткнул пальцем в изображение, где человек и зверь сплетались в один хребет.       Сирск: «Урок или насмешка?»       Хрипло засмеялся, разводя огонь.       Пламя высветило знак в углу — три волнистые линии, сходящиеся в круге. Он потрогал символ, оставив на нём кровавый отпечаток.       Сирск: «Три реки...»       Пробормотал мужчина, заворачиваясь в плащ.       Сирск: «Куда ж течёт вода...» ***       Ольтагия стояла на стене, глядя, как отряд возвращается с пустыми руками. Капитан махнул: мол, опять мимо. Она кивнула, сжимая зубцы парапета до хруста в суставах.       Стражник: «Миледи, у Гнилого брода видели волчицу...»       Ольтагия: «Не волчицу, его! Собрать отряд.»       Капитан: «Но ночь...»       Ольтагия: «Собирай отряд!»       Её рёв разнёсся по двору, вспугнув сов.       Она спустилась в арсенал, взяла арбалет, подаренный матерью. На прикладе — зарубки от когтей.       «Стреляй сразу», — велел внутренний голос.       «Сначала посмотри в глаза», — шепнуло что-то другое. ***       Сирск пересёк границу Тотонгомери на рассвете. Впереди — холмы, укрытые туманом, как раны грязной тряпкой. Он швырнул медвежий коготь в ручей, вытер лицо рукавом.       Сирск: «Шагай, пока смерть не догнала.»       Мешок пустовал. Знак трёх рек остался в пещере, пропитанный его кровью. На ремне — семь зарубок.       Он шагнул в туман, не оглядываясь. Где-то за спиной, в Чёрном лесу, выла Ольтагия — или ветер выл.       А она в это время натягивала тетиву, целясь в тень меж сосен. Серебряный болт дрожал в лунном свете.       Ольтагия: «Выходи, покажи лик.»       Но лес молчал. Лишь эхо несло смех, похожий на вой. ***       Дым от сожженных полей висел над Тотонгомери, как саван над гниющей раной. Ольтагия въехала в деревню на вороном жеребце, её новые доспехи — черная чешуя, скованная из стали и серебра — звенели в такт шагам. За спиной грохотали телеги с податями: зерно, шкуры, железо. Все, что осталось от тех, кто осмелился усомниться в ее праве на трон, вырванный из мертвых рук отца и брата.       Капитан стражи: Миледи, староста прятал ячмень в подполье.       Человек с лицом, напоминающим треснувший топор, указал на мужика у позорного столба.       Ольтагия соскочила с седла, не глядя на приговоренного. Сапоги хлюпали в грязи, смешанной с кровью вчерашней казни. Она вспомнила, как отец, граф Борислав, учил ее считать зерно: «Каждое зернышко — капля власти». Теперь его череп украшал ее тронный зал. Рядом — череп брата Радомира, чьи кишки оборотень развесил на соснах Черного леса.       Ольтагия: «Вешать.»       Бросила она, даже не повернув головы. Веревка завизжала на блоке. Крестьяне замерли, а она вдыхала их страх, как благовоние.       Ночью, в походном шатре, она развернула карту графства. Красные кинжалы отмечали деревни, где находили следы оборотней. Черные круги — те, что сожгли за неповиновение. Красных становилось меньше. Слишком мало. «Где ты, тварь?» — провела она ногтем по пергаменту, оставляя борозду от Перекрёстка до Рваного брода.       Служанка подала кубок вина. Ольтагия швырнула его в жаровню. Пламя взметнулось, осветив на стене тень — не ее, а его. Сгорбленную фигуру с когтями, разрывающими воздух. Тень, которая когда-то порвала Борислава на куски и оставила Радомира висеть на собственных кишках.       Ольтагия: «Я найду тебя.»       Дева сжимала рукоять кинжала с зазубринами от его когтей.       Ольтагия: «И сделаю люстру из твоих костей.» ***       Луна, круглая и ядовитая, пробивалась сквозь щели сарая, где Сирск прятался третью ночь. Он прижался спиной к стене, чувствуя, как ребра выпирают под кожей. В кармане — краюха хлеба, украденная у псаря. Во рту стоял вкус крови — он снова кусал губы во сне.       «Беги», — шептала ему тьма. «Беги, пока она не учуяла твой след».       Он выполз наружу, крадучись мимо спящих псов. Ветер донес запах гари — где-то горела деревня. Ее деревня. Ее жертвы.       В Скальном ущелье его наняли рыть могилы. Чума скосила полселения, и Сирск копал, пока мозоли не лопнули, окрашивая лопату в розовый. Старик с лицом, похожим на высохшую грушу, наблюдал с порога часовни:       Старик: «Видал тебя в Черном лесу.»       Сирск: «Не я.»       Мужчина вонзил железо в глину.       Старик: «Не ты, а твоя шкура.»       Он плюнул.       Старик: «Говорят, графиня платит серебром за волчьи головы.»       Сирск бросил лопату, схватил старика за грудки. Глаза его горели желтым отблеском, и старик задохнулся от ужаса прежде, чем Сирск отпустил его.       Сирск: «Беги.»       Прохрипел сам себе.       Сирск: «Беги, пока можешь.»       Он ушел до рассвета, оставив за спиной могилы и страх. В горах, где тропы терялись среди скал, он нашел пещеру с древними рисунками: люди с волчьими мордами, пожирающие собственные сердца. Сирск прикоснулся к стене, оставив кровавый отпечаток.       Сирск: «Что ты хочешь?»       Пещера ответила эхом его же дыхания — тяжелого, как удары кузнечного молота.       Луна висела над перевалом, когда он услышал вой. Не волчий — человеческий. Внизу, у подножия, горела мельница. Сирск побежал, чувствуя, как зверь внутри рвется наружу. Но было рано. Еще два дня. Всегда два дня. ***       Лунный свет, словно тухлое молоко, лился сквозь кроны ясеней, когда телеги Ольтагии въехали в Теснину Галдраха — узкий проход меж скал, где тени цеплялись за камни, будто живые. Ее стража, двадцать верных псов в ржавых кирасах, звякала оружием, слишком громко для ночной тишины. Ольтагия ехала в центре колонны, сжимая в руке амулет с зубом вурдалака — трофей прошлой охоты.       Первый трубач успел издать лишь хриплый звук, прежде чем стрела пробила ему горло. Из расщелин выползли они — люди в рваных плащах с нашитыми кровавыми ладонями. «Красная Рука». Сказки о них ходили мрачнее, чем о самом Черном лесе: грабители, режущие языки пленникам, насилующие женщин на трупах мужей.       Капитан стражи: «Кольцо!»       Мужчина крикнул, но его голос утонул в рёве толпы.       Крестьяне, вооруженные косами и топорами, валились на солдат, как живая стена. Ольтагия выхватила меч, рубя в слепую — клинок вонзился в плечо подростка с лицом, искажённым ненавистью.       Подросток: «Сволочь! Ты сожгла мою сестру!»       Завыл он, хватая её за плащ.       Она ударила его эфесом в лицо, вырвалась, но тут же наткнулась на бородача с секирой. Лезвие чиркнуло по её наплечнику, высекая искры.       Кто-то: «Живой возьмём! Суке заплатим за её законы!»       Стража пала. Капитан, с перерубленным горлом, захлебнулся у её ног. Ольтагия отступила к скале, отбиваясь кинжалом. Рука дрожала — впервые за долгое время.       Они окружили её. Человек двадцать, с глазами как у голодных шакалов. Из толпы вышел он — Каррас. Двухметровый горбун с лицом, изрубленным в кровавое месиво. На груди — ожерелье из высушенных ушей.       Каррас: «Ну, графинюшка.»       Голос скрипел, будто ржавые шестерни.       Каррас: «Ты вешала наших за рёбра. Теперь твоя очередь.»       Он рванул её за волосы. Ольтагия ударила коленом в пах, но он лишь засмеялся, швырнув её на землю.       Каррас: «Режь доспехи!»       Здоровяк плюнул ей в лицо.       Каррас: «Пусть попляшет голая на костях своих псов!»       Клинки заскрежетали по стали. Нагрудник упал, обнажив сперва ткань, потом кожу. Чья-то рука впилась в её грудь, сжав так, что пальцы хрустнули. Ольтагия закричала — не от боли, а от ярости.       Каррас: «Держи!»       Горбун расстегнул пояс, и толпа взревела.       Она извивалась, кусая руки, рванулась к кинжалу на поясе горбуна, но он ударил её рукоятью по виску. Мир поплыл. Пальцы рвали рубаху у плеча, обнажая шрам от старых когтей.       Кто-то: «Смотрите! И её кусали твари!»       Каррас придавил её коленом, дыхание пахло гнилым мясом.       Каррас: «Начну я. Потом все.»       Он провел лезвием по её бедру, срезая штанину.       Ольтагия впилась ногтями ему в лицо, вырвав клок кожи. Он взвыл, ударил кулаком. Кровь залила ей глаза.       Каррас: «Привяжи суку к камню!»       Урод зажимал рану.       Руки схватили её, волокли к плоскому валуну. Ольтагия вырывалась, но силы уходили. Мысли метались меж ненавистью и страхом.        «Умереть здесь? От руки крестьян?»       Её руки растянули над головой, привязав к выступам камня. Каррас, истекая кровью из рваной щеки, окончательно снял с нее рубаху. Холодный воздух обжег кожу. Толпа затихла, затаив дыхание.       Каррас: «Видишь, как просто?»       Верзила проводил лезвием по её животу.       Каррас: «Ты не богиня. Ты мясо.»       Ольтагия закрыла глаза, стиснув зубы. Где-то вдали завыл ветер — или это кричала её собственная ярость, запертая в горле.       Каррас: «Начнем.»       Но прежде чем он успел продолжить, с вершины скал сорвался камень. Все обернулись. В темноте что-то зашевелилось — огромное, бесшумное.       Крестьянин: «Это...»       Но было уже поздно.       Лес содрогнулся, будто небеса разверзли пасть, чтобы изрыгнуть саму Смерть. Из черной пасти чащи вырвалось чудовище — плоть, сплетенная из теней и ярости, воплощение бурь, что древнее человеческих королей. Его когти, длиннее клинков, сверкали словно кривые луны, а глаза пылали адским золотом, выжигая воздух. Оборотень не бежал — он несся, как ураган, рожденный в глубинах первобытного хаоса.       Первый грабитель, бородатый исполин с секирой, даже не успел вскрикнуть. Лапа Сирска взметнулась — и голова сорвалась с плеч, унося с собой гримасу ужаса. Тело рухнуло, обрызгав землю алой росой, а зверь уже впился в следующую жертву, разрывая ребра, будто сухие прутья. Кости трещали, словно ломаемые судьбой хребты гор, а кишки, подобно змеям, извивались в пыли.       Каррас, вожак, зарычал, поднимая кривую саблю. Его голос, некогда вселявший страх в сердца целых деревень, теперь дрожал:       Каррас: «Копья! Окружить тварь!»       Но люди «Красной Руки» уже бежали — не к бою, а прочь, в объятия тьмы. Оборотень прыгнул, перекрыв путь, и лес наполнился музыкой кошмара: хруст черепов, хрип рвущихся глоток, плеск внутренностей. Юноша с факелом попытался ударить — зверь схватил его за бедро, швырнул в дуб. Тело ударилось о ствол с гулом набатного колокола, оставив на коре кровавый отпечаток. Нож парня отлетел в сторону графини, разрезав веревку.       Ольтагия, прижатая к валуну, но освобождающаяся, видела всё. Ее пальцы впились в камень, ногти ломались, смешивая кровь с пылью. Дыхание стало частым, как стук крыс в подземелье, а в ушах звенело — то ли от криков, то ли от безумия, подползающего к краю сознания. Она видела, как Сирск — нет, Оно — разорвало человека надвое, будто шелковый свиток. Как коготь, черный от запекшейся крови, вырвал сердце старика, сжимая его, пока орган не лопнул, как перезрелый плод.       Опять. Вновь кошмар. Вновь она видит ужасный танец смерти чудовища.       Каррас, последний из вожаков, метнул нож. Лезвие вонзилось в плечо зверя, но Сирск даже не дрогнул. Он повернулся, и в его взгляде вспыхнуло нечто, заставившее даже горбуна отступить — не страх, а осознание. Осознание того, что он стоит перед силой, которую не остановить молитвами или сталью.       Каррас: «Нет...»       Прохрипел верзила, но оборотень уже был на нем.       Лапы впились в плечи, когти пронзили ключицы. Сирск поднял его, будто тряпичную куклу, и рванул. Плоть разошлась с тихим шорохом разрываемого пергамента. Две половинки тела упали в разные стороны, а зверь, завыв, швырнул окровавленные останки в толпу.       Лес застыл, будто сам воздух превратился в стекло, готовое треснуть от напряжения. Последний грабитель, юнец с лицом, искаженным детским ужасом, упал на колени, моля о пощаде. Оборотень — гора мышц, облепленных клочьями шерсти и кровью — замер над ним, когти, еще дымящиеся от ярости, занесены для удара. Но тут первый луч солнца, тонкий и беспощадный, как лезвие гильотины, рассек горизонт.       Шкура Сирска зашипела. Золото звериных глаз помутнело, замелькав осколками синевы. Он завыл, но уже не рыком чудовища, а хриплым стоном человека, разрываемого изнутри. Кости заскрипели, словно перемалываемые жерновами, когти втянулись в распухшие пальцы, а из пасти, искаженной клыками, вырвался хрип:       Сирск: «Нет... Не сейчас...»       Ольтагия, прижатая к скале, наблюдала, как ее проклятие и надежда сплелись воедино. Тварь, убившая отца и брата, теперь корчилась в муках, теряя звериную мощь. Его спина выгнулась дугой, шерсть опадала пластами, обнажая кожу, покрытую шрамами от цепей и ожогов. Но даже в этом агонии он оставался опасным — получеловек, полузверь, воплощение ярости и боли.       Ольтагия: «Сирск...»       Он повернул голову. Глаза — уже не золотые шары, а мутные озера, где плескались страх и ненависть — встретились с ее взглядом. В них не было узнавания, лишь животный ужас загнанного существа. Его рука, все еще наполовину покрытая шерстью, дернулась к горлу, будто пытаясь задавить крик.       Рассвет набирал силу. Солнечные лучи, как плети, хлестали по его телу. Сирск рухнул на колени, сдирая с себя остатки шкуры. Кровь сочилась из трещин на груди, смешиваясь с грязью. Он зарычал — наполовину человеческим голосом, наполовину звериным рыком — и ударил кулаком в землю. Почва треснула, разбросав камни.       Ольтагия не шевелилась. Ее меч, выпавший во время боя, лежал в луже крови. Она видела, как его пальцы, еще крючковатые, впились в собственные ребра, будто пытаясь вырвать проклятие. Видела, как человеческая кожа медленно поглощала звериную плоть, оставляя лишь шрамы. Видела, как его лицо, искаженное мукой, обретало черты крестьянина — того самого, чье имя когда-то шептали в деревнях со страхом и жалостью.       Но завершить превращение солнце не дало.       Сирск застыл на грани: когти сменились ногтями, но зубы все еще торчали из десен, как обломки кинжалов. Его спина, покрытая рубцами, выгнулась в неестественной судороге. Он поднял голову к небу и завыл — звук, от которого птицы сорвались с деревьев, а Ольтагия вжалась в камень, чувствуя, как слезы текут по щекам.       Она ждала, что он бросится на нее. Ждала, что разорвет, как тех грабителей. Но Сирск лишь упал на бок, сжавшись в клубок. Его тело билось в конвульсиях, разрываясь между двумя формами.       Рассвет победил. Солнце, поднявшись над холмами, осветило поле, усеянное трупами, и двух существ — одно, дрожащее от страха, другое, разодранное проклятием.       Ольтагия все еще сидела нагишом: её одежда, порванная в клочья, валялась рядом, смешавшись с обломками доспехов и оружием. Тело, иссеченное царапинами и синяками, дышало яростью и стыдом. Грудь, поднятая учащённым дыханием, блестела от пота и крови, а бедра, испачканные грязью, казались частью самой земли. Она была как богиня распада — побеждённая, но не покорённая.       Сирск, очнувшись, уставился на кинжал рядом. Лезвие отражало его лицо — всё ещё полузвериное, с клыками, торчащими из распухших дёсен. Он зарычал, взяв и поднеся сталь к горлу, но Ольтагия, будто тень из его кошмаров, бросилась вперёд. Её пальцы впились в его запястье, выбивая оружие, а губы прижались к рту — не поцелуй, а укус, смешавший кровь, боль и ярость.       Она прижалась к нему всем телом, нагота, осквернённая и гордая, стала бронёй против его отчаяния. Шрамы на его груди теперь сливались с её царапинами, как ручьи в реку позора. Ногти впились в его спину, оставляя борозды глубже когтей. Сирск, всё ещё охваченный ужасом, попытался оттолкнуть её, но её бёдра сомкнулись вокруг него, стальным кольцом, сокрушающим волю.       Она двигалась яростно, как буря, сметающая города. Каждое движение — вызов судьбе, каждое прикосновение — нож в рану. Его руки, покрытые остатками шерсти, сжали её талию, оставляя синяки, но она лишь закинула голову, смеясь хрипло, как ворон над падалью. Её волосы, спутанные и влажные, хлестали его лицо, смешивая запах смерти с её собственной солью.       Сирск застонал — звук, рождённый на стыке зверя и человека. Его когти, тающие под солнцем, прочертили алые линии на её спине. Ольтагия выгнулась, впиваясь зубами в его плечо, пока кровь не заполнила ей рот. Их тела сплелись, как корни ядовитого дерева, где боль и страсть — единый сок.       Земля под ними, пропитанная кровью, стала ложем. Лужи, багровые под солнцем, липли к коже, но они не видели ничего — ни мёртвых, ни кружащих стервятников. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая его лицо к груди, где сердце билось, словно молот по наковальне. Он ответил укусом. Нежным? Нет, жестоким. А она вскрикнула, но не от боли, а от ярости, что их свела тут, среди хаоса.       Полдень накрыл поле, словно плащ палача. Солнце, беспощадное око, высветило всё: порванную одежду Ольтагии, валявшуюся меж трупов, сломанные клинки, их тела, слитые в странном единстве. Она рухнула на него, её дыхание — горячий ветер пустыни — обожгло его шею. Сирск, всё ещё дрожащий от остатков звериной силы, обнял её — не как любовник, а как безумец, цепляющийся за краюху правды.       Они уснули так — графиня, чья нагота казалась броней, и чудовище, чьи когти смягчились в человеческие пальцы. Вокруг, словно стражи, лежали мёртвые. Ветер шелестел, срывая лоскуты её платья с земли, но не смея коснуться их.       Сон не принёс мира. Сирск видел лица: своей подруги с перерезанным горлом, отца с кишками на ветвях. Она же металась между тенями — то её душили верёвки, то в звериных глазах Сирска находила спасение.       Но пока солнце пекло их кожу, они спали. Перемирие, купленное кровью и плотью. Временное. Хрупкое. ***       Лес, израненный когтями и сталью, замер в предрассветной агонии. Ольтагия поднялась с земли, её тело — живая карта боли: синяки, царапины, следы зубов, что пульсировали под кожей, как зарытые клинки. Воздух пах медью и гниющими листьями. Вокруг валялись останки «Красной Руки» — кишки, вплетенные в корни деревьев, отрубленные руки, сжимавшие оружие даже в смерти. Она шагнула через тело горбуна Карраса, его лицо, застывшее в вечном удивлении, напоминало раздавленного жука.       Её плащ исчез. Доспехи, некогда сверкавшие как ночная броня, лежали в клочьях, словно шкура содранного зверя. Ольтагия сорвала окровавленную рубаху с мертвеца, обернула вокруг груди. Ткань впилась в раны, но боль была сладкой иглой, возвращающей к реальности. Он ушел. Сирск, оборотень, спаситель, убийца — исчез, оставив лишь запах волчьей шерсти и пепел отгоревшей ярости.       Она двинулась сквозь чащу, спотыкаясь о корни, что цеплялись за лодыжки, будто пальцы мертвецов. В памяти всплывали обрывки: его клыки, впившиеся в её плечо; человеческие глаза, мечущиеся в звериной морде; как его руки, полузвериные, полулюдские, сжимали её так, будто пытались выжать душу. Он спас меня, чтобы я убила его? Мысль ударила, как плеть. Ноги сами несли к замку — черной громаде на горизонте, чьи башни вонзались в небо, словно кости гиганта. ***       Рассвет застал её у Рваного брода. Река, обычно бурлящая, как кипящая смола, сегодня текла тихо, окрашенная в розовый цвет. Ольтагия опустилась на колени, зачерпнула воду. Отражение в ней было чужим: волосы, спутанные кровью и грязью; глаза, горящие лихорадочным огнем; губы, распухшие от укусов.        «Кто ты теперь? — спросило отражение. Графиня-мстительница? Жертва? Или нечто третье, рожденное в объятиях чудовища?»       Она вскинула голову, заметив на противоположном берегу следы — глубокие, как колеи от телег, но оставленные не человеком. Когти оборотня. Сирск бежал на север, к Черному лесу, где погиб её брат. Ольтагия схватила камень, швырнула в воду. Круги разошлись, смывая следы.       «Нет, — прошептала она. — Сначала замок. Потом — охота». ***       Солнце стояло в зените, когда ворота Тотонгомери скрипнули, пропуская свою хозяйку. Стражи, увидев её, замерли. Не из почтения — из ужаса. Она шла по двору, как призрак войны: босая, в лохмотьях, с взглядом, способным прожечь камень. Служанки попрятались, словно мыши, почуявшие филина. Лишь старый псарь, Генрик, поклонился, прикрыв дрожащей рукой шрам на шее — подарок Сирска времен его человеческой службы.       Тронный зал встретил её шепотом эха. Черепа отца и брата смотрели с ниш, глазницы наполненные тенью. «Ты слаба, — будто прошипел Борислав. — Мой череп не для украшения. Он для напоминания: власть требует крови». Ольтагия схватила кубок с вином, швырнула в стену. Бронза звонко ударилась о камень.       Ольтагия: «Кровь?»       Её смех раскатился под сводами.       Ольтагия: «Я утоплю в ней весь мир, отец.»       Но голос дрогнул. В памяти всплыло, как Сирск, корчась под солнцем, пытался перерезать себе горло. Как она остановила его не мечом, а телом. Как их ярость сплелась воедино, став и наказанием, и спасением.       Она подошла к окну, вглядываясь в горизонт, где Черный лес чернел, как старая рана. Там он. Там ответ. Рука непроизвольно потянулась к шраму на плече — следу его зубов. Боль была острой, живой. Он оставил метку. Как я ему.       Капеллан: «Миледи?»       В дверях замер мужчина, держа свиток с именами новых «изменников». Его голос дрожал.       Капеллан: «Совет ждет...»       Ольтагия повернулась. Тень от черепа брата легла на её лицо, разделив его на две части: одну — в свете, другую — во тьме.       Ольтагия: «Пусть ждут. И приготовьте коня. К полуночи я выезжаю.»       Она мягко провела пальцем по лезвию кинжала на столе.       Капеллан поклонился, торопливо ретируясь. Она знала, что он подумает: графиня едет карать очередную деревню. Пусть. Ложь — тоже оружие.       На столе, среди карт и донесений, лежал осколок зеркала. Ольтагия подняла его, поймав отражение глаз. В них горело незнакомое пламя — не холодная ненависть прошлого, а нечто дикое, вырвавшееся на волю в ту ночь.       Ольтагия: «Ты в моей крови теперь. Но я выжгу тебя. Или спалюсь сама.» ***       Коня подали в полночь. Вороной жеребец, покрытый попоной с вышитыми волками. Ольтагия, облаченная в новые доспехи — чернее прежних, с шипами на суставах — вскочила в седло. Замок оставался позади, свечи в окнах гасли одна за другой, будто испуганные звезды.       Она въехала в Черный лес. Тени сомкнулись над ней, как челюсти. Где-то здесь он прятался. Где-то здесь они закончат.       Внезапно жеребец захрапел, встав на дыбы. Из чащи донесся вой — не звериный, не человеческий. Нечто среднее. Ольтагия вытащила меч, чья рукоять была обмотана полоской кожи, сорванной с Сирска в ту ночь.       Ольтагия: «Я иду, зверь! Приди! Убеди меня, что ты достоин жить!»       Лес затаил дыхание. Где-то впереди хрустнула ветка. Она двинулась на звук, сердце бьющееся в такт древнему ритму — битве, страсти, смерти.