Часть 1. Самовар.

      Немного обождав, когда фигуры оборотней скроются за дверями, Петя, до этого прятавшийся за потемневшей от мороза и сырости бочкой, сорвался с места и вбежал за ними следом в сени трактира. Жар, на контрасте с уличным холодом, тут же обжег ему щёки, от чего те мигом покраснели.       Всё так же стараясь оставаться незаметным, мальчик тихо прильнул к глиняной стене, прислушавшись: в идущей следом за сенями большой, — вероятно, обеденной, — зале шёл разговор. Однако, как бы он не силился, ничего особого разобрать из услышанного не мог — брюзжащие бормотания, состоящие разве что только из протяжных недовольных мычаний, на человеческую речь совершенно не походили. А разглядеть, что именно творилось за узенькой стенкой, отделяющей сени от остальной части залы, да и самих говорящих, также не выходило — с его угла можно было увидеть лишь ярко пылающий камин, клочок лестницы из светлого дерева да край большого, окантованного железными обручами, дубового стола.       Петя так старательно вслушивался в сие подобие диалога, что совершенно не обратил внимания на то, что дверь позади него немного скрипнула и в сени вошёл кто-то посторонний.       — А ты чего здесь ныкаешься, как мышь под лавкой? — спросили его осторожным шёпотом.       От подобной неожиданности гардемарин вздрогнул, невольно вжал лохматую макушку в плечи и зашуганно обернулся, готовясь к возможной опале со стороны шепчущего.       Но её не случилось. Его не взяли за шкирку, как это сделал Его Сиятельство сегодня днём, не пригрозили превратить в паука или истукана механического. Даже наоборот, — в противоположность сегодняшним сомнительным происшествиям его встретили широченной, простодушной улыбкой. И принадлежала сия улыбка, к его немалому удивлению, особе женского полу.       На вид ей было не больше двадцати. Складывалось ощущение, будто она вот-вот совсем недавно приобрела положение девицы на выданье, ибо ни платка, ни других уборов, покрывающих голову, на ней не было, — лишь огненно-красная ленточка, чьи концы болтались на затылке, связывали её каштановые волосы в кольцо из косы, походившее на венок. А подобное плетение уже было показателем небезосновательности сего чувства. К тому же, лицо её было будто бы лягушачьим, всё ещё имеющее детские черты: с длинным ртом, тонкими губами и высоким лбом, спрятанным под пушистой, торчащей в разные стороны на манер Вани-дурачка, чёлкой. Из-за слегка прищуренных — по причине всё той же неисчезающей улыбки, — темных серо-зелёных глаз и высоко поднятых тонких бровей взгляд её казался озорным и мягким, почти что каким-то сестринским. В голове гардемарина тут же невольно произошло сравнение со строгим, почти что суровым, и тяжёлым взглядом Якова Вилимовича, — весомый и хорошо ощутимый контраст.       Рост её так же был невелик, — барышня всего лишь на голову или около того возвышалась над самим Петей. Укутанная в тёплую, в некоторых местах подлатанную, дублёнку, из-под которой выглядывал подол крестьянского сарафана и валенки, с перевязанным крест на крест на груди и поясе шерстяным платком, она стояла перед ним, чуть склонив голову к плечу и завалившись боком на одну сторону — держала в руках большой, потемневший от времени медный самовар.       — Ты чейный будешь? Ждёшь кого-то что ли? А кого? Ты к кому-то из постояльцев пришёл? Или к Якиму Иванычу? — не скрывая своего немного бестактного интереса, вдруг осыпала его вопросами, но всё так же не переставая широко улыбаться.       Петя стушевался: замямлил так же, как мямлили говорившие в зале за тонкой стенкой, — что всё ещё, на счастье гардемарина, оставались там, — и с горем пополам выдавил из себя неправду о том, что пришёл якобы к господину трактирщику по делу.       — Ах, так тебя в помощники наняли! — воодушевленно, почти что пища от радости, прошептала барышня, едва не запрыгав на месте, — вода в самоваре громко хлестнула по стенкам. — Ой как здорово! Ой как замечательно! Будешь мне по хозяйству помогать! А то дел, как у помещика долгов — невпроворот, не успеваю всё одной делать! Ой как хорошо!..       И, не дав ему ни объясниться, ни что-либо возразить, всучила мальчику в руки медного толстяка.       — Ты тогда пока самовар на кухню снеси! Смотри, как блестит! Еле как отдраила, столько времени угробила!.. Кухня вон там, прямо за углом!..       Она слегка присела, склонилась на уровень лица гардемарина и указала тонким пальцем туда, где, предположительно, и должна была быть сама кухня, в проход между лестницей и камином, а потом резво подбежала к двери.       — А я пока за дровами сбегаю. Постоялец жалуется, мол холодно у нас до одури, а мы с Якимом Иванычем уже руки от бессилия разводим — да как холодно-то, уже же ведь и камин не тушим, и печи топим, а ему холодно! — и негодующе взмахнула рукой. — Под тремя одеялами спит, укутавшись! Бог знает, откуда он такой, теплолюбивый, приехал!.. Ой всё, я побежала, потом побалагурим! Лунной ночью, в злую стужу!..       И, напевая какой-то неразборчивый мотив, выпорхнула на улицу, сверкая большими, как медвежья лапа, валенками, будто и не было её здесь вовсе.       Петя, вылупившись на дверь ошарашенными взглядом, ещё некоторое время пялился на выход из трактира. Однако услыхав, как кто-то из говоривших в зале — кажется, это был тот низкий и ушастый, — то ли подавился, то ли заикнулся, гардемарин резко развернулся на пятках и, скрепив сердце и собрав всю свою решительность, размеренным шагом важно вышел из сеней, делая вид, что он в самом деле был в услужении у трактирщика.       Поспать нормально ему так и не удалось. Во-первых, мысли о краже дочери Его Сиятельства Маргариты будоражили его ум — он не мог позволить подобному случиться!.. А во-вторых, не смотря на все лишения, коими подвергались ученики Навигацкой школы, проживающие в казённых комнатах в башне, лежать на холодном полу, прячась под резной деревянной кроватью, всё же было тем ещё испытанием. К тому же, Пете, покуда он изредка проваливался в лёгкую дрему, постоянно казалось, что его кто-то кусает за лодыжки. Однако когда мальчик в очередной раз опускал заспанный взгляд на туфли, то сие чувство мгновенно пропадало — видно мыши так или иначе шугались по щелям, стоило ему хоть немного пошевелиться.       Едва госпожа Крыса и господин Ушастый — так они друг друга называли, — вышли из комнаты, гардемарин тут же немедля выполз из-под кровати. Тряхнув головой и прогнав остатки сонливости, он выскочил вслед за ними — в этот момент их силуэты уже скрылись в сенях, а следом уже захлопнулась дверь трактира. Петя метнулся вниз по лестнице, перескакивая ступени, оббежал большой дубовый стол и бросился к выходу, по дороге чуть не зацепив подол сарафана барышни, что вчера приняла его за новоявленного помощника, — она сидела возле потушенного камина на коленях и выгребала остатки золы покоцанным веником.       Барышня встрепенулась, громко ойкнув и выронив веник, когда мальчик пронёсся мимо неё, словно апрельский студеный ветер, и, едва не выбив с разбегу двери, выбежал на улицу.       — Ты куда? — она подскочила с дощатого полу, растерянно прижав к груди ладошки. — Стой! Погоди! Куда ты побежал?! Миленькой! Ты куда сорвался-то?!..       На её оклики из-за угла кухни выглянул полный, круглотелый и лысенький мужчина в переднике. Вытирая руки потемневшей от времени тряпкой, он окинул барышню своими уставшими, с возрастными морщинками под веками, грустными глазами, в которых читалось непонимание, затем бросил недолгий взгляд на распахнутую дверь и, чуть застопорившись, спросил.       — Ты чего вопишь, как на пожаре, Ульяна?       Барышня, — точнее говоря, Ульяна, — смятенно обернулась к мужчине, не отрывая ладошек от груди.       — Мальчик, Яким Иваныч! — потрясенно выдала своим писклявым голосом. — Которого Вы наняли!.. Высокий такой, худенький, лохматый! Синеглазый!.. Выскочил, как ошпаренный! Куда, зачем, почему — ни слова не сказал! Как токмо господа те вышли, он за ними и бросился!..       — Мальчик? — переспросил растерянно Яким Иваныч, снова бросил недоверчивый взгляд на обдуваемые холодным воздухом сени и произнес. — Ульяш, у нас нет средств, чтоб в услужение ещё кого-то брать. Не нанимал я никакого мальчика.       — Как не нанимали? В самом деле что ли? А это же кто тогда?.. — Ульяна оглянулась на дверной проём. — Проходной что ли?..       Яким Иваныч подбоченился.       — Ох Ульянка, с твоей опрометчивостью нам только проходимцев и не хватало, — укоризненно вздохнул Яким Иваныч, устало фыркнув, а затем, чуть помолчав, закинул тряпку себе на плечо и добавил. — Ну, раз Колючка не гневается, значит мальчишка твой вреда дому не принёс. Повезло нам нынче в этот раз… Ой-ой, кипит, кипит!..       И он скрылся за углом кухни.       Ульяна, постояв ещё несколько мгновений в оцепенении, наконец двинулась с места. Сначала кинулась к распахнутой двери, наглухо закрыв её, чтобы не дуло и тепло почём зря не уходило, а следом, плюхнувшись на колени возле камина, вернулась к выгребанию золы, чем и занималась до всего этого маленького переполоха. Вычистив огненное ложе и высыпав остатки пепла в ведро, она поднялась с полу, выпрямилась, отряхнула лёгкими движениями подол сарафана и оглядела всю обеденную залу, подмечая в уме, не осталось ли тут ещё каких-либо незаконченных дел.       И наткнулась взглядом на поблёскивающий в редких солнечных лучах самовар, что стоял на самом верху лестницы, ведущей в жилые комнаты — с тоненького краника капала вода, что за ночь уже набралась в маленькую лужицу на полу.       Чуть склонив голову к плечу, Ульяна широко улыбнулась, поджав длинные тонкие губы, и снисходительно фыркнула.       — Ну… Спасибо, что хоть самовар не спёр.