Часть 2. На Крещение.

Лунной ночью, в злую стужу

Не выглядывай наружу.

Не выглядывай наружу,

Не выглядывай.

      Луна сегодня казалась до неестественного больше, чем в другие дни — её свет разливался по всей округе до самого горизонта, утапливая в серебряном блеске крыши и обмёрзлые дороги, а рисунок пепельных пятен и глубоких кратеров был четко различим и хорошо виден на её поверхности. Дым, поднимающийся из дымоходов печей, шёл вверх строго вертикально — сие предвещало сильные морозы в ближайшие дни. Впрочем, их и стоило ожидать — Крещение ведь на носу.       Яков выдохнул горячий пар себе под воротник да тут же плотнее запахнул камзол и придвинулся обратно к линзе телескопа, приподнимая трубу выше, прямо на луну. У него не было в целях разглядывать лунный грунт, впрочем, как и заниматься наблюдениями сегодня в целом, — эта идея пришла к нему спонтанно, когда он, оставшись последним в лаборатории, чтобы навести порядок, взглянул на ночное небо сквозь покрытое ледяными узорами инея стекло. Однако небосвод показался ему настолько чистым и ясным, что упустить подобную возможность приравнялось бы в его душе к кощунству. Впрочем, причина устроить подобные посиделки на морозе заключалась не только в ясности погоды.       Несмотря на то, что Московское государство уже как много веков было обращено в христианскую веру, пережитки языческих верований всё ещё оставались в народе. А потому, едва близились Рождество и Крещение — а там и до Великого поста недалеко, — начинались всякого разного роду увеселения: коляда, гадания, привороты, заговоры и прочее колдовство. И после всего этого его кликали колдуном, ну-ну!.. Манускрипт в такие дни хоть и не сильно, но всё же бесновался, реагируя на разного рода магию мерцанием в виде лазурных проблесков. Вот и Яков, чувствуя нутром нарастающие колебания в воздухе, решил остаться, да понаблюдать, что из сего выйдет в этот раз и как оно повлияет на окружающую действительность.       Наконец сфокусировав линзу на серебряном диске, чародей принялся разглядывать её поверхность. Белоснежная, яркая, она была окутана мягким ореолом, и лишь небольшое чёрное пятнышко блуждало от одного края спутника к другому…       … Пятнышко?       Яков чертыхнулся и резко отпрянул от телескопа. Помотал головой и рьяно протёр пальцем стекло. И снова прильнул к линзе.       «Пятнышко» никуда не исчезло. Напротив. Лишь приобрело человеческие очертания и стало заливисто и ехидно хихикать.       Брюс сорвался с места и бросился к распахнутому окну. Ухватившись за деревянную раму, он чуть ли не на половину высунулся наружу. Ориентируясь на звук, задрал голову к звездному небу.       Там, высоко под небосклоном, вереща то ли от радости, то ли от ужаса, парил силуэт. Его визг четко отдавался в ушах, разнося по округе радость и азарт, но в то же время казавшись каким-то неестественным — люди так не смеются… Покружив там ещё какое-то время, он сделал воздушную петлю, а затем резко метнулся вниз, пронёсшись прямо недалеко от распахнутого окна.       Яков едва не вывалился, чудом удержавшись, но снова высунулся в окно, одолеваемый больше любопытством, чем страхом перед неизвестностью и возможностью сорваться со скользкого подоконника.       Силуэт покружил где-то у земли, разворошив и раскидав снег в разные стороны, распугал всю стражу, — до Брюса донеслись обрывки фраз «Чур меня! Чур!», — и затем, под общий лай дворовых псов, вновь метнулся вверх, замерев на уровне его окна на фоне луны буквально на несколько секунд.       Но сих несчастных нескольких секунд Якову хватило, чтобы разглядеть в очертаниях силуэта маленькую женскую фигуру. Она сидела на сучковой метле, укутанная в серую дублёнку с большими, как медвежья лапа, валенками, на груди и поясе крест на крест был перевязан шерстяной платок. Её зелёное, неживое, лягушачье личико искрилось озорством и весельем, а позеленелые волосы были собраны в кольцо из косы. В последний момент Брюсу ещё удалось пресечься с ней взглядом — вертикальные зрачки, словно у кошки, на мгновение будто поцарапали ему край его души.       Чародей замер, затаив дыхание и ожидая последующих действий.       Она пару раз моргнула. Следом широко улыбнулась, обнажив ему два удлинённых клыка, блеснувших в лунном свете. И вдруг резко метнулась на метле вверх, пропадая из его вида. Яков торопливо перевернулся на спину, запрокидывая голову и пытаясь отыскать её во тьме. В уме лопнувшей пружиной проскочила мысль об исчезновении. Однако после нескольких мгновений замешательства, когда он уже почти решил, что ему это всё померещилось, её лицо оказалось пугающе близко прямо над ним.       — Бу, — выдала заговорчески.       Она всё ещё широко улыбалась. Очень широко — её тонкие губы казались неестественно длинным.       Не успев хоть как-то приемлемо среагировать на подобное проявление… чего именно? Дружелюбия?.. Не успев хоть как-то приемлемо среагировать, Брюс вдруг резко получил глухой шлепок метлой прямо по лицу, из-за чего неловко ввалился обратно в глубь лаборатории, едва не распластавшись на дощатом полу.       — Эге-ге, барин, скользко, убьёшься ведь. Не выглядывай наружу, — тонкий девичий голос прозвенел в воздухе.       Яков поморщился ни то от щекочущего чувства веток на лице, ни то от едва ощутимой жгучей боли, яростно протёр лицо ладонями и тут же вскинул голову, — но лаборатория оказалась пуста, а окно волшебным образом наглухо запахнуто.       Когда над головой раздался девичий визг, Яким Иваныч лишь смиренно поднял свои грустные глаза к небу. И когда в сугроб — что образовался, покуда он чистил крыльцо, — свалилось нечто с метлой наперевес, тоже никак не среагировал. Лишь только молча, да с лёгкой улыбкой на губах, наблюдал за тем, как оно барахталось, пыхтя и отчаянно пытаясь выбраться из снежного плена.       Отплевавшись, это самое нечто наконец высунуло голову из сугроба, громко шмыгнув. А завидев хозяина трактира на горизонте, искренне и воодушевлённо воскликнуло своим девичьим высоким голосом.       — Доброй ночи, Яким Иваныч! — и беззаботно, широко улыбнулось, сверкая как своим искрящимся весельем взглядом, так и острыми, белыми клыками.       Яким Иваныч опёрся на черенок лопаты, сложив руки на его конце, и слегка склонил голову на бок, по-отечески усмехнувшись.       — Ты, Ульяна, в следующий раз в поле садись. Там хоть помягче будет, — и улыбнулся чуть шире, прищурив глаза, а потом добавил. — Да и свидетелей поменьше. Ты же знаешь, иноземцы здесь, в слободе, к этому очень трепетно относятся.       Ульяна снова встряхнула головой, затем плечами и, в конце концов, поднялась и вылезла из снега. Однако тут же упала на колени, чуть вновь не уткнувшись лицом в землю, потому что один из её больших валенок застрял в сугробе. Развернувшись на четвереньках, она выдернула его оттуда, встряхнула, плюхнулась на протоптанную дорожку рядом с сугробом и, задрав ногу кверху, натянула валенок обратно.       — Да что нам эти иноземцы с ихними крестами да благовониями, Яким Иваныч! — ответила Ульяна, снова громко шмыгнув, и наконец поднялась с холодной земли, подобрав метлу, что лежала недалеко от места её посадки. — Они же нам побоку. Ну посудачат, ну в кирхе своей пожалуются. Может батюшку сюда отправят, ну так что же?..       — Помилуй тебя Господь Бог, Ульяна, — пробухтел трактирщик, слегка поморщившись. — И так нынче постояльцев мало, — колдун этот пропащий всех распугал воплями своими, — а ты предлагаешь последних слухами о бесовщине разогнать! Разоримся же окончательно!.. И вообще, у них не батюшка, а пастор.       — Так и… Что так священник, что этак священник, разница небольшая, — она простодушно пожала плечами.       — Это для тебя, русалки озерной, разница небольшая, — Яким Иваныч подошёл к ней, а затем щёлкнул её по носу, от чего Ульяна отпрянула назад. — А люди когда-то из-за таких мелочей войны устраивали. И до сих пор гоняют друг друга за это.       Он окинул её взглядом с ног до головы.       — Кстати о мелочах. Метелку, я так понимаю, у Ядвиги Петровны одолжила? Ты же к ней отпрашивалась, если я не запамятовал?       В ответ на это Ульяна, словно деревенский неотёсанный мальчишка, что удачно своровал яблоки из барского сада, довольно утёрла свой курносый носик рукавом дублёнки.       — Ага. Разрешила, говорит, мол так и быть, в честь крестин божьих можно уж и порезвиться дитятке, — и опустила взгляд на метлу, будто оправдываясь. — Токмо она меня, видно, не стерпела до конца. Я покуда уже возвращалась в трактир, наверно, раза три точно чуть не сбросила… Ой да всё, всё! Возвращайся, родимая, к хозяйке своей, не держит тебя никто здесь больше!       Метёлка в её руках задребезжала, словно лист металла у кузнеца, и, стоило русалке разжать ладони и отступить, — мгновенно взмыла вверх, после чего затерялась на фоне звездного неба.       Яким Иваныч ещё какое-то мгновение смотрел в след пропавшей зачарованной метле, а затем тяжко вздохнул.       — Что ж судьба не отдала твою душу людскому Богу, Ульяна? С твоей-то тягой к небу… — тихо пробормотал трактирщик.       Ульяна, до этого так же глядевшая с раскрытым ртом в небо, спохватилась и взглянула на него.       — Чего говорите, Яким Иваныч?       — Я говорю, обращайся в себя и иди заходи в дом, Ульяна, — сказал чуть громче Яким Иваныч. — Не дай Бог застудишься.       — Яким Иваныч, покойники же людским болезням неподвластны, — снисходительно улыбнулась русалка.       — Да я ж по человеческой привычке это говорю, знаю, что не подвластны! — ворчливо отмахнулся он. — Что ж мне теперь, переживать за тебя нельзя? Давай-давай, иди-иди.       Ульяна ничего не ответила, лишь послушно прошла мимо трактирщика в сторону крыльца, не переставая улыбаться. До ушей Якима Иваныча донесся тихий, по-ребячески довольный и ритмичный напев.       — Лунной ночью, в злую стужу, не выглядывай наружу...