1. Связанные одной целью

Осень, 1888 год. — O dolce Napoli, o suol beato… Сударыня, позвольте… Позвольте пройти, в конце-то концов! — перестал напевать и возмутился мужской баритон. Он звучал с лёгким итальянским акцентом, но, при этом, и от разговорного русского в нём было не меньше. Утонув в океане голосов, он утих, но вскоре итальянская мелодия зазвучала вновь. Теснясь в проходе, на перрон из прибывшего состава сходили люди — дамочки в накрахмаленных французских шляпках, студенты со встрёпанными волосами и в поношенных пальто, грузные дяди и тёти. Проводники суетились, где помогая с багажом, где подавая руку для спуска. Они были одеты в тёмные, изумрудно-зелёные мундиры с двумя рядами серебристых пуговиц, штаны того же оттенка зелёного и натёртые до блеска чёрные фуражки. Весь вокзал утопал в море голосов, выкриков, приветствий и пожеланий. Тяжёлый локомотив пыхнул ватными клубами угольного дыма; звучали свистки, гудел на холостых паровой двигатель. Под солнцем октября, в палитре леса, смазанной оранжевым, красным и чуть-чуть зеленым, раскинулся на правом волжском берегу городок Калинов. Аккуратные деревянные домики рассыпались по склону, ближе к центру города сменяемые белыми многоквартирными домами мещан, административными зданиями, лавками торговых рядов и купеческих домов. Центр представлял собой площадь, со светло-жёлтой, блистающей золотыми куполами красивой православной церковью. Мощёная булыжником дорога уходила от церкви вниз, вправо и влево. Если смотреть с Волги, то вправо она вела к Петровскому скверу, усаженному раскидистыми оранжево-красными клёнами и медовыми липами. Посередине, окольцованная лавочками и керосиновыми лампами, стояла относительно большая белая часовня с золотым куполом, опутанная нежными изгибами закомар, тонкими металлическими вставками, совсем недавно возведённая. Чуть поодаль стоял ещё один памятник — памятник… кошке, с немногословной надписью: «Любимой кошкѣ Мурке». Слева от площади — лабиринт торговых рядов: уложенные стоптанным камнем улицы, перебивающие друг друга запахи мяса и сыров, мёда, вина, рыбы, шум бокалов, возгласы зазывал, блеск всякой бижутерии, непременно привезённой «из самого Парижа, с улицы Лувр, от мастера Монэ». Прохожие то и дело останавливались поглядеть на расставленные товары, вдумчиво и со знающим видом оценивающие: «То-то вещичка!», «Точно, это же авторства г-на Монэ. Знаком с ним, узнаю его руку!», «Танюша, пощупай, голубка. Франция! В каждом волокне». А беретик-то был привезён из Томска. Спустившись вниз, можно было выйти к пристани. Баржи и лодочки стояли на местах, привязанные и покачивающиеся на тихих волнах. Речники курили в сторонке, поглядывая на волжские разливы, кто-то склонился с пирса, разглядывая под водой что-то, на судна поднимались пассажиры, другие пассажиры спускались. Отчаливали рыбацкие лодочки, пустые, а возвращались с сетями, потяжелевшими от лещей и щук. Но вернёмся к вокзалу. Он был деревянным, окрашенным в тёмно-зелёную краску. Карнизы и окна были опутаны белыми завитками-узорами, на металлической пирамиде кровли установлен короткий острый шпиль с флюгером. Пришедший поезд остановился совсем ненадолго, но со стороны казалось, что из него люди прямо вытекают. Отчего их так много в провинциальном городке? Ответ прост — в Калинове в первый раз случилась ярмарка, ради которой построили и часовню, и дороги почистили, и покрасили бывший облезлый и грустный вокзал. Ведь в городе Бряхимове, за восемьдесят вёрст отсюда, где раньше ярмарку и проводили, зимой разгорелась чума. Лишь один из прибывших выделялся, и выглядел, честно говоря, странно. У него не было ни сумки, ни чемодана. Он ступил на перрон, не оборачиваясь, и нагнулся назад, положив руки за голову разминая затёкшие мышцы… ゴゴゴ…       ゴゴゴ…             ゴゴゴ… Он сдвинул на лоб охровый Стетсон, украшенный длинным пером серой цапли, заткнутым за сизый тонкий шляпный ремешок. Головной убор скрывал блондинистые, средней длины волосы, вьющиеся, выбившиеся из-под полей лишь на затылке. На ковбоя, правда, он похож не был — черты лица его были гладкие и, скорее, юношеские. Кожа мужчины была смуглой и загоревшей — не похожей на окружающих его русских. Неширокие тёмные брови лежали точно под шляпой, прямой нос чуть задирался вперёд. Тёмно-карие глаза мужчины сверкали каким-то особым огнём, непонятным и завораживающим, отчего он больше всех выделялся на фоне калиновцев. На тело он надел светло-голубой широкий свитер, почти мешком висящий на нём. Рукава были загнуты, открывая аккуратные, гладкие ладони. Пояс затянут толстым кожаным ремнём с тяжёлой серебристой бляшкой в виде букв «GZ». На ремне висела кобура округлой формы, будто убирать туда нужно… шары? Штаны на нём были парусиновые, серого цвета, подогнутые так же, как и рукава — в районе щиколоток. По брусчатке стучали тяжёлые, военные берцы из коричневой кожи. — Buon giorno, Калинов. Вся его поза была уверенной и самодовольной, и смотря куда-то вдаль, он задиристо ухмыльнулся. Его звали Джино Антонио Цеппели.

***

Джино Цеппели приехал в провинциальный русский город за некоторой личной целью, такой же необычной, как и он сам. В поезде он не молчал, и даже сам заводил беседу, но никому не говорил, зачем он едет сюда, загадочно улыбаясь на подобного рода вопросы. Поезд прибывал из Нижнего Новгорода, в свою очередь, Джино отправился в Нижний прямым рейсом из Петербурга. Уверенной и неспешной походкой итальянец прогуливался по перрону, направляясь к выходу. Он осматривался, словно пытаясь что-то приметить, найти что-то необычное. Чтобы шляпа не лезла на глаза, он поправил её, и тут же ощутил толчок в плечо. — Cavolo! Осторожнее, Господи! — воскликнул он, жестикулируя по-итальянски, и своей рукой чуть не сбив собственный же Стетсон. По-видимому, Цеппели задел прохожего. Им оказался мальчишка лет шестнадцати. Тот озлобленно развернулся, почти впритык прижавшись к Джино. — Большой вы такой, а чудак! Пусто в голове-то! Шибче паровоза прёте! — возмутился он громко и так обиженно, что Джино от такой наглости впал на секунду в ступор. Но затем, натура южного итальянца заиграла в нём, он расставил руки в стороны и страшно-злым голосом заговорил: — Вот ты как… «Чудак», мне послышалось? Недоросль! Stronzo! Pezzo di merda! А ну, иди сюда, я тебе уши надеру! — взъелся Цеппели, до глубины души пораженный нравом подростка, и попытался поймать того рукой, но мальчуган ускользнул, стушевавшись. — Простите, дяденька..! — сказал он намного менее смело, торопясь уйти. — Простите, это я налетел на вас, я! Моя вина-с… Джино оглядел его строго, хмыкнул и кинул вслед: — Я и мальцу за такой кураж накостылять не постесняюсь! Пшёл вон, stronzo! — рявкнул Джино, и было отвернулся, как вдруг услышал…

*ХРЯСЬ!*

— А-А-АЙ! СУКА! АЙ, ДРЯ-Я-ЯНЬ! Мальчишка взвизгнул, что называется, резаным матом, слезы брызнули из его глаз. Он лежал на земле, лицом в пол, держась за растущую шишку на лбу. Кто-то подставил ему подножку. Рука сверху взяла что-то из ладони юноши. Этим «чем-то» оказались золотые часы на красивой кожаной пряжке. — Полагаю, это ваше. ド… 　 ド… ド… 　　　ド… ド… 　 ド… ド… 　 ド… ド… 　ド… Перед Джино стоял молодой человек, на вид — ровесник Цеппели. Он протягивал итальянцу его собственные часы, которые, по-видимому, стащил наглый парнишка. Иссиня-чёрные волосы незнакомца были убраны в короткую причёску, с торчащиии прядями, лицо его было светлым, с русскими чертами. На переносице красовался маленький шрам, густые чёрные брови обрамляли глаза, голубые и глубокие. Губы — обветренные и солёные. Шею незнакомца украшал лёгкий белый шарф, который спускался до самого пояса. На тело он надел угольно-чёрную овчинную шинель нараспашку. Шинель была флотской. Застегивалась она на серебристые пуговицы с узорами якорей. Под ней виднелась простая рубаха-косоворотка с прямым воротником. Штаны он носил от того же костюма, на поясе под шинелью висела кобура с торчащей рукоятью револьвера. — Возьмите же, сударь, — продолжил молодой человек. Джино с благодарным кивком взял свои часы из его ладони, и осмотрел их. Затем он снова обратился в слух. Неизвестный мужчина продолжил: — Плутишки, стало быть, совсем свободно раздышались, осмелели: смотри-ка, куда бежит! — указал мужчина в шинели на уже слинявшего воришку. — Вон, у лавочки — стоят двое, караулят. Шалопаи! — усмехнулся он. — Grazie… Grazie. Вот ведь… Mostro!.. И в чем же, позвольте поинтересоваться, причина такого нахальства? — спросил Цеппели, затягивая ремешок часов. — А вот в чём: на ярмарку с пустыми-то карманами не едут. А эти, как червонец учуяли, так сразу в пляс, — спокойно, но не без доли раздражёния объяснил незнакомец. Джино махнул рукой возмущённо и раздосадованно одновременно. Он почти развернулся, но передумал и сказал незнакомцу: — Signore, осмелюсь снова воспользоваться вашим благодушием. Не могли бы вы, любезный, показать мне дорогу до ближайшего трактира? Мужчина в шинели, не ожидавший такого запроса, неспешно оглядел итальянца с ног до головы, смотря на него скептично, но с неким интересом. Заметив такой взгляд, Джино поднял бровь, почувствовав себя чуть ли не обиженным, но незнакомец улыбнулся, говоря: — Не посмею отказать вам в такой услуге, сударь. Будем знакомы — моё имя Святослав, Святослав Кириллович Стрельников-с, но прошу звать меня Соломоном. А вы… Позволю себе предположить, что вы южанин… итальянец, конечно же. Я понял это по вашему говору, — произнёс он и протянул итальянцу рабочую и потертую ладонь. Джино весьма удивился проницательности этого человека. Он крепко и уверенно пожал руку Соломона и вдруг посмотрел прямо на него, вглядываясь, казалось, в саму его суть. — Вы чертовски правы. Меня зовут Джино Цеппели, signore, очень приятно. Родом я из солнечного Неаполя, — ответил он, улыбаясь в ответ. — Но я и сам имею некоторые догадки на ваш счёт — по вашей шинели видно, что вы определённо моряк… офицер. И ваше замечание о моем говоре говорит о том же — разве часто коренной провинциал слышит итальянский язык? — подметил итальянец. Соломон широко улыбнулся, слушая Джино. — Вы в море давно, это видно по обсохшим губам. Но вы и под парусом ходили, я чувствую это в вашей руке, определённо чувствую: кожа натёрта канатом. Стрельников окончательно расплылся в улыбке. Он развёл руками и весело сказал: — Эх, как приятно порой видеть и слышать умного человека! Право — вы — мой первый раз, чтобы кто-то так точно смог описать меня при первой же встрече, — ответил моряк, и одобрительно покачал головой. Стрельников кивнул в просьбе следовать за ним, и новоиспеченные знакомые пошли к выходу с вокзала. — Господин Цеппели, давайте будем на «ты»? — спросил он, не прекращая взглядом изучать собеседника. — Помилуйте, да я только рад. Буду с тобой честен, мне даром не сдалась вся эта «манерность», эта… stucchevole, — буркнул итальянец, выискивая русский аналог, — …слащавая чопорность, — найдя, наконец, он снова ощутил на себе взгляд Стрельникова, определённо изучающий его. — Да что же ты так вылупился, Соломон Кириллыч? — весьма грубо спросил он, и по лицу Соломона пробежала искорка удивления. Он ответил незамедлительно: — Стало быть, и вправду вылупился. Дело привычки… м-м-м… Я работал в полиции, сохранял порядок-с. Ноздри Джино дрогнули, словно учуяв в воздухе неприятный запах — запах лжи. Цеппели осмотрел Соломона — он чуть подёрнул шеей, поправил воротник шинели. Джино насторожился, но решил промолчать. — Что-же, хоть и осень, а денёк-то сегодня хорош! — произнёс Соломон, и его язык из более уважительного перешёл в разговорный. — Si, si. Согласен. — А ты, Джино, позволь узнать, зачем пожаловал? Стало быть, на ярмарку? — Хм. Я мало кому говорил, но в Калинове у меня дела… личного характера. Это не для первых встречных. И не для secondo, и не для terzo, если ты меня понимаешь, — ответил итальянец, слегка прищурив глаза. — Ах, ежели личного, то не смею вмешиваться. — То-то. А вот скажи, Соломон Кириллыч, куда бы мне отправится погулять? Где народу побольше? — Есть у нас Петровский сквер, да и по набережной прогуляться — одно удовольствие. И ещё — если пойдёшь от площади налево, смотря с Волги, то увидишь кучеров. Они нынче заделались приезжих катать, прикажешь — проведут настоящий экскурс. Я одного не пойму — на что тебе «народу побольше»? — спросил Соломон, рассматривая лицо Джино, будто подозревал его в чём-то. Джино ответил похожим взглядом. — Я, Соломон Кириллыч, одиночество на дух не переношу. Если кто-то есть, с кем возможно завести хоть бы глупую, но беседу, уже сердце радуется. — Вон оно что… -… -… — Ну а ты, signore? Чего же ты забыл в этом милом местечке? — Ну-с, и я не стал бы запросто раскрывать своего прошлого. Но знай — меня здесь ждёт один… старый знакомый. Перекидываясь стандартным фразами, они прошли Калиновский вокзал с его помпезной хрустальный люстрой, отстучали подошвами по мокрому булыжнику, прежде чем дойти до крыльца трактира «СерьГа». Дворик трактира был менее цивильным — под ногами хрустели зелёные осколки стекла, а из-под брусчатки выбивалась трава. Белокаменное здание трактира было выполнено в немецком стиле, с тонкими карнизами, шоколадного цвета дубовыми ставнями и тяжёлыми перекладинами. Из приоткрытой двери доносилось жужжание разговоров, песни и пьяные выкрики. В окнах, за занавесками, мелькали порой людские тени. — Трактир, Джино. Называется «СерьГа». Держит его Кузьма Григорьич, старых нравов человек: строгий, но и порядочный. Трактир шумел и пьянствовал. По левую руку от двух мужчин, свесившись с лавочки, лежал толстенький господин сорока лет, сдвинув цилиндр почти что на нос и вцепившись рукой не то в лавку, не то в стоящую на ней бутылку. Сзади гуляла компания громких студентов, смеющихся во всю глотку и беседующих о злободневных политических вопросах. Джино взглянул на Соломона, и тот, словно вспомнив что-то, продолжил говорить: — Джино, считаю должным рассказать тебе кое-что, по-приятельски. На будущее. Калинов с виду городок аккуратный и уютный. Но пожил бы ты в нем годок-другой, и понял — здешний народ тёмный. И не то, что неучёные, но душой от Бога отвёрнутые. Все ведь друг другу, как родные, и все до единого о своей выгоде пекутся. Найдут выгоду, все продадут, души не пожалеют. А кто-то, стало быть, уже и душу продал, — Мрачнеет Соломон, и глядит вдаль. Теперь уже Джино скептично смотрит на него из-за последней фразы. В голове итальянца об этом русском сложилось странное впечатление — настораживающее. — Чего, mio caro, душа стоит в нашем поганом мире? Ни гроша. — с расстановкой ответил Джино. — А за предупреждение, за это preavviso, тебе спасибо. Раз ты так много знаешь о Калинове, вот ещё чем поинтересуюсь: правдивы ли местные слухи о некоем подрывнике Коробине? Я слышал их в поезде, не единый раз. Соломон рассмеялся, поправляя воротник шинели. Он ответил сразу же: — Нет, дорогой Джино, я в них не верю. Чем народ не корми — всё съедят, только б уши погреть… А лицо Джино всё темнело, тени ложились на его черты… «Воротник поправил. И раньше так делал. Шеей дёрнул. Врёт, дерьма кусок!». Рука итальянца уже потянулась к кобуре на поясе, и не дав собеседнику закончить, он оборвал его резким: — Вот ты, сволочь, себя и выдал. Bastardo! Слова прозвучали яростнее грома. Двое мужчин взглянули друг другу прямиком в лицо, и в глазах обоих пробежала яркая искра гнева. Они оба закричали исступленно: — Сукин подрывник! — прозвучал возглас русского мужчины. — Cazzo terrorista! — одновременно с ним выкрикнул Цеппели. «Туф!» «Хрясь!» В челюсть Соломона полетел кулак Джино, а моряк совершил мощный и болезненный лоу-кик в бедро итальянца. Тот присел сразу же, от боли сжав глаза, а Стрельников попятился назад и отошёл на два метра. — Ты, каналья — тоже с ним! Блядский шпион! — прорычал Соломон, вытирая кровь из разбитой губы. Тем временем, поднявшись на дрожащей ноге, Джино расстегнул кобуру и выудил оттуда блестящий металлический шар. — Stronzo… Кончай этот спектакль di merda, frocio. Ты знал, когда встречать меня, да? Откуда?! — процедил он через сжатые, то ли от боли, то ли от гнева, зубы. Моток рукой, по спирали, второй. Пальцы пробежались по поверхности, и… шар в его ладони ожил, завертелся, как волчок, разгоняясь! Соломон, опешив от увиденного, потянулся к кобуре. На что Джино незамедлительно ответил: — Куда, мерзавец! — и из нынешнего положения совершил изящное, расчётливое движение, бросая снаряд в Соломона. Рука того, только коснулась рукояти оружия, как… Дзынь! Шар врезался в его ключицу, вращаясь, вгрызаясь в рубашку. Соломон дёрнулся, раз, другой — без толку. Неведомая сила держала его на месте — нет, она уже скручивала его! Грохот! Соломон ударился об брусчатку, будто его напрогиб бросил опытный борец. Удар такой силы напрочь вышиб воздух из лёгких. — Какого… Кха! — Знаю, tesoro, приятного мало! Всё рассказывай, cane vergognoso, всё рассказывай: кому ноги целуешь, где твой барин, м? — с недоброй ухмылкой сказал Джино, правой рукой поймав вернувшийся, как бумеранг, шар. Соломон тоже ухмыльнулся, вставая на ноги. Цеппели удивился выносливости соперника. — А не пойти бы тебе к чёрту, шлюший ты выродок! — ответил он, словами плюя в лицо итальянцу. Они стояли друг напротив друга, как на дуэли. Соломон у лавочки с пьяницей, Джино в пяти метрах от него. Итальянец во второй раз раскрутил шар. Проехала мимо, процокав копытами и отстучав колёсами по булжынику, кибитка со старой чёрной клячей в упряжке. Пьяница промычал невнятно, студенты обернулись на шум и незнакомый им итальянский язык. — Ва-ха-ха! Сколько же в тебе corragio, сударь! — рассмеялся он, но оборвал себя, и уже с искривленным яростью лицом метнул шар снова. Вспыхнув стальным ураганом, снаряд снова полетел по изящной горизонтальной дуге, поворачивая прямо в полете, и было врезался в Соломона, да тот успел отбить его схваченной вовремя стеклянной бутылкой. Бутылка треснула, осколки впились в руку, оставив медленно растекающиеся красные полосы на кисти, а шар отрикошетил. Джино снова отпустил смешок. — Бесполезно! Не тягаться тебе с моим вращением, frocio! Шар, как по велению хозяина, стал поворачивать назад, направляясь в Соломона, но… Треск! Он врезался в борт кибитки, про которую Цеппели напрочь позабыл, отскакивая прямо в Джино! Размытое пятно и след. Не среагировав, он поймал шар своим боком, и согнулся снова, но сразу же свободной рукой остановил вращение, и не упал. — Бр-р-ха! Кха! — вырвалось у него, и он согнулся сильнее, чем прежде. И всё же, несмотря на боль, в его руке лежал уже другой шар, вращающийся на высокой скорости, и от этого превратившийся в серо-серебряное круглое пятно. — Мерзавец… В то же место… И, cazzo, так рассчитал… Умно… — признал итальянец. Он посмотрел на врага. Во взгляде Соломона для него, совершенно неожиданно, прочиталась горечь, смертельная усталость и… злая, фанатичная мстительность. В глазах его он будто бы не увидел души — лишь два чёрных колодца, без дна, надежды, света. Итальянец удивился. Неужели показалось? Какая шутка! Но ему уже не хотелось бросать свой шар, не хотелось, будто бы он почувствовал жалость. — Да как ты, приезжая тварь, только посмел назвать меня… — начал Соломон, стоя согнувшись и переводя дыхание, попутно вытаскивая осколки стекла из руки. Он кинул злобный взгляд, и в Джино увидел глаза решительного и благородного человека, будто бы просящие его прекратить эту схватку. Глаза человека жертвенного, готового отдать себя ради… Ради… Мысль мелькнула в его голове, и взгляд его переменился с озлобленного на озадаченный. — Джино, ты чёртов ублюдок… Не против одного ли мы врага воюем? — наконец спросил он. — Быть может, у нас обоих в горле сидит этот Васька Коробин? Так за каким чёртом нам друг друга колотить? — Stronzo… — сплюнул неаполитанец, поднимаясь в стоячее положение, и посмотрел на Соломона. Они вдвоём ещё с минуту стояли друг напротив друга, тщательно разглядывая в глазах каждого что-то своё. Наконец, Джино остановил вращение шара, и сказал: — Будь я трижды проклят Соломон. — он стал медленно, понимающе кивать, слегка опустив взгляд. Не из-за вины, а от чего-то… личного. Джино вновь поднял голову, говоря: — Хоть познакомились получше. Если ты не лжёшь, и вправду хочешь найти Коробина, bene. Bene. Что-то во мне искренне желает тебе верить. Джино протянул свою руку. Соломон крепко сжал её в ответ. — Ну, приятель, уж теперь-то рассказывай. Какими судьбами здесь? Итальянец, да в России? Взял след террориста-народовольца? На что же он тебе сдался? — Как есть, говорить не стану, но скажу одно: отнял у меня он нечто очень дорогое, — мрачно сказал Цеппели. Соломон поднял глаза и ответил: — И моё горе — такое же. Стало быть, мы поневоле товарищи — одной целью связаны. — Стало быть так. — ответил Джино. Компания студентов, не увидев продолжения драки, побрела куда-то дальше, пьяница окончательно соскользнул с лавки, а двое побитых мужчин отправились по одной дороге. Они долго молчали, идя по набережной, скверу, площади. Каждый думал о своём, сказать хоть слово было бы странно. Дело шло к вечеру. Моряк и неаполитанец остановились в подвальном кабаке, где взяли по стакану творенного — крепкого кваса. Было тихо, шумели редкие голоса. Официант принёс пенное, и каждый сделал по глотку. — Знаешь, Соломон… Ты человек умный. На доверие моё не надейся. Но помогу чем смогу, — сказал Джино, перед тем, как влить в себя ещё пару глотков. Соломон отхлебнул, говоря: — Знаю, чего гадать. И думать не думал. А вот, раз ты тут, скажу я тебе, что нарыл: Ваське этому, чтоб его чёрт побрал, от тридцати лет, волосы у него коричневые, почти что русые. Лицо не показывает, упырь. И, стало быть, богат, раз в Москве по бутикам дорогим ходил. Вынюхал я, значит-с, где он уродился — в Задонске, Орловская губерния. А ещё, в пятьдесят четвёртом его судили в Москве. За крамолу. Джино слушал, потягивая сладкий напиток, и кивал. — Si, про Москву я знал. А волос окрас — нет. Этот человечишко за собой хорошенько так следы подмёл. Stronzo! — воскликнул Джино, обратив внимание пары человек. — Тише, Цеппели. Стены — и те слушают. С минуту мужчины посидели без слов, пока Соломон не спросил: — Вот что, брат: а как это ты так шарики свои крутил? Вот колдун! — На что Джино сразу же ответил: — То-то я тебе расскажу! Как хотел, так и крутил. А ты вот, сам, здорово меня обхитрил. Смышлённый ты пёс. Меткий! — рассмеялся он, потирая всё ещё ноющую мышцу бедра. Спирт взял Джино быстрее, чем закончился его стакан. Итальянец расслабился и повеселел. Он допил, и болтая осадок на дне, произнёс: — Но, так и быть, намекну: вращение должно следовать траектории золотой спирали. А знаешь ли ты, что такое золотая спираль, она же Фибоначчева спираль, меня никак не волнует. — довольно хмыкнул неаполитанец. Соломон посмотрел на руки Джино, допив свой квас и откинулся назад. Посидев с минутку, думая о своём, он затем нагнулся назад, не вставая со стула, и потрогал за плечо сидящего там мужчину. — Дружище, а вон у тебя пробка от бутылки: нужна ли она тебе? — Не нужна. — Отдай, пожалуйста. — От-как. Пробку? Ну держи, раз нужда есть. — сказал мужчина, кладя в ладонь Стрельникова пробку и снова возвращаясь к своему диалогу. Соломон взял вещичку, и попробовал потрясти в ладони, а затем повертеть рукой. — Oh, mio Dio! Как ты её мотаешь? Дай сюда! Джино зажал пробку между четырьмя пальцами правой руки, и крутанул рукой, легко и расслабленно, двигая кистью по траектории спирали. Рука повернула раз, другой, и резко остановилась, передавая импульс пробке. Пальцы Джино помогли ей разогнаться, и пробка завертелась, как волчок, превратившись в крошечный вихрь светло-орехового цвета. Соломон внимательно смотрел за действиями итальянца, и хмыкнул удивлённо и весело, когда он смог довести пробку до вращения. — Спин, сударь. Так называется моё дело. Его изобрели на моей родине, и нас учили ему с самого детства. Я был одним из лучших бойцов Неаполитанской гвардии… Guardia napoletano. — протянул Джино, плохо скрывая свою гордость. Он поместил пробку на указательный палец, и стал менять угол, под которым этот палец находился — маленький вихрь вращался, не двигаясь с места, несмотря на положение опоры. Затем Джино поместил пробку на тыльную сторону ладони, и нагнувшись, заставил её проскользить по плечам. И наконец, он отдал пробку назад, подбросив её вверх щелчком. Соломон схватил её в воздухе, но она уже просто лежала в его ладони. — Ты… Вот колдун! Колдун. Я вот что подметил — ты так плавно её мотнул, и от этого она у тебя волчком пошла… Дай-ка-сь… Моряк снова взял пробку, и опробовал её в руках, почувствовал её вес. Зажал её между пальцами, и… круть! Пробка вылетела из его пальцев прямо в итальянца, тот отбил её рукой, и она отлетела в солонку, уронив её. Вещица совершила ещё оборот и остановилась. Цеппели, усмехнувшись, сказал: — Поэтому мы и тренировались на улице. — Ясное дело, — невзирая на неудачу, мужчина снова взял пробку, и продолжил попытки приноровиться к движению рукой и пальцами. Джино посмотрел на свою руку, и заметил что-то. Он почесал это место — туда, куда ударила пробка. Волоски на руке связались в узелок, отчего улыбка на его лице резко стала шире. Джино встал, крепко хлопнув по плечу Соломона, и сказал: — Ну, Соломон Кириллыч, бывай. Вижу, скоро свидимся. Ты поточнее её крути, глаз у тебя острый, поймёшь как. А там, может, покажу пару трюков. Arividerci.