4. Fake Plastic Tree и White Wedding, Часть 2.

ドクン!

— Зачем? Чего ради вы ринулись драться? Все вы… — Лещенко сделал акцент на слове «вы», невзначай, по привычке. — …столь любите мордобитие, будто нельзя решить такие вопросы словами.! — сдержанно и коротко, обрывками фраз говорил Константин. Нижняя челюсть врача мелко подрагивала, а сам он слегка охрип и в растерянности иногда делал шаг-другой в сторону, будто не знал, куда податься. Порой, он даже зависал на полуслове с открытым ртом. Поверженный и обездвиженный им Соломон распластался внизу, покрытый гладкой клееобразной массой. Полупрозрачная, она выглядела как мутное стекло, в которое замуровали мужчину. — Чтоб вас да вашу ненависть… — продолжил, стиснув зубы, врач. — Слышал я, что Василий сотворил с вашим домом; это и стало одной из причин моего решения помочь вам. Но, пожалуй, стоило бы подумать, прежде чем мотать револьвером перед моим носом! Имейте же над собою власть!

ドクン!

Стрельников дрожал… пытался корчиться, но не мог разорвать пластиковые кандалы своими движениями. Он неотрывно глядел на израненную руку, крепко-крепко сжал зубы, вовсе не слушая врача. Вены на его лбу, лице и шее надулись от попыток сдвинуться с места хотя бы на сантиметр. Соломона корёжила страшная боль, которая неумолимо накатывала на него волнами вместе с ударами сердца. На её фоне только злоба моряка успешно прожигала себе путь к помутненному сознанию. Лещенко собрал всю свою слабую волю в кулак, руки — в замок, и задышал, пытаясь справиться с тремором. Он весь был серым — седые волосы, серый пиджак, серое от страха лицо. Угомонив мерзкую колкую дрожь, врач встрепенулся и аккуратно взял травмированную руку Соломона в свою. Моряк судорожно вздохнул, сжав веки. Лещенко положил руку на колено, левой достал из внутреннего кармана своего пиджака миниатюрную лупу-трубочку и тщательно осмотрел все повреждения. Стоило ему только погрузиться в изучение — и дрожь чудом пропала. В глазах Константина вспыхнул профессиональный интерес. — Мгм! Хо! Травматическая ампутация pollex — большого пальца, вывернутые суставы, множественные дробления phalanges и ossa metacarpi — фаланг и костей пястья пациента. Но самое важное — раздр… нет, расщеплена!.. расщеплена os trapezium, да, на две половинки, верхняя её часть видна под кожей пациента. Интереснейший случай. Кровотечение среднее по интенсивности, артериальное, кровь красная, заметны пульсации, соответствующие биению сердца. Потеря крови некритична. Из всего ранее собранного анамнеза очевидно, что разорвана arteria radialis. Пациент испытывает сильную боль. Что-ж, приступим к лечению. Врач поднял свою правую руку, раскрыв ладонь. Его кожа потеплела, а внутри мельком можно было углядеть уже знакомый силуэт кисти Fake Plastic Tree, испускающей слабое золотистое свечение. Константин дотянулся до брошенной корзинки с рыбой и взял одну левой рукой, и проговорил вдумчиво: — Я проведу реконструкцию и реплантацию тканей, пользуясь своим стендом. Судя по всему, вы тоже обладаете им… иначе вряд ли увидели бы мой… Или же вы — исключение из правила. Материал для реплантации — этот хорошенький Cyprinus carpio carpio, или просто — сазан. Ткани рыб, как показывает практика, реконструируются в человеческие ткани достаточно легко, с периодом приживания в два или три дня… В это время, Соломон, ваша рука… может попахивать тиной. — Не став дожидаться ответа, Лещенко прислонил рыбу к руке Стрельникова. Затем — сделал куль из плёнки вокруг травмированной кисти и отошёл на шаг назад.

ぽかぽか…

Соломон, где-то за тяжёлой кулисой адски горячей боли, почувствовал яркое, необычайное жжение — словно мириады мельчайших игл проводили незримые операции, двигали самые малые частицы плоти внутри его раны. Это ощущение подходило всё ближе, а боль отступала. Его ноги задёргались, вена на лбу вздулась — от напряжения, но не от агонии или травмы. Что-то странное происходило с ним, не нормальное, не естественное, отчего вся его натура пришла в движение, отстраняясь от такого вмешательства. Но вскоре жжение превратилось в бархатное нежно-материнское тепло. Пленка таяла на глазах вместе с острой болью, таяла похожими на свечной воск горячими полупрозрачными каплями и стекала на новую, розовую, здоровую руку — будто руку младенца. При всём этом, эта рука была его рукой… просто обновлённой. Кусок рыбы, который был примотан, растворился вместе с плёнкой, располовинив сазана. … Соломон тихо прорычал, как рычит дикий зверь, попавший в ловушку и освобождённый добрым человеком. Он отвернулся от лица Лещенко, всё ещё осматривавшего его руку, и утонул в своей зловонной, передержанной злости. «Да где ж это видано? Мне, и от вражины помощь принимать? Как трусливой мокрой крысе», — мусолил он одну мысль, закусив губу от отчаянной обиды, зная, что прав Константин, что нечего рыпаться, и себе самому доказывать то, во что он не верит, что смысла в этом нет… но обида, старая, жалящая, кровоточащим сердцем в груди билась, а врач… Понял Соломон: врач-то был ни при чём, а слово ему недоброе сказать или обидеть хочется потому, что не добраться моряку до Василия Коробина, и не навредить ему никак… Соломон подумал, что рассказал обо всём маме, честно и до последней мелочи: как боится он, какую исступленную, прогорклую ненависть в груди держит, как готов весь мир перевернуть, и убивать, и мучать кого угодно, ребёнка ли, старуху ли… и что не стало бы ему от этих дел покоя. Что сел бы сын с матерью рядом, распил бы квасу или чаю, и спросил бы совета верного или подмоги… Но нет мамы. Была, там, на юге, и дом был, и бабка с дедом была — а сейчас — никого. И не будет мамы больше никогда. И всех остальных — никогда, совсем никогда. И не сказать ему больше, мол, «люблю тебя сильно, мамуля, и целую крепко», ни цветов принести, ни дрова сколоть. И пирогов со стерлядью бабушкиных не поесть. И никогда теперь не выйти ему в раздольное, свободное Чёрное море, грудь выпучив и подставив лицо ветру да игривым счастливым каплям. Ничего у него не осталось — ни дома, ни друга, ни службы. А сам он ничего из себя и не представлял. Не за что ему было цепляться, никто не стоял за спиной, не за кого было бороться, не за что стараться. Всё Коробин отнял, до крошки, до слова. Прошлое он убил, а настоящее… Что настоящее! Одно имя в голове, одно недоброе чувство, револьвер, шинель, рубашка и портки. Да память — и то не своя. Об этом Соломон думал, хотел лишь сильнее свою ненависть разжечь, но от того стало ему только горше. В горле у него было сухо и тяжело, но сухо было и в глазах… Соломон отвернулся и закусил губу, чтоб не промочить веки, будто поджал хвост. И всем своим видом говорил: «Шёл бы ты на хер, врач, с такой-то доброй помощью. Оставь меня в покое — жить не хочется, да помереть — не страшно». … Константин удовлетворительно хмыкнул, прижав кончик языка между зубов. После чего, достал нож и методично стал вырезать Соломона из ловушки. Странная материя резалась легко, но от одежды никак не отходила, и врач сказал: — Пластик нужно нагреть, чтобы размягчить. Так он отойдёт от вашей шинели. «Просушите» её над камином. Можете смочить водой. И, Соломон… — вновь у Лещенко появилась тревожная спешка в голосе: — Вы видели мои способности врача, и поверьте, поверьте-с, я и вправду, искренне хочу вам помочь… я чересчур долго был индифферентным к тем и тому, что происходило вокруг меня. Я не могу сделать многого для вас, не смогу быть шпионом… но смогу быть врачом — тем, кем я и должен быть! — С каждым новым словом голос Константина наливался всё более острым отчаянием. Он неосознанно прижал правую руку к груди, когда говорил о своём призвании; кроме того, он ещё и махал левой, активно жестикулируя. Соломон не ответил врачу, но зато посмотрел ему прямо в глаза. «Что же у тебя внутри? Хитрость ли? Слабость ли? Или ты и верно помочь мне хочешь? Или жену твою и деток малых за глотку схватили, то-то ты и говоришь сейчас с врагом? Ибо сам ты точно не пошёл бы на обман, духу бы не хватило». Ничего из этого Соломон вслух не сказал. Врач быстро обернулся, оглядел округу и достал из нагрудного кармана маленькую латунную коробочку со складной антенной. Он сказал Стрельникову тихо, быстро и чётко: — Шайка Коробина ищет нечто, чем владеете один лишь вы-с. Вас заманили сюда — они знают, где вы живёте, они следят за вами! Вы здесь, как на ладони. Я не знаю, что им нужно от вас, но верьте — там, где вы, там и Коробин. А вместе с ним — я. Он никуда не шагнёт без своего врача, так что, Соломон, держите. Это — «радиопередатчик». Я сам создал его, ведь я увлекаюсь новомодной наукой «электротехникой» — один для меня, другой для вас. О них не знает никто, кроме меня. По нажатию серой кнопки вы активируете передачу — мой передатчик начнёт дрожать, и чем вы ближе, тем сильнее. Нажмёте синюю — пошлёте сигнал на мой — мощную вибрацию. То же могу делать и я. Давайте договоримся — один длинный сигнал — нужна помощь, два длинных — ловушка или засада или подобное. Два коротких — принял. Три коротких — отставить. Возьмите же, скорее! И до свидания, Соломон Кириллович. Дай Бог, чтоб мы встретились вновь. Константин вложил вещицу в руку Соломону, поправил свой костюм — интуитивно — и удалился, быстро шагая прочь от места проишествия. А Соломон… как лежал, так и остался на том же самом месте, уже пригретом его спиной. Он сначала вяло покрутил правой рукой перед своим лицом, затем — посмотрел на разорванный дымящийся револьвер, на корзинку с рыбой. И в конце концов обратил свой безучастный взгляд к светло-пасмурному небу. Встал медленно, взял корзинку и пошёл домой. … Острый ум мужчины смог рассечь ткань мёртвого безразличия, задав сознанию вопрос: «Ты, дурень, слышал ли, о чём врач-то говорил? Ищут коробинцы, видно, вещь дорогую… А ты-то знаешь, какую!». Ты-дык! Сердце ударило невпопад, Соломон тут же и понял — и незаметно так руку под шинель просунул, пощупал там — длинный футляр, бархатный, вшитый в ткань. На месте! Он приоткрыл его, коснулся древка, наконечника… «Она! Да, точно. Точно! Как же я… сразу того не понял!» — вздохнул он, прибавив шагу. Его руки потянулись к воротнику, поправляя его нервно. Моряк нашёл контраргумент: «Да зачем же ему она? Нешто поиграться со мной решил, как с котёнком глупеньким? Я, стало быть, у него её спёр, а ему и дела до неё не было, но ни с того, ни с сего, он вдруг за ней порвался?» «Хотя… видать, понадобилась ему безделушка… правильно Володя мне говорил, правильно. Нечего было трогать её даже. Беду она несёт…» «Да какое мне дело? Отдавать я её не намерен. А ежели кто в дом ко мне придёт, так и не найдёт её, пока она со мной. Ежели ночью — то с Джино дело поимеют, и в худшем случае — убежим». «А ежели… дело страшное замыслил он? Силу он неведомую открыл в ней, и хочет её изведать?.. Знать бы! Не сказал Володя, не успел… И верно, верно! Ежели они за мною следят, то с самого начала узнали, что я сюда приехал! Или… заманили.?» «А то! Заманили, иначе никак им не прознать, что я здесь жильё себе устроил! Стало быть, как за ручку малое дитя, так и меня, шаг за шагом сюда вели. И каждая моя встреча, каждое брошенное слово — всё могли слышать!» «Так, стало быть, за ней он так гонится… А ежели не за ней? А ежели нечто другое он от меня хочет? Может, о чём я и не думал вовсе? Когда в Петербурге я у него стрелу стащил, Коробин меня с ней восвояси отпустил. Да разве человек в своём уме отдаст сокровище?» «Спрячу. Нет, пошлю почтой! И не сам! Через Джино передам, и пусть увезут её далеко. А если Джино — за них? Нет. Он бы меня вмиг изничтожил, а стрелу бы забрал. О Джино-то они навряд ли знают, а ежели и знают, то в последнюю очередь о нём подумают. А ежели и подумают, так Джино любого коробинца уложит! Не зря я стрелу под боком хранил! Быть может, спохватился Коробин, понял вдруг… или прочитал что-то где-то…» «Может, это врач соврал? И хочет меня испугать… али ещё чего? Но зачем ему лечить меня было? Взял бы, обыскал, и дело с концом… Так, может и не в стреле-то дело? А Гриша, Гришка-то Разин! Он — вообще ни туда, ни сюда… Не пойму». «Ха! Так отчего же коробинцам её силой не забрать, раз они так хотят её? Или, всё же, не её? Быть может, они думают, я всё прознал и изничтожу стрелу? Бог того знает… Один лишь Бог…» . . . Пусть его душа была расколота вдребезги, его холодная логика осталась такой же неприступно точной. Соломон Стрельников, разрушенный и уничтоженный, шёл к себе домой; мысли в его голове нагло перебивали друг друга. Он знал: дело начатое положено закончить. А где-то в груди, в чёрной пучине, где затонули осколки убитой души, родился, пискнул голос сомнения — маленький, пока — совсем ничтожный…

***

Джино, держа свою шляпу за край, согнувшись в три погибели, шёл за дедом с ружьём. Ствол гадко впился ему в щёку, врезался до боли. И будто этого было мало, его тянул за волосы какой-то жутко вонючий мужик. По совершенно не ясному итальянцу стечению обстоятельств, все до единого были абсолютно солидарны с тем, что он — изменник, пройдоха, «от-венца-сбежал» и тому подобное. Неаполитанец не выдержал и спросил: — Старик! Да на что я тебе нужен?.. — и в ответ Джино получил костлявым коленом в бочину, от чего поперхнулся и чуть не упал — но тот, кто рвал на нём волосы, и не думал остановиться. Итальянец скрючился, кашлянул, оступился, но продолжил идти. — Молчи, пёс плешивый, — крякнул старикашка, и для уверенности ещё крепче приложил дуло к загорелой щеке. Неаполитанец покраснел от злости и прорычал нечто невнятное, очевидно, очень ругательное. Он спросил себя: «Смогу ли я их уложить?», — и оглядел двоих. Подними он руку к ружью, выбил бы у деда, но тот вонючий уронил бы его. А шары… шары стащили ещё на рынке. Потянись он в карман за чем-то ещё, могут накормить свинцом. Да и если сбежит от двух — снова гоняться по всему городу? «Нехорошо», — подытожил Цеппели и сплюнул с горьким: — Mannaggia! Джино и конвоиры вышли на широкую улицу. Ноги чавкали по сырой грязи, мимо плелись худенькие лошади с телегами. Мужчина заметил здание с широкой покосившейся надписью «БАНЯ». Это означало, что шли они по Белозерской улице, главной улице Хватово — так ему ранее сказал Соломон. Вместе с этим, Джино вновь почувствовал на себе взгляды. Кучер пришпорил коня, злобно крича что-то вслед Цеппели, плечистая светлая девка лет пятнадцати, остановилась прямо с коромыслом, поставила два ведра на землю и крикнула: «Э, гляди! Споймали изменника! Позор! Позор!». Все остальные — мать со смугленьким чадом, два грязных мальчишки, мужик с топором, двое почтальонов в иссиня-чёрный сюртуках и узколобый громила без рубахи, все закричали в унисон: «Позор! Позор!..»

バシャッ.

А Джино Антонио Цеппели… Он словно упал в огромный бассейн с прохладной водой, закрыл глаза и стал невесомым… «Что им нужно от меня?» — думал он, механически переставляя ноги. «Жениться… на ком? Чего ради? Что же это за стенд такой? В этом его сила?..». Когда Цеппели смотрел вокруг, то видел бешеные лица, безумные, и слишком… зацикленные на одном. Увидели итальянца — закричали и стали атаковать, будто воплощали волю одного человека. «Он-то, этот самый человек, и является владельцем стенда», — подытожил Джино, и тут же усомнился в пользе этого вывода. Итальянец, вспомнив Неаполь, тренировочный лагерь, насмешливые и злые лица, обратился к своему опыту и логике: «Где несостыковки? Может, был такой момент, когда кольцо не сработало, или эффект изменился? А ну-ка! Вспоминай, рыбья башка!» «Встреча с цыганом? Там всё и началось! Он, каналья, меня подставил, сам кольцо уронил! Единственный, кто не был подвержен эффекту стенда — его владелец, значит владелец — тот цыган, ведь на весь рынок проклятье сработало безоговорочно. С теми пьянчугами во дворе — тоже. А вот с бабулькой… другой разговор. Старуха в один миг, как я в яму упал, опомнилась, как будто память к ней возвратилась… А только я вылез — сразу, сразу за мною погналась! Но… лужа? Кольцо не работает, когда я падаю в лужи? Или, может, просто в воду? Или вообще всё дело в моей высоте над землёй? Бог его знает». Пленный второй раз за день прошёл по рынку, собирая взгляды и крики, как пойманная диковинная птица. Его утащили за угол, провели по узким щелям между кирпичных домов, попетляли с ним где-то среди тонких молодых берёзок, и в итоге Джино оказался на поляне, окружённой десятью избами и тройкой двухэтажных каменных домов. К поляне сходились тропинки и ухабистая дорога, а рядом с выездом стояла телега, на которой прыгали чёрненькие дети, держась за край и уставившись на Джино. Под ногами проминалась жухло-зелёная трава, на ней стояли два стола и две лавки. Итальянец оглянулся и увидел цыган — десять, нет, двадцать человек, активно носящих столы, стулья и лавки к центру поляны. Мужчины несли всё, от мебели до посуды, женщины копошились с детьми, едой и одеждой, старухи сидели у изб и поглядывали на Цеппели, перешёптываясь, а у входа в каменный дом стоял… тот самый торгаш-цыган, который показывал пальцем на центр с умно-руководящим видом и раздавал поручения. Джино Антонио Цеппели, по совершенно невероятному злоключению судьбы, попал в цыганский табор. Мимо пробежали две смуглые девчушки, кокетливо усмехаясь, и бросили вслед: — Эй! Изменничек! Кало шеро! — Так тебе и нужно! То-то! Поймали тебя, теперь будут женить! — Да! Прощайся с неженатой жизнью, гожо! В ответ Джино неуверенно выдал: — А-а-а… На ком?.. — но девушки уже скрылись. Мужчину перехватили под руки двое цыган, а те, кто вёл его до этого, направились назад по той дороге, по которой пришли, не проронив ни слова. Джино, в свою очередь, возбудился вновь: — Эй, здоровяки! Cazzo! Отведите-ка меня к тому цыгану! Я с ним потолкую! — Ишь чего захотел! — крякнул один из них, отпустив издевательский смешок. Он указал пальцем на столы, где уже поставили горшки с чем-то, что испускало пар, три дымящих самовара, бутылки водки и красного вина. Под посуду расстелили клеёнки, на лавочки накинули ковры. С каждой минутой народу становилось все больше и больше. — Вот, погляди, женишок! Поляну накрыли. Пир будет на весь мир! Так зачем тебе, такому суженному-ряженому, нам праздник дракой-то портить? Дынь-дынь-дынь-дынь-дынь… Разом головы всех цыган, от мала до велика, обернулись на противный глухой звон. Джино тоже стало интересно. Все бросили свои дела, замерли — кто со столом, кто с ребёнком, даже младенцы перестали лепетать и плакать. У входа в центральный каменный дом стоял старик-цыган с длинной тростью, и с усилием бил ею по жестяной кастрюле. Под густыми седыми бровями, за морщинами толщиной с палец на смуглом лице, спрятались глаза-бусины, которые острым и серьёзным взглядом уставились на поляну. Цыгане затихли, будто бы на себе почувствовали лезвие его глаз, а от глубокого, дрожащего голоса они дрогнули: — Это что за столпотворение? — начал он, проговаривая по слову, с каждым разом громче и громче. — Златан! Иоган! Мужчина, стоявший рядом с Джино, сорвался с места и побежал к старику. Перед ним он остановился, сказав: — Тэ явен бахталэ, Баро Джура. Свадьбу готовим, сестру Иогана будем женить! — радостно залепетал Златан. Старик оценил его холодным взглядом, и отодвинул тростью, чтоб не загораживал вид. — Свадьбу? — завёлся он, нагнетая свой трясучий и зычный голос. — Да где же это видано? Свадьбу, да без ведома общины? Да без сватовства? Что же вы, брешете? Девелеса! У-у-у! Щеглы! Щенки! Вы, без слова общины — порожнее место! Всего, всего табора позор! Иоган! — рявкнул Джура, и торгаш побежал к старцу. — Да, Баро Джура? Женить Гулю буде…

Шлёп!

Трость находит свое место в тылу цыгана. Он ахает от боли и хватается за больную задницу, чтобы получить по пальцам и вскрикнуть от боли. — Дурак! Ты, чёртов недоросль! Кало шеро! Учудил! На смех перед старейшинами себя поднимешь, и меня за тобой! Девелеса! И не поздоровался, гад! Как я тебе сейчас и наваляю!.. Молодой торгаш прикрылся и отскочил на пару метров, не давая старику дотянуться до него. Он залепетал: — Обожди, баро, обожди! Прости баро! Виноват! Здравствуй, баро Джура! Прости, Джура, что не спросил разрешения, прости! Старик хмыкнул, усмехнувшись молодёжной наглости, и перестал пытаться достать цыгана. Иоган подошёл на шаг ближе и продолжил: — Баро Джура, нашли жениха для Гули! Сбежал он от неё, вот мы его и поймали, тут и порешили женить его сразу же! Ты же знаешь Гулю-то… Старый цыган совсем остановился, замер, будто что-то вспомнил. Посмотрел на Джино, на один из деревянных домов. Постоял немного, рассматривая что-то на сером осеннем небе. Затем ухватился за седую бороду двумя пальцами и стал почёсывать её, приговаривая: — Ох, вот дело-то какое… Ясно, отчего дозволения не спросил… Значит, слушай меня внимательно, Иоган. Гулю — замуж, да с той же срочностью, пока и этот… не пропал. С общиной я, стало быть, как-нибудь договорюсь. Такую бабу женить — это задача… ну ничего, стерпятся-слюбятся, а коли он её уже однажды обесчестил, то значит чего-то в ней да нашёл. Да… Только выкупа не жди, Иоган — сестрица твоя порочна. И скажи-ка мне, Иоган, есть ли у этого человека дом? Деньги? Имя? Надо бы знать, кого мы будем женить. Иоган подошел поближе, и Джино, покрасневший то ли от смущения, то ли от ярости, уже не слышал их. А цыгане говорили между собой так: — Как зовут его, баро Джура, я не знаю. — Джура совсем не смутился этому, что являлось последствием действия стенда. Как правильно определил Джино, никому не было важно, что произошло, но сам факт того, что он якобы обесчестил девушку и сбежал, оставался превалирующим в сознании людей. — Но он сто пудов не местный. Дома у него здесь нет, наши цыгане его не знают, да и с рынка тоже. Другие горожане — навряд ли. Одет не по-нашему, говорит тоже, но и по-русски может. Сам весь загорелый. Чай, приезжий. — Угумс. Ну, стало быть, женим по традиции. Воду несите, конфеты, невесту готовьте и гостей зовите. Аме дилябаса тхай кхэласа. Так и поступим, как я сказал, — и на том Джура ушёл. Как рукой сняло с поляны напряжённую, редко прерываемую тишину. Каждый выпустил её из себя дрожащим выдохом и цыганская шумливая жизнь вновь пошла своим чередом. Группа организаторов засуетилась пуще прежнего. Джино начали водить куда-то: в дома, в избы, по поляне, погоняя его назойливыми толчками. Каждый раз на пол пути звучала цыганская речь, оживленные споры, и каждый раз процессия разворачивалась, по итогу вернувшись на прежнее место. Цыгане спорили. Женщины бегали со скомканным тряпьем, наскоро мешали ложками какое-то хлёбово. На стол, сухо звякнув крышками, ставились глиняные и фаянсовые горшки, бутылки с водкой, самым разным вином и другим питьём… можно было видеть и борщ, и самые разные каши, и запеченое мясо, буженину, супы… И пироги — много пирогов. Посередине, как царь-пирог, стояло необычное лакомство с творогом и орехами. Цеппели же, отведя взгляд от кушаний, пытался возражать и говорить с охраной, но его не слушали и даже не слышали. … Из двери деревянного дома показались трое цыганок. Они несли травянисто-бледное полотно, а за ним кто-то быстро перебирал гладким девичьими ногами, которые тщетно пытались скрыть. «Жена!» — подумал Джино, невольно припав к зрелищу взглядом. Светлые волосы незнакомка играюче взлетали, сверкая под высунувшимся солнцем. Без предупреждения, коряга подло подставилась под ногу одной из цыганок, и край длинной зелёной занавески упал; двое пересеклись на мгновение, будучи и далеко, и совсем рядом одновременно. Напуганные, скромные её голубые глаза смотрели с бледного лица, розовеющего от внезапной встречи. Упавшее одеяло оголило её, открыв ничего кроме светлой кожи и белой сорочки в голубую частую горошину. Её грудь — два упругих шарика, оттягивающих и так не широкую одежду, была пухлой и увесистой. Но спина прямая — выпрямилась ли она перед будущим кавалером или же сама стойко носила тяжесть собственных достоинства. Её светлые щёчки вспыхнули. Сердце итальянца пропустило удар. Девушку тут же закрыли занавеской и спешно доставили в другое здание. Проводив их взглядом, Джино подумал: «Вот же, судьба-злодейка!.. Как же…» — но мысли поплыли от нахлынувшей и покинувшей его в одночасье красоты. Он попытался вглядеться в дом, куда увели красавицу. Один из его охранников усмехнулся, издавая гортанный гогочущий звук и с силой хлопнул Джино по спине: — Свезло тебе с бабой! Ы-га-га-га-га! Джино посмотрел на него, как на дурака, и снова взглянул на окна дома… … Дверь бесшумно открылась, и оттуда показалось лицо, кратко оглядевшись. Затем остальная часть девушки выскользнула из проёма и быстро побежала по полю. Она была одета в красное с чёрным одеяние, богато украшенное расписными воланами, ленточками и узелками. Везде пестрели рисованые цветы самых разных красок, а поверх всего сверкали золотые бусы, кольца и украшения, звеня на бегу. Девушка двигалась сбивчиво, неровно, споткнулась один раз — сразу поднявшись и продолжив бежать.

ドキドキ… ドキドキ…

Наконец она оказалась прямиком рядом с Джино, который смотрел на неё пусть и недоверчиво, но с некой теплотой и надеждой. Девушка покраснела, щёки порозовели, как на морозе, отразившись румянцем Цеппели. Какое-то время они стояли молча, гляда друг на друга, пока девушка не сказала: — Ну… стало быть, женимся? — неуверенно спросила она, не сводя лазурь своих глаз с его. Джино даже увидел своё отражение в её зрачках. Она шагнула вперёд и подняла голову. — Ты только… не печалься. Я — девушка кроткая… Где помогу, постираю… Только снова не бросай, — жалобно произнесла она и виновато отвернулась, будто сказала что-то дерзкое, нагло попросила о чём-то. Джино нахмурился, помолчал. Затем положил ей руку на плечо и сказал: — Иди с Богом! Шагай! — и обхватился руками за голову, когда она убежала. «Жениться! Мне — и жениться?! Такая смехотворная мысль, но почему же я вдруг подумал об этом серьёзно? От одного взгляда, от мимолетного момента я вдруг перестал ровно дышать? Да! Такая женщина, и статная вся, и грудастая, да личико светлое, почти что белое. Вся тонкая такая, хрупкая и нежная, вот чёрт! Неужто полюбил? Неужто?» «Бог мой, признаться страшно. Но почему же её? Почему?.. И ведь сравнить с Шеннинг, бедной Шеннинг, почему не она, а эта девушка? У этой — ноги чуть тоньше, хоть и такие же крепкие… как ухватился бы за них!.. Не как у Алёны… И нет той родинки под шеей, как у Шеннинг, и вообще она совершенна… Алёна была другой. Боже! Говорить так о покойнице страшный грех, прости, Боже! Но разве это неправда?.. Вот отец смеялся бы! Джованни — влюбился в цыганку!»

パチン.

Чик.

Малый кусочек мозаики, одноцветный осколок весёлого искристого стекла, вдруг соединился с собратом. И ещё с одним, и ещё, пока один, примитивный цвет не вошёл в куда более неоднозначную палитру сомнения — зелёную, и вместе с этим, раково-чёрную; вдруг — белую, но с прожилками грязно-серого; красную и синюю, до остроты в глазах контрастную и противную, но притягивающую своей загадкой. Рука человека врезалась в кучу стекла, отыскивая следующий кусок мозаики, такой, чтоб продолжал мысль, чтоб подошёл по смыслу — нужный. «Цыганка не может быть такой светлокожей. У цыган не светлые волосы». Джино дёрнулся, будто хотел побежать куда-то, но остался на месте на месте, тяжёлое похмельное чувство ударило по нему, как по наковальне, отзываясь тяжёлым металлическим звоном в черепной коробке. «Она не цыганка», — думал он, судорожно отмахиваясь от клейких страстных мыслей и вычленяя из этого комка логичное начало. «А ну, сволочь, думай! Если брат её — цыган, на щеке — не родинка, а целая бляшка, нос горбатый, сам весь смуглый… так и она должна быть такая. Но нет! Она вдруг стала похожа на Алёну Шеннинг… на русскую немку… на европейку. Постой, нет! Это же не внешность какого-то народа… Светлые волосы и лицо… большая грудь… тонкая талия и стройное тело… Особенно волосы, почти седые, настолько светлы! Так это ж… это ведь я таких девушек люблю! То есть, весь этот милый сердцу образ — наваждение стенда!» Джино пошевелил плечами, взялся за подбородок. Потрогал выросшую там небритость — колючую бородку, поигрался с ней. Походил туда-сюда. И наконец тихо щелкнул пальцами, когда закончил мысль. «Вот я тебя и понял, Иоган. Раз ты даёшь мне этот образ, то желаешь, чтоб я сам полюбил эту женщину. И люди вокруг заставят, и я сам заставлю себя жениться. Почему вообще это нужно? Потому что никто не желает свадьбы с ней! Отчего так? Или же она страшна, как горный тролль, или же над ней надругались и теперь она «запятнана». Мне, впрочем, какое дело? Чтоб какой-то вонючий цыган заставил меня жениться на своей сестричке в этом треклятом захолустье! Хрен вам!» … Приготовления не останавливались. Смеркалось, но с каждым часом народу валило все больше и больше. Уже стояли две коровы, три лошади, карета и четыре заряженные повозки, а на столах — уйма блюд и выпивки. Двое девушек, которые какое-то время назад обзывали Джино, кинули ему свежее яблоко. — Лови, женишок! Джино схватил фрукт, сжав в руке. Твёрдое, сочное, круглое яблоко. Его охранники (сейчас их было двое), кажется, были не против такого, и продолжили свой разговор о насущном. Итальянец было положил его в рот, думая о том, как ему выбраться, но третье на сегодня озарение ударило ему в голову. На лице неаполитанца расцвела улыбка. Он взглянул на зелёный шарик, взвесил его в руке и подкинул вверх, снова поймав. Прочное, крепкое яблоко — кислое, наверное, но не для еды он хотел использовать его. Джино сказал охраннику: — Эй, мужик. Да, ты. Иди сюда. Смотри, как могу. — Цеппели махнул кистью, раскрутил, и поставил яблоко на один палец. Оно веретелось и не падало, как юла, даже когда Джино положил его на тыльную сторону кисти, нагнулся, и позволил фрукту прокатиться по его руке, плечам, левой руке, и вернуться в противоположную ладонь. Цыган широко раскрыл глаза и присвистнул: — Э как! Колдун! Петро, смотри… да погляди сюда, дурак! Теперь уже двое пялились на простейший спин, который показывал им итальянец. Джино понимал, что нельзя привлекать больше внимания, и когда Петро повернулся позвать кого-то, Джино схватил его за руку: — Дай руку. Дай, тебе говорю. Выпрями и расслабь, — сказал Джино, и цыган, вздрогнув, так и сделал. Джино вновь раскрутил яблоко и приложил к плечу мужчины. Его брови поднялись…

Х-х-х-дыщ!

Как резинка, рука цыгана свистнула и с размаху впечаталась в соседа. От тяжёлого удара в подбородок второй охранник повернулся на пол круга и рухнул на землю. Цыган ошарашенно схватился за руку, не понимая, что случилось, но Джино своей рукой дважды дал ему в челюсть — тук, тук — и Петро, качнувшись, улегся рядом с другом. Первые драку заметили те две девушки-дразнилки. Они ахнули, когда Джино свободно побежал с одним лишь яблоком в руках. Секунда, и тут же несколько мужчин по всей поляне встрепенулись и сорвались с мест вдогонку и наперерез итальянцу, без обсуждения тактики, но с поразительной неестественной координацией. Двое выскочили навстречу. Итальянец свернул на ходу, пытаясь повернуть, но тщетно — и тогда он метнул яблоко. Вспышка светло-зелёного. Один цыган ловит яблоко телом, его отбрасывает, вращая, в другого. Адреналин ударил в кровь, когда щёлкнув оглушительно, плеть пролетела над головой. Цеппели выудил из кармана монету, потряс рукой, придавая ей вращение, и бросил в обидчика. Монетка попала тому в ногу, и страшный спазм уронил преследователя, заставив его крутиться по земле вслед за сведённой насильно ногой. — А-а-а-а-а! — вскрикнул он.

Бам!

Затылок Джино обожгла боль, он пошатнулся, упал и силой заставил себя перекатиться дальше. Его схватили за ногу. Цеппели вмазал по пальцам того, кто схватил его, второй ногой. Но тут же — тень над головой, и Джино катится в сторону. Его берут за грудки, тянут назад, поднимают… «Ошибка!» — улыбается итальянец, берется за руки напавшего, и рвётся плечами в сторону, вводя обоих в вращение. Только короткий «вжух», испуганные глаза цыгана и удар того спиной об землю. Еще трое налетают сбоку и сзади. Джино прыгает на ближнего. Неаполитанец разворачивается, его кофта оставляет голубой размытый след в глазах очевидцев, и уже всё тело Цеппели движется по золотой траектории. Кулак поражает цель прямо в солнечное сплетение — цыган сгибается, одежда скручивается, и он словно наматывается на руку Джино, отрываясь от земли. Преследователи сзади останавливаются, смотря на вращающегося товарища, как вкопанные, а Джино, с тяжёлым рыком, бросает в них их же друга. Трах! Бам! Запутанная куча рук и ног и хрипы боли от разбитых носов и синяков. Путь свободен — еще пятеро на подходе, но ещё далеко. Солнце ослепило всю поляну красным закатным светом. Из домов вываливались люди, смотрели, присоединялись к погоне, как механизм с единым разумом. «Так дело не пойдёт, не!» — подумал итальянец, перепрыгнув через рукастого цыгана. «Опять гоняться по всему городу! Нет! Надо… Надо смотреть в корень!». И Джино повернул прямо на ходу, зная, куда бежать. — Братцы, он лошадей угнать хочет! Но Джино уже взмахнул на повозку. Крики, мат. Оскалили свои двойные дула три ружья. — Вылазь! Никуда не денешься! Женим, сволочь! Неаполитанец упал внутрь и сразу перекатился подальше с линии огня. Увидел кнут под рукой, замахнулся…

Скдыщ!

Лошади, спящие до этого, заржали дико, испуганные, и метнулись вперёд. Упряжь, в которой они к счастью находились, удержала их, и трях! Джино чуть не вывалился, когда повозка рванула из-под него. Он уцепился за край, чуть не потерял ботинок, подтянулся и привстал. Увидел — озлобленное и напуганное лицо, ствол — упал, и…

Бах! Бах!

— Дурак! Ай, дурак, сучье дитя! Едва ли лошадей не угробил, умалишённый! — взвыл голос где-то справа, быстро оставшийся сзади. Цыган с бородой врезал другому цыгану и выхватил его ружьё, бросив на землю.

ヒヒーン!

От выстрелов, предназначавшихся Джино, животные окончательно взбесились. Пена летела налево и направо, копыта сбивчиво, неровно врезались в землю. Гвозди и доски гудели и скрипели. И лошади направились к столам. — Стой, стой! Стой, друг, Обожди! Эх! — Тихо, тихо! — Ай, мама-а-а! Джино улучил момент, перелез через край и толкнулся точно вовремя. Перед ним мелькнули лошадиные ноги, бросающиеся в стороны цыгане и богато уставленный стол.

Треск!

Хруст!

Крик!

Лошади прыгнули прямо на доски, скатерть заскользила, повозка подлетела, и дерево со звучным грохотом ударилось об дерево… Повозку переломало, столы — раздробило и перевернуло, а лошади вылетели из упряжи, разорвав её, и понеслись врассыпную, сбив по пути нерадивого цыгана. Тот отлетел в сторону, прокатился кубарем, встал, шагнул назад и осел у стены, тяжело дыша. Под рубашкой, в кожаной кобуре наполовину торчал незадействованный револьвер. — Батюшки… ой, господи Боже… А когда все посмотрели на Джино…

ゴゴゴ…

ゴゴゴ…

ゴゴゴ…

… Он стоял в полный рост, и яростные, оранжево-красные лучи заката напалмом поджигали его силуэт. В каждой грани всего существа Цеппели блистала солнечная кровь. Его руки были вознесены к небу — он торжественно высоко, словно олимпийский факел, поднял найденный горшок с вином. В миг все замерли, и дивная картина заняла умы каждого. Джино сорвал крышку с горшка, и в алое, словно прямое продолжение вечернего света, вино, опустил правую руку. … — Не трожь! Не… сволочь! Держи его! — взвизгнул Иоган, продираясь сквозь застывших людей, как сквозь терновник. Было поздно. Джино, неся горшок под мышкой и с рукой, погружённой внутрь, пошёл навстречу цыгану. Иоган раскрыл глаза, впал в ступор… Цеппели коротким и сильным лоу-киком уронил его на землю. — Р-р-рах! — вырвалось у Иогана, но Джино уже прижал его горло к земле ногой и крикнул всем: — Не подходи! Не подходи, а то раздавлю! Итальянец нагнулся над поверженным, одновременно с этим вращая рукой с кольцом, будто помешивая вино. Он вынул руку — прямо вокруг неё вился кокон из красной жидкости, вихревой поток, созданный им. Он опустил горшок — тот был уже не нужен — и продолжая удерживать вино вращением вокруг руки, взял цыгана за волосы: — Снимай кольцо! — рявкнул он. Толпа, завороженно уставившаяся на чудо вокруг кисти неаполитанца, от крика встрепенулась. Джино потянул Иогана за волосы, поднял его под болезненный стон второго и потащил. — Чего тебе нужно от него?! — визжали женщины, все были испуганы, ошарашены и разъярены. — Кто ты такой? Пусти! Пусти его! Итальянец дотащил Иогана до сбитого лошадью парня и достал его револьвер. Цыган сказал что-то вяло, потянулся к оружию, но Джино показал ему кулак и сказал грозно: — Убью! — и предупреждения хватило. Джино кратко осмотрел пушку — револьвер Гольтякова, какие часто приходилось видеть в оружейных магазинах, проверил барабан — три пули и порох внутри, приставил пистолет к голове Иогана и взвёл курок. Слабый звон металла проникающим ранением ударил в тишину. Кто-то схватился на голову, одна женщина потеряла сознание. Иоган вдруг дёрнулся, но Цеппели не выпускал его из своей стальной хватки. — Снимай кольцо, cafone! Снимай! — Да что-ж ты какой… — начал Иоган, и Джино выстрелил. Рядом с его ухом.

バーン!

Звон — и всё поплыло вокруг в чёрных цыганских глазах. Торгаш судорожно дышал, смотря вокруг, чувствовал, как сердце рвётся из груди, и потерял силу в ногах. Но итальянец удержал его — и прямо-таки воткнул горячий ствол в висок парня, со всей дикой яростью крича в здоровое ухо: — СНИМАЙ! КОЛЬЦО! Цыган порвался куда-то, сам не зная, куда, и жалобным голосом заныл: — Ты руку-то… руку мне выпусти одну… щёлкнуть нужно… Джино отпустил руку, и Иоган слабо щёлкнул, весь дрожа от жуткого напряжения. Кольцо с пальца неаполитанца вдруг соскочило, побарахталось во вращающемся вине и вернулось в руку цыгану. Джино покрутил рукой. Вино спало, пролившись на пол. Теперь он был свободен от кольца. Цеппели толкнул Иогана вперёд, и тот, спотыкаясь, побежал. Жуткая, сгорбленная и бородавчатая женщина встретила его, поймав, когда он должен был упасть. От ужаса у Цеппели перехватило сердце. «Вот это жёнушка! Гуля!» — только и подумал он. Девушка плакала, стоя в красно-чёрном платье с золотыми побрякушками, смотрела то на бывшего жениха, то на побитого братца. Вся она была похожа на жабу, морщинистая, с огромными родинками-бородавками, крючковатым носом и большим горбом на спине. Джино же глядел злобно на толпу, не опуская револьвера. Вперёд вышел Джура. Старик посмотрел на Иогана и белое колечко в его руке, прорычал злобно. Он быстро проковылял к нему, взял за ухо, и поднял с земли: — У! У! У! Больно! — Молчи, пёс поганый! В дом его, братцы-рома, и держать там! Опять со своим кольцом, гад! Сволочь! Паскуда! Честных людей дурачишь! — кричал старик, пока двое силачей уводили Иогана, а его страшная сестричка плелась вслед за ним, вращаясь, как муха, вокруг родственника. Джура же подошёл к Цеппели, и сказал: — Ты, иностранец, смелый мужчина. Обидели мы тебя, сильно обидели. Ты, право, зло на нас держишь — и право на то имеешь. За ошибки молодых всегда расплачиваются старики; скажи мне, добрый человек, как мы можем искупить вину свою? Цеппели поглядел прямо на него — сначала со звериной злостью, но потом — с пониманием и даже некоторым примирением. Пусть ярость ещё плескалась в нём, била по стенкам изнутри, Джино пересилил её и сказал спокойно: — На рынке украли у меня шары. Два прекрасных стальных шара диаметром ровно три целых две десятых дюйма. Исполнены они были филигранно точно. Верните же их. Или, если не найдёте, отлейте мне новые, — сказал он, и испытующе посмотрел на Джуру. Старец задумчиво кивнул, сказав: — Просьба твоя необычна, но так тому и быть. С задачей справимся. Цыгане издревле славились умелыми кузнецами. А ты прости нас, и Иогана прости, добрый человек. Жя Девлеса, — закончил он. — Расходись, рома! Убрать столы и мусор! Нечего глазеть. А с Иоганом я ох как погутарю…

***

Имя владельца: Костылин Иоган Имя стенда: White Wedding --- Rainbow in the Dark Тип: материальный, психологический. --- Сила: E Скорость: E Радиус: A Прочность: A Точность: E Потенциал: E --- Способность: появившись из-за искреннего желания Иогана женить свою уродливую сестру, White Wedding способен самостоятельно одеться на палец жертвы и заставить каждого вокруг считать, что жертва обесчестила Гулю и сбежала от свадьбы с ней. Сама же Гуля в глазах жертвы принимает образ идеальной супруги. Слабость: Вода и др. жидкости. При контакте с ними эффект кольца самопроизвольно прекращается до момента высыхания.

***

Дверь скрипнула грустно, и побитый, потрёпанный итальянец ввалился в дом. Он прошёл на кухню, скрипя половицами, налил воды в стакан и упал на стул, упиваясь жидкостью. За окнами было уже темно, стали видны самые яркие звёзды. Неподалёку горел фонарь, бросив на ветки рядом растущей сирени фигуристые тени. В доме было темно — Джино зажёг свечу, посидел ещё чуть-чуть, уставившись в стену, и затем отправился наверх, в спальню. Соломон уже сидел там — на стуле прямо посередине комнаты, в одной косоворотке и штанах, и упорно вращал монетку на пальце, мелкими движениями управляя её прецессией и наклоном. Серебряная копейка зачастую падала, отскакивала, и Стрельникову приходилось вставать и поднимать её, что он делал без капли раздражения. Рядом над камином висела шинель, греясь, а прямо под ногой Соломона торчал бархатный бордовый футляр. Гитара, которую Джино купил для себя, отдыхала в сухом углу рядом с кирпичным камином. Когда же неаполитанец прошёл в дверной проём, мужчина остановил монетку, сказав: — Джино. — Привет, Соломон. — Подойди сюда. Закрой дверь. Скорее же, — прошептал Стрельников, заставив Цеппели выпрямиться от зловещей нотки в его голосе. — Что случилось? — Послушай же. Сегодня я ходил на рынок за рыбой, и довелось мне встретиться с неким Константином Лещенко, личным врачом Василия Коробина. Между нами случилась потасовка, в которой Лещенко тяжело ранил меня в руку, — Джино тут же поглядел на кисти соратника, и убедившись в их целости, вопросительно склонил голову. — Этот врач — явный владелец стенда. Заместо того, чтобы прикончить меня, Константин излечил мою травму, да передал мне жизненно важные сведения: не я выследил Коробина в Калинове, а он заманил меня сюда. Ещё в конце прошлого, восемьдесят седьмого года, я тайно пробрался в конспирационную квартиру Василия в Петербурге, откуда стянул один артэфакт… Причину всех, до единой, моих бед. Но вдруг оказалось, что он не был нужен Коробину — стало быть, тот отработал свой ресурс, или же, ублюдку вновь ударила в голову собачья моча… Он отпустил меня с той вещью, ради которой уничтожил и грязно убил моего друга и мою семью. Я же скрылся и пропал из виду. После чего, как я полагаю, случилось нечто такое, что заставило его интерес к этому предмету заново воспылать. Он пустил слух, что отправится в Калинов, во что я наивно поверил, ведь выбора, кроме как отправится сюда, у меня не было. Да и верно, на что мне эта штука? Податься мне было некуда… Кхм. Так вот: я обосновался здесь и жил, изредка выходя из дома. Одновременно с этим, верные Коробину люди вели за мной слежку. Дескать, я здесь — как на ладони. Не имею понятия, отчего коробинцам пристало ждать, а не действовать сразу, да и… — Коробина пытались взять после взрыва в Борках. Он ушёл в лес и более не появлялся на свет, — перебил Цеппели, мрачно сдвинув брови. Он говорил это тяжёлым голосом, таким, что в груди Соломона нечто давно забытое потревожилось, шевельнулось. — Быть может, и не это они ищут… — моряк достал из-под ноги футляр и положил на свои колени. — …но в том, что они следят за мной, я уверен. С другой же стороны, Джино… Они, должно быть, не осведомлены о тебе… Ведь ты в их плане — независимая переменная. Потому я вот что подумал — отнеси-ка сей футляр на почту и отправь вот по такому адресу… а там найдётся человек, который сумеет держать вещь в сохранности. И сделай это от своего имени. Джино, почерневший, как туча, кивнул. Всё было хуже, чем он думал, и окно для фактора внезапности, неожиданности для врага сжалось. «Что же это выходит? И Мелеховская мануфактура — обман? Но как сказал Соломон, я не входил в их планы. Стало быть…» — Стало быть, и Мелеховская мануфактура — обман. Приманка для тебя. — Точно. Но не для тебя, Джино. — Но не для меня, верно. А значит, и у нас есть козырь в рукаве. Отличный, к слову козырь! — несмотря ни на что, Джино нашёл место для шутки даже в таком сумраке. Неожиданно, Стрельников тоже улыбнулся и забавно крякнул. — Ха! Да если бы всё было так просто. Я уверенно могу сказать, что коробинцы будут иметь стенды. Многие из них. — М-м-м. Но сдавать назад для нас… — Совсем не наш вариант, — закончил мысль Соломон, и кивнул, сложив руки на футляре. Джино стоял, покручивая шляпу на пальце. — Что-ж… Тогда, воспользуемся всеми нашими достоинствами и преимуществами вполне. Зайдём с чёрного хода, до этого — разведуем обстановку. Нужно будет двигаться крайне осторожно. Желательно, раздобыть оружие. И шары. Я потерял шары. Соломон вздохнул, погрузившись в мысли. Цеппели постоял и вдруг посмотрел на него добро, покачпв головой. «Ведь, кто бы ожидал, а футляр он мне доверил!». Затем сказал: — Я отнесу посылку, завтра. Ну а сейчас — спать. Понимаешь ли — сегодня я ненароком попал в цыганский табор и чуть ли не был помолвлен на крайне страшной цыганке, в которую из-за действия стенда-кольца был влюблён, а остальные горожане, из-за того же самого стенда, считали, что я сбежал от венца и задали мне трёпку. И шары спёрли, суки, — обиженно сказал Джино, сбрасывая свою кофту и остальное тряпьё, ложась в кровать под тёплое одеяло. — Вот такова жизнь. Allora, a ciascheduno o' suo, see. Каждому своё. И пока он пытался найти приятную для сна позу, Соломон… Соломон, тихо посмеиваясь — и сам недоумевая, почему — крутил монетку, кивая внутри. «Верно. Каждому своё».

***

День. Покосившаяся изба, грязная слякотная дорога и изгиб леса неподалёку. Редкий крестьянин выйдет наружу в воскресное утро — ведь можно улечься на печи и спать, сладко спать в свой богоданный выходной. Галки, весело и скрипуче каркая, летали сверху, облака проплывали над Хватово, а сквозь них прорезалось осеннее солнце. Картина дня становилась всё более общей, однородной, и палитра мира теряла теплоту, готовясь к зиме. Смело втоптывая сапожки в грязь, девушка с тонкой папкой под рукой, шла к этому дому. На ней сидело ровно коричневое пальто, светлую голову украшала шляпка на французский манер с фиолетовой ленточкой сверху. Её почти серые волосы были уложены в прекрасный хвостик, а две волнистые пряди падали от висков вниз, как струйки серебра. Тук-тук-тук. Скрип. Из-за двери на девушку смотрят соломенные кудряши и сонные глаза мужчины. Он в простой рубахе и холщовых штанах, даже без лаптей. На левой ноге виднелось утолщение под штаниной, опоясывающее бедро — бинт. Девушка подняла бровь и тонким, мелодичным, но строгим голоском спросила: — Здравствуйте. Григорий Алексеевич Разин — это вы? — Я. — Очень приятно. Меня зовут Карина Павловна, сыскная полиция. Позволите войти?