3. Fake Plastic Tree и White Wedding. Часть 1.

Rainbow in the Dark --- Сила: C Скорость: B Радиус: E Выносливость: C Точность: B Потенциал: C --- Способность: при отсутствии прямых лучей света, падающих на владельца/стенд, владелец и стенд могут превращаться в неосязаемую тень, способную путешествовать по неосвещённым поверхностям. За тенью могут оставаться различные следы, испускаемые пользователем — кровь, пот и тому подобные.

***

ビシッ!..

Хрясь! Хлёсткий удар плоти об плоть зазвенел в стёклах рюмок, бокалов и другой посуды, стоящей в комнате, прошёлся по ней кругом. В мутных, гладких, с рельефным ромбическим узором дверцах сервиза играюче бегали огоньки, отпущенные гулять медово-янтарным пламенем уцелевшей керосиновой горелки. Кроме огня, пыльное помещение, не заставленное, с одной лишь кроватью, столиком, ковром и тем самым сервизом, освещал тусклый диск серно-жёлтой, дымной луны. Соломон приложился кулаком по щеке взломщика, разбив её и пустив на воздух алую полоску крови. Немытые кудряши на голове вора, взмокшие и слипшиеся от этого, легли на лоб и на правую сторону головы. От преступника пахло сырой землёй, кислым прелым сеном, в котором он ночевал и мужским потом, солоноватым и крепким. Он распахнул глаза и ахнул от боли, оскалился. Рука Джино тотчас вцепилась в его волосы, чуть не вырвав прядь, и вор притих. — Имя! — властно рявкнул Соломон. Преступник вздрогнул. Последние искорки сопротивления поспешно угасали в нём, а на их место приходил страх и смиренный стыд. Пленник не отвечал. Он отвернулся, сжав зубы, и скривил смуглое, медное в свете пламени и блестящее от бусинок пота лицо. Соломон подошёл к нему ближе, согнувшись над ним так, чтобы горелка не прекращала освещать преступника. Стрельниковская светлая физиономия в самых малых чертах исказилась, по щекам прокатились желваки; стало видно, что он плюнул бы в незнакомца, если бы не его манерность в обращении с ним. И вдруг, неожиданно-резко и до крайнего беспощадно он врезал свой ботинок в раненную ногу вора, придавив им пулевое отверстие. Пленник ахнул и дрогнул всем телом. Прикусив губу, он дёрнулся, но не смог двинуться ни на сантиметр, связанный крепкой свежей пенькой. Затем взломщик взвыл: — У-у-у! — и отчаянно напрягшись, призвал чёрный силуэт Rainbow in the Dark. Но не успел он и сверкнуть своими клинками, как Джино, дежуривший слева от пленного, впечатал свой шар в шею мужчины. Тот, как марионетка, сжался, сгорбившись и скрючившись, как параличный, будто пытаясь скрутиться в тугой узел. Неаполитанец прошептал: — Голову снесу и не пожалею. Услышал, mignotta? Sangu' d'o demonio! И стенд замер вместе с ним — а затем, расплываясь, начал ускользать из реальности — как зверь из некрепких рук. Никакой силы, оставшейся у вора, не хватило бы — будто из прорванной плотины, бешено ревущим злющим потоком его окатил ледяной страх. Цеппели убрал шар, а пленник и без него оцепенел, часто, что запыхавшись, дыша и пошмыгивая окровавленным носом. Соломон продолжал давить — и физически, вгоняя жгучую, острую пулю, разрывающую ногу вора изнутри, и морально: — Выродок ты ушибленный, язык проглотил? Или сказанного не разобрал, сука?! — бешено воскликнул моряк, вкручивая ногу внутрь. Он разорвал края раны — вор взвизгнул, и вытянулся струной, выпучив грудь. По щиколотке потекла свежая, тёмная и тёплая кровь. Кусок свинца будто извивался изнутри, драл его колючим ежом, а боль кипятком шпарила его, нестерпимо, неудержно. — Слышишь ли ты меня, блядивая жертва семейного совокупления? Наконец, он сдался. — А-а-а-а-ха! Гришка! Разин я, по батьке! Не дави, братец! Не дави! Соломон совсем немножко ослабил свой напор, но продолжил, с червонными пламенными щеками. Он говорил чётко, не плюясь, и держался прямо, отчего грозно возвышался над пленным. И не сказать было по нему, что исполнилось Соломону даве всего лишь двадцать три полных года. — «Братец»… — передразнил тот с неприязнью, скривив губы. — Ты вот что, мужик — дело говори, ага? — Да! Не дави токмо, братец! — крякнул Гриша. — Вот и говори: кто такой?! Григорий вдруг пробежался глазами по комнате, и затрясся мелкой лихорадочной дрожью. Мужчина открыл было рот, но затем, почувствовав, что горло — насухо, сначала глотнул воздуха, и только после этого торопливо заговорил: — Энто, братец… Токмо бы не подслухивал никто… Родился я тут, в Хватово… В одна-тысяча-восемь-сот-шесть-десят втором году, в январе-месяце.

ドスッ!

Ботинок Соломона снова обжёг рану злым ударом, брызнул в голову липким напалмом боли. Ахнув, Разин подпрыгнул на месте, и замычал, зажмурившись. — Быстрее! Не в силах и далее лицезреть эту сцену, Джино легко, но твёрдо толкнул соратника рукой. Соломон покачнулся и сошёл с ноги преступника, а сам итальянец шикнул: — Эй, морячок! Не переусердствуй, — и добавил про себя: — Pazzo scatenato. — А-л-ла-ха! Уй-ю-у-у!.. Из крепостных я, отпущенный! Некуда податься мне, вот и стал… — слово «вор» он произносить не хотел, стыдился — …татем, — выдавил Разин. Мужик дёрнул грудью, показывая выпирающий наружу крестик, отражавший честность его слов. Крест был вырезан из твердого, будто морёного, гладкого куска древесины. В межень, когда волжская вода особенно далеко отошла от берегов, его, погруженный в ил, нашёл деревенский мальчик, и унёс к себе в избёнку. На кресте мальчик самостоятельно вырезал угловатого Спасителя — грубо, неровно и неумело, но с большим старанием. Поверх него острым выцарапал «ИНЦИ», снизу выточил косую перекладину, как на всех православных крестах. А ведь в его невзрачную, но кропотливую и долгую работу было вложено гораздо больше веры и терпения, чем в вычурных золотых поповских украшениях. — Твой? — Мой, мой! Сам резал! — Врёшь, подлюка. — Правду тебе говорю! Господом Богом клянусь, вот… вот те крест! — кивнул он, носом указывая на деревянную вещицу. Стрельников крепко сжал крестик в правой руке, обхватив его грубой ладонью. Большим пальцем он усердно провел по вырезанному образу, и дерево будто бы напряглось под его силой — вот-вот треснет. Костяшки моряка слегка побелели, а безэмоциональное лицо выражало скрытое, сдержанное, неясное чувство. Будто оно сейчас сорвётся с цепи, и… ゴゴゴゴゴ…       ゴゴゴゴゴ…             ゴゴゴゴゴゴ… Замерли, сами того не заметив, и Джино, и Гриша, ожидая того, что вот-вот, казалось, произойдёт. Но Соломон не стал ломать украшение, и отпустил, как если бы отпустил самого Разина, взявши его за шиворот. Рука Соломона дрогнула — что же он делает? Ведь он — определённо с Коробиным! Он же враг.? Гриша вдруг отвёл свой взгляд, расфокусировал его; даже своей раны он не чувствовал. Думал лишь — как же низко он пал! Дошёл до смертоубийства, а ныне трясётся, как осиновый лист, как мокрая псина — и ведь заслуженно! Каждая искра из глаз, каждая судорога от этой пытки — это последствие его действий, его решений, людей, с которыми он общался. Каждый лишний шаг, и каждый не сделанный привели его в то положение, в котором он теперь — жалкий, никчёмный вор, покусившийся на, на… — Слышь? Эй, Джино, чего это он? — А вон, смотри как взгляд понурил, и дышит мерно, тяжело, подрагивая. Ah, che vergogna, tesoro! Стыдно голубчику! — Хм. — Неделю тому назад сбрелись мы, воры, на вертепе у нашего атаману, Кольки Рябого, — начал он, уперевшись глазами в пол и покраснев, часто и пугливо подрагивая в пальцах. — Рядили, как делить наш общак и кому где промысел вести. А народ-то тамошний весь лютый. Один токмо атаман их как на цепи держал — кулачище, что добрый жбан, как треснет по головушке — ранее завтрашнего дня в чувство не придёшь. И я под горячую угодил, я ж, грешный, посмирнее них всех, помягче буду. Как они кинулись на меня!.. Не стал я их резать, перед Господом страх поимел. А те — перо к горлу. Всё-ё-ё, думаю, шабаш. Отгулял своё. Джино зловеще хохотнул, перекидывая свой шар с среднего на указательный палец и наоборот. Его глаза сузились, и он спросил: — Вот как? Нас ты резать не постеснялся, так что ли? Ну шутник. — А я теперича и растолкую. Вам токмо дослушать надобно. — Ну, что-ж, толкуй. — отозвался Стрельников, всё ещё стоя над Гришей. — Вот я о чём: ан нет, убёг я оттудова. Вытащил меня мужик по имени Петька Кортиков. Стою — обхватил меня один со спины, другой за грудки взялся, и тут — трах! Отворяется дверь, и ступает к нам молодой мужик — тощий, ростом — вот с тебя, аль пониже. Волосья расшурханы все, губы пухлые, этак интересно стиснутые. Сам-то худой, а косая сажень в плечах. Сказал, что народник, и мигнул Кольке — тот голову наклонил и своим сказал, да отпустил меня восвояси. Ну, дело не мудрёное — Рябой-то ему, видать, в долгу был, тем и откупился. Ну я откланялся за спасение, да Петька мне и говорит: «ты, брат, давно ли вор?» Я ему: «стало быть, давно — с отрочества. Уже как двенадцать годов». «А не подсобишь ли мне?» — и сказал, мол, сыскать надобно Соломона, да разузнать, где тот водится. Говорил, что ты у мужиков товар скупаешь, а после втридорога сплавляешь, да порою — им же. Мол, ты тот же вор, токмо много подлее… Вот я и думаю — эвона как, неладное дело. Мысля одна меня на дно уж как полгода тянула, давила, тю — беда с головою. Об смертоубийстве я подумывал. Как мне засела энта думушка занозою, так и не выковырял — чую, не убью — вся моя удача пройдёт, и сам я сгину. Вот и собрался с силою — загублю, думаю, этого Соломона. Я и выведал — уж неделю тому назад, да всё лазил окрест, выглядывал. Вчерась ты, братец, ушёл, а я — по пятам за тобой. Вижу — ты на вокзал, там встретился с Джино. А потом гля — и тот шары по-своему вертит, фокусничает. Вы дерётесь — всё, думаю, пора. Забрался в дом, перерыл, сыскал, значит, дневник. Гляжу, там про какого-то Коробина, чу — Петька, называл такое имя… Красным его величал… Мол, красные за мужиков стоят, и складно так о них говорил… А там и вы пришли. Ну я и оробел — мочи нет у меня загубить. Да и не за что — ты, брат, сам небогато живёшь — вижу, у тебя облигации какие-то, да эти, как их… Заёмные письма. В долгах ты, то бишь. Нынче кто как может, так и вертится. А тот Петька, он меня ведь подбивал… Я тебя возненавидел люто. Опосля, на месте смекнул токмо. Ну, думаю, Джино — свидетель, его прикончу. Нет. Духу не хватило. Стал ругаться на вас, да без толку. А потом испужался, стал махать руками Rainbow in the Dark, вроде, от вас отбиваюсь, а на деле-то — от мыслей. Ну, теперь вот он я, туточки, перед вами, такой, какой есть. Делайте со мной как водится — я всего заслужил. Джино и Соломон переглянулись. Гришка звучал достаточно откровенно — но верить ли ему, двоим мужчинам ещё предстояло решить. Пока итальянец всматривался в выражение лица вора, Стрельников уловил в его речи волнующее имя. — Ты, кажется, говорил «Коробин»? Ну-ка, ну-ка, вспоминай-ка про него, — потребовал Стрельников. — Ну-сь… Чаво ж… — Гриша заёрзал. — Одно припоминаю — Петька у него, как он сам молвил, по зову духа… Или разума, но энто и не суть важно. Про то, что он его красным кликал… — Рассказывал, — вмешался Джино, кажется, за секунду до чего-то плохого. На Соломона он не смотрел, но знал, что предотвратил очередную жестокость. — Ты, Гришка, вот что знай — этот самый Коробин шестью месяцами ранее взорвал царский поезд. Сотня там и полегла. Он тоже из народников — только настоящих, отшибленных. Крови на его руках немерено. Гриша дёрнулся судорожно, вздохнул, побледнел, и немедленно опустил взгляд. — Вот я дурак! Эх, дура-а-ак!.. — жалобно взвыл он, и отчаянно посмотрел наверх, расслабляясь и обессилено понурив плечи. — Э, брат… Так это и я, считай, убивец. Всё, покинул Христа… Стрельников в это же время стоял в сторонке и поглядывал на Разина, потупив об него свои глаза. Убить его? Нет, почему-то, ему не хотелось. То ли он был чересчур жалок для Соломона, или же нечто другое останавливало его — Соломон сам не понимал, что. Почему-то, присутствие Цеппели успокаивало его гнев, который он без зазрения совести выплеснул бы в жестокой и грубой пытке, будь он один. Джино взял шар в руку и остановил его хаотичное вращение. Затем, взявшись за лежавший под рукой нож, он распорол штанину мужика, открыв на свет пулевое отверстие. Шаром он, под испуганный вздох Разина, приложился рядом — и крестьянин скрутился от жгучей боли. — Ай-йа! У-у-у! — Терпи! Не дрыгай ногами, babbeo! Джино достал и второй шар, который, раскрутив, прислонил к ноге пониже паха — конечность вытянулась, будто её свело. — Соломон, подержи. Цеппели передал шар в руку Стрельникову — он послушно держал его в нужной точке, пока итальянец делал что-то с раной вторым шаром. Повертел им так, эдак, прижал… А затем — вжух! Пуля выскочила наружу, и звякнув, закатилась под сервиз. Гриша стонал от боли, но, кажется, понял, что ему помогают. Из дырки потекла багровая, густая кровь. Джино велел Соломону притащить спирт. Моряк отправился за ним и вернулся с бутылкой сорокаградусной. Цеппели обмыл в ней пальцы и приложил указательный к ране, прямо к вишнёвого цвета капле, и стал вращать… Кровь вытянулась в тонкую струйку, обвившись вокруг пальца и открыв взгляду раневой канал. Заглянув внутрь неаполитанец тихо усмехнулся, бормоча: — Bene… ’E vvene nun so’ squasciate… ’O musculo s’è squarciato ’ncoppa, ma… Se chiuve. Mo’ t’aggiustammo ’nzerrata… Соломон, хм… иглу и тонкую нить. Взяв иглу-цыганку из рук моряка, Цеппели нагрел её в пламени горелки и подержал на воздухе с полминуты, пока та не остынет. Он приложил её к тыльной стороне ладони пленника, с издёвкой в глазах, и тот шикнул, обжёгся. Цеппели довольно хмыкнул. — Ай! — Молчи, бес! Кто бы тебя ещё так починил? Потерпишь. Засадить бы тебе эту иглу в задницу!.. Повезло тебе, stronzo, что я не Соломон Кириллыч, он бы с тебя шкуру-то спустил. Моряк промолчал, а Джино, продев нитку, стал шить. Так прошло ещё пятнадцать минут. Наконец, хлопнув по бедру Разина, он поднялся с корточек и сказал протяжно, будто с ленцой: — Fatto è… — снова оглядев с ног до головы Гришу, он продолжил: — До первого снега ходи осторожно, capisc? После — зальешь водкой всю рану и руки, а остаток в себя. Выудишь нить, медленно, не спеша. Водка — твоё обезболивающее. Рассекая привязавшие его верёвки, Джино произнёс: — А впредь знай: Соломон Кириллыч у крестьян навряд ли покупает — дома-то у него ни зерна, ни мешков, ничего нет. Обманул тебя этот Кортиков. Воровать переставай, трудись честно — на хлеб и дурак заработает. И вот ещё, знай — хочешь исправиться — иди и молча, без лишних, cagna, слов, исправляйся. — Ты погоди, погоди, — сказал Соломон. — Ещё поспрашиваем его. Про Петьку-то чего скажешь? Этим, как его… духом обладает? Как у тебя. — А, стендом, то бишь? Ну, раз мой увидал, значит есть, токмо я того не видел. Силён, видать, раз его Рябой так страшится… Я-то с ним не дрался, не. — Живёт-то где он? — Знать не знаю. Вы, братцы, люди добрые… — сказал Гриша, поднявшись, и опираясь на стену. Выглядел он потерянно и, что совершенно не странно, потрясенно и даже счастливо, с горечью, но счастливо. — Спаси вас Господь. Скажу вам тайком одно — через две седмицы на Мелеховской мануфактуре случится ихняя сходка. Народников. Это я у Кортикова подслухал… Вот как-то так. Им я хаты твоей не сдавал… И не сдам. Уж я в долгу у вас, а для нас долг… Хотя, для кого — нас.? Соломон нахмурился — уж он не любил пустую болтовню. Цеппели же расплывался в улыбке видя, как внутри у вора заиграла совесть. — Третья с краю, где лес клином выступает, хата в Хватово — моя. Вы приходите, ежели что… Стрельников шагнул ближе и брякнул железным голосом: — Всё, утомил. Иди с богом, да впредь, Гришка, знай: ежели нечистая тебя сюда снова занесёт, толковать с тобой будем по-другому. Уяснил? — Да. — скромно и стыдливо ответил Разин, и поковылял к выходу. Соломон с горелкой и Джино, катая шар в руках, проводили его до двери. Обернувшись, он тихо произнёс: — И вам, братцы, мира. Я может, всё… Кончаю с этим делом-то… Прощайте.

***

Гришка Разин ушёл восвояси, и в доме воцарилась неловкая треснутая тишина. Джино, сжато подёрнув плечами, будто перекатив тяжесть с одного на другое, пошёл вправлять окно, которое часом ранее снял. Соломон решил починить свет. За три последующих дня никаких знаменательных событий не произошло. На сожителей налегла пуховым грузным одеялом рутинная, неторопливая жизнь. Оба хлопотали по дому: Стрельников занимался ремонтом и промышлял перекупом-спекуляцией самых разных предметов, от одежды до телег-бричек; Джино стряпничал, выделывая из небогатого набора продуктов наиприятнейшие неаполитанские лакомства. Один раз он вышел погулять — где-то надыбал с десяток целковых, на них — выпивку, нашёл девушек, приятелей, и пошёл носиться по городу вместе с самим чёртом — дрался, тискал девчонок, спал с ними в сене и забыл всё, как вернулся под утро. Они договорились дежурить по ночам — итальянец рано укладывался и вставал с петухами, пока Соломон ночью тренировал вращение. Спал Джино крепко-крепко, и сладко похрапывал, выкинув руку на всё изголовье, мечтательно и бессознательно гудя себе под нос: — Mmmh… Guagliuncelle… Jammo ’a vigna… Ncoppa a cavallo, n’ora ’e meza e arrivammo… Che bellezza ’a luna ’ncoppa ’e vigne… Jammo subbeto… Соломон ложился, когда Джино вставал, и спал почти до осеннего зенита, прохладного и туманно-белесого. Он зачастую убирал руку под подушку, и ложился всегда на спину, во сне не двигаясь. Просыпался, естественно, в той же позе, в которой и заснул. Сон обоих был полным и спокойным, не потревоженный кошмаром, случайной нуждой или жаждой. Оно и понятно, ведь зарядили холодные и звонкие ночные дожди. Кто жил ближе к реке, тому везло — Волга тихо стрекотала от частого и плотного ливня, выливаясь в статичный шепчущий шум, втекающий в головы парным сладким молоком и убаюкивающий пуще любого дурмана. Но и тем, кто был дальше, тоже спалось хорошо — мелодичный приглушённый стук по карнизам и подоконникам работал отменно, отсекая ненужные тревоги, откидывая на задворки сознания все, кроме тихих и неважных мыслей, которые тут же забывались, вроде: «Эх, блинов завтра напеку…», «Бочину комары покусали, а я и почешу…», «А вот притяну её я за гладкий, нежный перехват талии, проведусь по спине… Вон, как прижалась! Хорошо…»

***

По-над Волгой последними своими силами играла тёплая осень. Ветер прохладный и северный вступал на смену мягкому и жаркому бабьему лету, и лишь редкие порывы — отголоски отгремевшего августа — пробивались через зяблый и мокрый воздух. Волга стала волниться чаще и быстрее, будто куда-то торопясь. На берега её рассаживались иволги и ласточки целыми стаями, лишь для того, чтобы дружной ордой вдруг снова броситься в небо. Только взлетит одна, и вжух — уже все до единой глухо стучат по ветру и шелестят расплывчато-пёстрым облаком крыльев. Босые ребятишки бегали по сырому песку и пугали их, а они только покружат над головами и снова сядут на своё пригретое место. Вечерами река красилась в золото: солнце, жгучее, но уже далёкое, разливало своё богатство на рябую и резвую воду. Упавшие в воду листья, как кораблики, блестели на свету, или наоборот, неспешно дрейфовали малыми тёмными пятнышками. Те, которые лежали на берегу, пестрели медово-жёлтым, тягучим и липким; ржавым, с веснушками, трещинками; алым, киноварным — целая мозаика. Такая же лежала и в городе, и в селе. Листья уже жухли, и вечерами одни-единственные, прея, грели озябшую землю. В этих местах лес кончался южнее, за поворотом, в десятке вёрст от Калинова. За ним шли деревни — россыпи чёрных бусинок домов, пятнышки стогов, чернеющие поля. Вот крестьяне дожимают последние золотые полосы на подмокшей почве — как размахнутся крылатой косою, да с озорством, да с силою… Жах! И ляжет хлеб, освободится земля. А потом, на закате, бросят, сядут по телегам, и поедут по дороге, увязая в лужах, растрясывая пот с измокших бород и волос. Домой. Вдруг — гул. Да такой глубокий, что всё внутри дрожит, дребезжит, будто позади ударили Благовест. Подтянутся ещё голоса, задишканят, затянут… И польётся русская песня над полем, над лесом, над зеркалами-озёрами, горячими степями, песками и топями, сёлами старыми, деревнями новыми… И взовьется белою, ширококрылою птицею русская душа — воистину громадная, немереная, краю не знавшая. И польётся русская песня над всею русскою страною, над всеми головами, и кудрявыми, и лысыми, и над людьми дряхлыми, и над плечистыми. Кричи — не перекричишь, глуши — не заглушишь! Будет русская душа петь, пока русский будет по белому свету ходить, и никому его не замолчать! И вместе с песней, вдаль искристой синею лентой убегала река — мать-всех-рек-русских. По великой Волге ходили теплоходы, баржи и рыбацкие лодки, на ней стояли поселения, от мала до велика, от Нижнего до Астрахани… Всё это Волга. Кое-где болотистая, где широкая, где туманная-курганная, холодная или плодородная — Волга. И грусти, и радости — всё уносила с собой Волга. Жизнь и смерть ушли под воду, скрылись в извечном её движении, как скрывались до этого веками, и навеки быть этому так.

***

Петька искал Разина два дня и две ночи, а когда бросил это дело, записал его для себя… успешно использованным. Пётр Сергеевич Кортиков, мужчина тридцати четырёх лет, обладал кудрявыми, вьющимися, густыми волосами рыжевато-русого оттенка, поблёскивающими потом, а также примечательной физиономией — впалыми щеками, желтоватой кожей с красными скулами и пухлыми губами, треснутыми от пребывания на ветру. Кроме волос, он почти не мок; говорил мало, но складно, ел немного — заработок не позволял. И вроде, посмотришь на руки — худоба, не торчит навыпят мышца, но отойдёшь, приглянёшься — верно — широк в плечах. Сохраняя нейтральное, чуть-чуть насмешливое выражение лица и хитроватый прищур тёмных глаз, он гулял по Калинову, заходя то в один дом, то в другой — кто сказал бы, что в нём сидит пламенный, до глубины души идейный революционер, трепетно жаждущий совершить правосудие над классом, принёсшим в его жизнь и жизнь бескрайнего множества русских людей горе и несправедливость? Он шёл, всегда застегнутый в своё чёрное пальто, и когда люди смотрели на него, то чувствовали: «Лучше бы к нему не приставать — помочь-то поможет, а в ином случае и по головыньке даст». В этот, четвёртый с ухода Гриши, день, утро — свежо и холодно. Нет, лужи не подмерзли, но пальцы в воде за минуту бы окоченели. Пальто и верно было закутано постоянно — и Пётр шёл по торговому ряду, размышляя о чём-то своём, широко и свободно двигая конечностями. Соломон Кириллыч в первый раз выбрался из дому, и, укутавшись в шинель, побрёл куда-то в центр. За эти дни он наловчился крутить любую мелочь на пальцах и даже исполнять с нею различные фокусы. Лучше всего у него выходило сверлить что-либо. Один раз он бросил монетку об пол, и та вдруг вгрызлась в лакированную половицу, застряв там. Потренировавшись полчаса, Соломон исхитрился бросить копеечку так, что она врезалась в стену, пробурила в ней дугу, и вышла с той же стороны, пройдя на волосок дальше нарисованной цели. Джино особо отметил этот навык, указав на то, что такая лёгкость в бурении присуща одному только Соломону. Ещё моряк заметил, что исчерпывая запас вращательной энергии, вертящийся предмет терял стабильность и сильно вибрировал. Конечно же, он воспользовался этим — и к третьему дню научился разрывать вещи вращением, как направленным взрывом. Яблоки рвались в клочья, в мешках с песком, за выходным отверстием, образовались дыры в половину самого мешка. Результатом Стрельников остался крайне доволен. Сегодня было влажно, поэтому руки мужчины озябли и покраснели. Он шёл по узким улицам Спасской и Кинешемской, повернул с них на Никольскую тропинку и по ней поднялся прямо к центральной площади. Осмотрелся. Людно — ярмарка со дня на день. По Волге — белые звёздочки теплоходов, и чёрный угольный дым их котлов с такого расстояния казался пушистым хвостиком, как у мыши — толщиной с хворостинку. А небо — растресканное, ватное, серое. В трещинах — холодный свет. «А ежели Васька взорвать хочет ярмарку? Не зазря сюда приехал, сволочь?» — подумывал Соломон, и протискиваясь между полукружных кучек столпившихся у торговых лавок людей, выбрался к рыбному магазину «Рыба твоей мечты», стоявшему на углу той самой площади. Зашёл и встал в очередь, попутно вдыхая аромат вяленой и солёной щуки, карася, воблы и многих других обитателей волжских вод. Пока стоял, моряк, насупившись, глядел в пол. Он определённо был в неком смятении после событий недавнего вечера. Его горючая и незыблемая ненависть пошатнулась, выведя Стрельникова из его безразличного равновесия. Мужчина никак не мог понять, почему. Мысли говорили одна прежде другой, и всё смешалось в одну вязкую, недвижимую и тяжёлую кучу. Тем временем, Пётр, куда свободнее Соломона пролетая между снующими туда-сюда горожанами, шёл мимо храма, того самого рыбного магазина, и остановился у дверей аптеки. Закурил — втянулся, и выдохнув, поднял глаза к небу. Вместе с тучами и сигаретным дымом уносились куда-то далеко горячие мысли, жажда борьбы, несправедливость. Недосягаемое, но очень простое понятие заполоняло разум Кортикова — небу совершенно плевать на то, кого оскорбляют и унижают, кто достоин, кто нет — оно просто есть. Как море для кораблей, так и небо для облаков. Как родинки на коже, так и звёзды на чёрном полотне. Ветер всегда будет дуть — развевать плащ победителя или же волосы повешенного. «Но не в бренности ли наш смысл? В том, чтобы успеть сделать хоть что-нибудь?» — подумал он, но был прерван открывшейся железной дверью. Крепко вцепившись глазами, он выхватил из выходящих посетителей седую смуглую голову. ド…　　　　　ド… 　　　　ド… ド… 　　　　　　　　　　　ド… 　　　ド…　　ド… 　　　　　　ド… ド…　　　　　　　　　 ド… 　　　　　　　ド… ド… 　　　　　　　　　ド… — Константин Александрович! Постойте, дорогой мой товарищ! — с холодной улыбкой обратился он, и легко пройдя сквозь движущуюся ограду тел, оказался совсем рядом с ним. Плотный загорелый мужчина казался ниже Петра; седина перекликалась на голове с остатками светлых волос похожего оттенка. Одет он был в серый пиджак и штаны на подтяжках, достойно и дорого, а также гладко выбрит; всё это выдавало в нём знатное происхождение. Он резко обернулся на оклик, поправил свою короткую чёлочку и неровно выдохнул, отшагивая назад. — Испугали меня, Пётр. Что вам нужно? — Ох, Константин Александрович… — протянул Кортиков намеренно долго, вынуждая мужчину обратить на него своё полнейшее внимание. Не закончив фразу, он нагнулся к урне, бросил туда не затухшую сигаретку и повернулся к собеседнику, сделав короткий шаг в его сторону, вторгаясь в его личное пространство. Мужчина весь неприятно съежился внутри и отвёл корпус назад от давящего присутствия Петра. — …знаете, я ведь к вам по мелочи. Я вас… наверное… задерживаю? — спросил он, повернув голову к нему, и глядя из-под вопросительно поднятых бровей. Ответ на этот вопрос, он, кончено, знал. — Нет, что вы, — ответил Константин, выпятив грудь на дюйм вперёд и произнося «нет» достаточно твёрдо, пытаясь в контратаку, но потом на каком-то месте посыпавшись, поскользнувшись. — Кхм. Не задерживаете. — Приятно, приятно слышать! — улыбнулся Пётр. — Хотел сообщить вам, что мы нашли для вас комплект книг Эрнста фон Бергманна… Да. Вы уже осмотрели Демьяна Прокофьевича? — Осмотрел. — Прекрасно. Порекомендую вам готовиться к переезду… — Уже? — вдруг поинтересовался Константин. — Уже, Константин Александрович. Дела… Идут своим чередом, — здесь Пётр сделал паузу. — И идут отлично, — сказал он, направив взгляд прямиком в карие глаза Константина. — Вот как… — глухо ответил он. — Ну, что-ж, не могу вас не поздравить… — Спасибо, — отозвался Пётр. Он отодвинулся от Константина и оперевшись на перила крыльца, произнёс: — На самом деле, Калинов — место очень приятное. А Волга, м-м-м… Загляденье. Вы пробовали местные пирожки с лещом? Уголочки? — Пробовал, — суховато сказал мужчина, и подвигал конечностями, будто затекшими, будучи связанными давлением Кортикова. Константин потянулся за сигаретой — с первого раза не попал в карман и тут же зацепился за него, просунул руку, быстро вытягивая наружу пачку «Собрания». Чирк. Чирк. Чирк. — По мне лучше, когда они добавляют туда лук, — тихо добавил он, и прикурил. — С лучком — это да, вот это лакомство, — сразу подхватил Кортиков. — Лещ здесь, что ли, особенный? Вот не поверите, Константин Александрович — я рыбу-то особо не ел раньше. Приходилось, но голод, как вы знаете, не тётка. А тут — как-то приелась она мне! Хорош здесь лещ! Нежный, жирный, зажаристый, с маслицем да лучком. — Да. — И-мен-но, Константин Александрович, — усмехнулся Пётр, и повернулся к нему. Его бровь была презрительно приподнята, и только она выдавала его неискренность в этом диалоге, выдавала желание найти что-то в собеседнике, что-то выпытать, а также — неприязнь к самому Константину, глубоко скрытую. — Но люди здесь с гнильцой. Двери отпирают — выходят мужики грузные, довольные, а запирают — детки с мамками дрожат. Вот иду я, и вижу — шагает семья — отец-красавец — бородатый, в рубахе красной, расписной, в картузе, детишки рядом, и жена — в платочке (а что под платочком?), смирненькая, ручки по бокам. Жёнушка, бывает, ребятишкам чего скажет, но негромко. А этот идёт себе, песню распевает… Дома-то руки распустит, по всем заветам Домостроя. Загубит бабоньку! И поди, скажи им всем хоть бы слово, так не только одни мужики, но и бабы на тебя пуще цепных псов кинутся! Для них это привычно, обыденность… — грустно подытожил Пётр. А вот ещё: посмотрите-ка, Константин Александрович, на сам город, — Кортиков остановился, выпрямился и развёл руками, показывая ими площадь, храм и начало торговых рядов. — Чист, вымыт, выкрашен. Но! Местных поспрашивай — так они тебе сразу и выложат, что, мол, пока о ярмарке не говорилось, никого не волновало, где что заросло, куда кто окурок кинул. Спрашивал я их: «сами-то чего не почистили, хоть бы улицу подмели?». А они глазами похлопают, будто бы я совершенную глупость спросил, и ответа не дадут. Константин слушал, стараясь особо не шуметь. Он думал про себя: «Чего же он вцепился в меня? Делать ему, что ли, нечего? Или… Прознал что? И почему это я так гнусь под ним, как молодая веточка?! Я-ж… Я же…» Пётр обернулся. Окинул собеседника, а точнее, слушателя, глазами, и шмыгнул на выдохе, при этом совсем чуть-чуть нахмурившись, а затем расслабив лицо. Ну, а после — довольно и знающе улыбнулся. — Ладно, Константин Александрович, не посмею задержать вас ни на минуту больше. Помните — скоро отбытие! До свидания! Небрежно махнув рукой и сразу отвернувшись, Пётр Сергеевич сошёл с лестницы. Не оборачиваясь, он пошёл направо. После чего, полностью пропал из взгляда пожилого мужчины.

***

Соломон к этому времени вышел из магазина с корзиной, из которой лениво свешивались головы трёх рыбёшек — два сазана и лещ. От рыб попахивало тиной, соком крапивы, до сих пор равными кусками торчащей в жабрах, и морозящим льдом. Рыбьи тушки были прохладными и скользкими, и Соломон поспешил скорее добраться домой, чтоб они не согрелись в достаточно тёплом для этого воздухе. Константин, докурив и убрав свои руки в карманы, спустился и пошёл налево. В какой-то момент он свернул в толпу — и затерялся в ней. Он маневрировал меж проходящих людей, не обращая внимания на злые окрики, случайные и нарочные толчки. Мужчина увязался за Соломоном. Вдвоём они вышли на Купеческий переулок и гулко затопали по каменистой мостовой. Стрельников, ещё в толпе углядевший преследователя, не выдержал и обернулся. — Чем могу быть полезен? — он попытался сказать это любезно, но вышло измученно-нейтрально. В последнее время его душевное состояние было таким же расплывчатым и неопределённым, как и эта реплика. — Соломон Кириллович, отойдёмте, — приглушённо позвал его Константин, и зашёл за угол первого попавшегося дома.

ゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴゴ…

Вмиг все раздумья прекратились — Стрельников насторожился и убрал руку под шинель, туда, где торчал его револьвер. Снаружи видно не было, но достать — в два счёта. Вторая рука непроизвольно сжала ручку корзинки посильнее. Он последовал за незнакомцем. «Откуда он знает моё имя?» — Соломон Кириллович, будем знакомы. Меня зовут Константин Александрович Лещенко, я врач, — нетерпеливо, неровно дыша начал пожилой мужчина. На его лбу, под чёлкой из седых волос, проступил редкий пот. — Понимаете, я-я очень много лет занимался своей наукой только ради себя… ради своих изысканий в ней. Учился новым путям и методам в лечебном деле, работал в поле, в больнице — бездушно… вот. И связал свою жизнь не с теми людьми… — было отчётливо видно, как потряхивает ладони этого человека, как борются внутри него две громадные тени. Он топтался, крутился на месте, заламывая руки и частенько оглядывался. Внутри моряка вспыхнул обжигающий и тревожный вопрос, который он сразу же поспешил задать: — Какими людьми? Стрельников держал Лещенко на виду, постоянно следил за его движениями. Ручка револьвера уже лежала в правой руке. А Константин вздохнул, набираясь смелости, и после произнёс твёрдо: — Соломон Кириллович, надеюсь, что следующие мои слова будут для вас ясны, понятны и недвусмысленны: я работаю вместе с Василием Ивановичем Коробиным. До-о-о-он. Падение огромного чугунного колокола было бы несоизмеримо тише этих слов… Лицо Соломона тотчас скривилось в удивлении и трепещущей вместе с ним ненависти. Но одно лишь имя Коробина выбило его напрочь из прокатанной колеи. Он поставил корзину с рыбой, едва не выронив её. — Где же он сейчас? — тихо спросил Соломон, подойдя на шаг ближе к врачу. — Соломон Кириллович, прошу, дослушайте. Я человек подневольный, сам себя загнавший в кабалу. Но я имею смелость помочь вам. Дослушайте же! — обратился Константин отчаянно, сожалея о выборе, боясь последствий; при этом, ведомый каким-то непривычным подъемом духа из-за своего решения. — Я могу… — Нет уж! Будьте добры… — вдруг голос предал Соломона, перестав звучать; связки наткнулись на что-то твёрдое, неприступное. Стрельников не заметил, как в его горле появился тяжёлый и холодный ком. Он слабо кашлянул, отвёл глаза и посмотрел на свои руки. «Заплачу?» — спросил он себя удивлённо, и тут же дал ответ — сглотнул, с хрипотцой продолжив. Миг слабости был пройден, его слова окрепли, гортань опустилась. — Отвечайте: где сейчас Коробин? Сколько с ним его бойцов? Какова его сила и за чем он приехал? Лещенко недовольно выдохнул через нос и отвернул голову в сторону на секунду, будто ругаясь про себя. — Соломон Кириллович, я боюсь… — Не бойтесь, — презрительно сухо сказал Стрельников, подняв голову и наклонив её на пару градусов на бок. Он решил для себя — если не скажет сейчас, то… — Я не могу дать вам ответ на этот вопрос! — громко сказал Лещенко, негодуя на упрямость Соломона. — Выслушайте, я всего лишь хочу помочь вам… И снова врача оборвали. В очередной раз повернув голову, Константин увидел, что нечто изменилось — тот же Соломон, но его правая рука теперь вытянута, а на Лещенко смотрит черный, чернее самой тьмы, глаз — дуло револьвера. Оружие грозно блеснуло хромом. Константин отшатнулся. — Говори, сукин сын! — прорычал Соломон, наступая. Вот он уже в трех шагах, в двух… Кряк! Не заметив появления существа, Соломон увидел и услышал, как оно тянет свою непропорционально длинную руку к его револьверу, обхватывая ствол, издавая при этом непонятный хрустящий звук. «Стенд?..» — мелькнула мысль, он нажал на курок. Ствол надулся пузырём, вспыхнул…

バキンッ！

Большой палец Соломона вяло повис на тёплом кусочек кожи, другие — вывихнуло куда-то в сторону, искривило. Красная кровь побежала по руке, к локтю, но её жар затмила до тошноты острая боль. Он безмолвно схватился за вывернутое запястье, открывая рот, как выброшенная на берег рыба, не в силах вскрикнуть. После этого, моряк отшатнулся назад, и трясущейся левой выхватил монету из кармана. Раскрутил — натренированные пальцы пустили монету по золотой спирали, и Стрельников без какой-либо задней мысли метнул её в Лещенко. Константин, не спуская с лица хмурого выражения, взрыва не испугался и с места не сдвинулся, только лишь пригнулся и закрылся рукой от возможных осколков. Его рот приоткрылся, он уже набрал воздуха, чтоб что-то сказать, но передумал. Затем, увидев, как в него что-то кидают, отпрянул в сторону. Сзади послышалось жужжание и хлопок — вращение Соломона сработало и разбило кирпичную стену изнутри, отчего кладка звонко треснула. — Fake Plastic Tree!

キーンッ！

У его ноги, обвившись вокруг колена, вновь материализовался тот самый человечек. На лице — вертикальные вставки, по текстуре похожие на гладкую пластмассу, небольшое прямоугольное туловище и пятипалые ладони на безсуставных гибких и непропорционально длинных руках. Его глаза часто моргали, хлопая пластиковыми веками, сам он невнятно мычал. Соломон, потемневшими от ярости глазами бешено вгрызаясь в противника, вытянул ещё три монетки. Но не успел он и двинуть ладонью, как маленький стенд вскочил на его руку и крепко сжал кулак моряка. Fake Plastic Tree замахнулся, и в его руке появилась тонкая полупрозрачная плёнка опалового перелива. Стенд сверкнул ей, и неуловимо обмотал ладонь с монетками. Секунда — плёнка растворилась, но пальцы мужчины склеил между собой мягкий, прохладный пластик. Стенд спрыгнул вниз. Моряк, посмотрев на склеенную руку, а затем дёрнувшись и неистово взревев, шарахнул тяжёлым ботинком по стенду, но его нога прошла сквозь него. Лещенко удивился и поднял бровь. Соломон замахнулся и попытался скинуть с себя Fake Plastic Tree, но без толку — малыш прыгнул его на левое плечо и обвился вокруг туловища одной рукой. Тогда он шагнул, пытаясь удержать равновесие, но… всё время, пока стенд сидел на его плече, своей плёнкой он обматывал ноги Стрельникова, и теперь между его стопами появилась белая масса, крепко держащая их вместе. Лещенко хмыкнул — не удовлетворённо, но с облегчением. Соломон упал, ударившись об землю плечом, и сразу перекатился на спину, чтоб не подставлять её. Но Fake Plastic Tree и не пытался нанести ему урон — стенд в два счёта обмотал туловище Соломона плёнкой, приклеив его к полу. Он забрался на грудь мужчины, посмотрел ему в лицо — и исчез, оставив секундное тёплое свечение.

***

Fake Plastic Tree --- Сила: D Скорость: C Радиус: A Выносливость: D Точность: S Потенциал: B --- Способность: создание плёнки, производящей некоторое вещество под названием «пластик». Пластик создаётся в полостях под плёнкой.

***

Джино Цеппели, совершенно не подозревавший о передряге, в которую попадёт Соломон, отправился на прогулку. Он расхаживал по тихим улочкам в своей фирменной шляпе, и убрав руки в карманы, поглядывал по сторонам. Ему было приятно смотреть на разливы Волги, на рубины и янтарь леса вдали, ощущать ласкающий мокрый ветер. Тучи, размеренно плывущие сверху, не нравились Джино — закрывали тёплый свет солнца, но он признавал, что в общую картину они вписывались замечательно. Горячий взгляд часто падал на проходящих мимо девушек особенно на грудастых (но не слишком), стройных, бледнолицых блондиночек — и девушки опускали нос, смущаясь, или задирали его кверху, возмущённые и польщённые одновременно. Пару раз он даже хотел остановиться, завести разговор, зная, что такому обольстителю, как Джино Антонио Цеппели, трудно отказать, но передумал. То одна была как-то мелка во всём, то другая сгорблена, или ещё чего. Ноги сами принесли Джино за большой холм, на окраину Калинова, где стоял на изъезженной телегами грязной земле старый рынок. Погнившие доски, липкий запах чего-то стухшего, постоянный звон хора кричащих диссонансных голосов и странная, потрёпанная, неспокойная публика — напряжённо, душно, и в общем хуже, чем на ярмарке, где Волга. Со всех сторон, помимо русского, звучал изумительно знакомый, но неизвестный итальянцу язык. Он замечал, как ему улыбались чёрненькие девушки, в необычных цветастых платочках — а ведь он раньше редко видел в Калинове брюнеток. Они были похожи и на армян, и на грузин, и на индусов, но только с первого взгляда; всё же в них было что-то своё, самобытное. Такая улыбчивость автоматически насторожила итальянца, но «ему-то уж точно не впервой гулять среди торгашей: да разве самый лучший барыга сумеет ему хоть что-то всучить?». Мальцом он гонял крыс по рынкам Неаполя, стал постарше — сам брал там еду. Никто не мог продать ему плохую рыбу, и всё только потому, что он отлично умел её выбирать (и совсем не из-за влиятельности его отца). Но на всякий случай Джино тщательно проверил и застегнул карманы штанов. — Дорогой! Постой, дорогой! — тягуче и сладко, сказала высокая черноволосая женщина с непокрытой головой, стоявшая за пустым прилавком. В голосе незнакомки слышался лёгкий тянущий акцент. Её уши украшали широкие круглые серьги из золота, шею — золотые бусы, а на смуглом лице поселился хитроватый прищур. Она загадочно улыбнулась и тонким пальчиком поманила неаполитанца к себе. — Красавчик, ты не из этих мест… Ты, верно, с юга. Я ведь права, — полуутвердительно спросила дама, и очаровательно расхохоталась. Джино, заинтересованно подняв бровь, подошёл ближе. Она была собой хороша — и сложена — в бёдрах и груди, и стан держала ровно, и волосы нежно спускались на тонкие плечи. Но что-то в итальянце отталкивало её, не давало покоя. Какая-то внутренняя чуйка на странность, ненормальность. Пусть она и была чуть старше, но не стала от этого менее сексуальной… и всё же… Тем временем, незнакомка продолжила: — Негодник… какой непристойный огонёк в глазах. Ах, как мне нравятся горячие и молодые… Откуда ты, соколик? — Италия, — отозвался Джино, не прекращая с интересом рассматривать стоящую у прилавка женщину. — Ох, Италия… Боюсь, что я не слышала о такой стране… — улыбнулась она его интересу, и сама всматривалась чёрными глазами куда-то в грудь неаполитанцу. — А вы? Откуда вы, signora? — нетерпеливо спросил Джино. Женщина певучим голоском ответила: — О, мой дорогой… Мы называем себя «Русска рома»… Мы цыгане. — Ах, zingari… — протянул Джино, и сразу смекнул, что стоит поторапливаться. — М-м-м… Погадать тебе? — будто учуяв желание неаполитанца смыться, сказала она. — Кто же лучше гадает, чем цыганка? — спросила женщина, и одним махом вдруг развернула в руке веер карт таро. Она вышла из-за прилавка и шустро порхнула ближе. Длинная красная юбка, украшенная многочисленными складочками и окаймлённая чёрным кружевом, шелестела по полу бордовым подолом. Итальянец, быстро сориентировавшись, сказал чётко: — Не стоит. Боюсь, у меня нет на это средств, — и было повернулся, но: — Постой! Тебе я погадаю без всякой платы… уж больно ты собою хорош, — кокетливо пролепетала она, и провелась рукой по плечу Цеппели, глазея на него и на секунду задержав взгляд на кобуре с шарами. Неаполитанец вновь посмотрел на неё. — У меня нет денег, — твёрдо повторил мужчина. — Брось ты, милый… я же всё сказала. Вытяни руку. Джино, удивившись напористости, всмотрелся в чёрные гагаты её глаз, и моментально обозначил для себя окружение — их не замечали, случайные взгляды не задерживались подолгу. Он вновь уставился на её ладонь… и дал свою. Цыганка тут же схватила его руку и провелась по ней сырым холодным пальцем, что-то неразборчиво приговаривая. — Я крещёный, — неожиданно для себя добавил итальянец, на что цыганка ответила: — Э-хе! Ух ты. Я с крестом и не ссорилась. Бог с тобой, не переживай… — ухмыльнулась она, продолжая не отрываясь. Потом отпустила и взяла в руки карты, став раскладывать в виде ветвей дерева. Затем посмотрела на них, говоря: — Ясно вижу. Жёнушка у тебя будет хорошенькая, статная, нежная… Тебя любить будет. Но и с девками ты нагуляешься вдоволь… молодец. Её рука коснулась левого плеча Цеппели, и спустилась по его кофте вниз, кружа над пахом и остановившись чуть ниже пупка.

ゴゴ… ゴゴ…ゴゴ…ゴゴ…

— Вот это место береги. — вдруг тихо и железно сказала она, приподнимая голубую кофту вместе с его майкой и прислоняя ладонь к его животу. Джино судорожно выдохнул, словно порезавшись о холодное лезвие её прикосновения, но тут же спохватился и быстро опустил свою кофту, сказав: — Тьфу ты! — возмутился он, возвращаясь к привычной жестикуляции. — Чего ты, ведьма, меня пугаешь? От кого защищать? Цыганка легко рассмеялась и отвернулась, чтоб собрать карты. Себе под нос, почти напевая, она сказала: — Глаза могут обмануть, а сердце не обманет… Дальше я не вижу… О чём смогла, тебя предупредила. Судьба сведёт — встретимся ещё, соколик… Ты сохрани только огонёк тот свой, — соблазнительно улыбнулась она, и неуловимо исчезла, как сквозь землю провалилась, стоило Цеппели лишь моргнуть. «Слилась с толпой? Спряталась? Тихо скрылась, или… была ль она здесь вообще?» Эти мысли будоражили и кружили голову итальянца, а след от ледяной ладони пылал на его коже, ставя волоски дыбом… «Напугать да денег ей нужно выманить!» — отрезвляюще крикнул голос разума, и Джино потопал быстрее, отходя от злополучного прилавка. Он пощупал штаны и сунул руки в карманы, но всё, до копейки, было на своём месте. Он вытащил одну — настоящая. Значит, и вправду, не стала обирать… «Не успела? Не захотела?» — думал он, и снова терялся в толпе и в осеннем калиновском дне.

***

К удивлению и раздражению Джино, рынок будто затягивал его, как трясина — он ходил кругами и не мог покинуть его! Вот на Цеппели выскочил грязный торгаш с кривым носом, шмыгая и гнусавя о своей замечательной картошке особого сорта, разящей с прилавка запахом старых потных носков. Итальянец сразу же свернул, чтоб не нюхать смрад из его дряблого рта. А вот старая, приземистая морщинистая цыганка, похожая на укутанный шалью пенёк, развешала разного рода украшения — и не понятно, из чего они, откуда она их достала. Вдруг среди них окажутся часы Джино? «Мужчина! Не желаете ли букетик для вашей дамы?», «Эй, всякий проходимец, смотри сюда! Шкурки беличьи, рога оленьи! Ракушки…», «Посмотрите на репу! На коренья! Кинза свежая, мытая!» — и много других голосов, отчаянно старающихся перекричать друг друга, на удивление, совсем не хрипнущих от такого. Под ногами пробегали чёрненькие ребятишки, громко и высоко щебечущие что-то невнятное, обращаясь невесть к кому. Джино отогнал их — топнул ногой, и громогласно приказал: «Jettat', scugnizzi!» Его отвлекали, часто толкали локтями в толпе, и не было смысла оборачиваться — он не нашёл бы того, кто это сделал. Не было и смысла — Джино понимал, что тут нужно так себя вести, иначе можно легко оказаться придавленным, или, что хуже, обчищенным. Он вышел на открытый круговой участок, где толкали тряпьё, дешёвое вино и что-то ещё — прилавок и продавца загородили покупатели. — Да что-ж такое! — прозвучал гулкий мужской голос из этой толпы. Стоящие мигом отшатнулись. Тут же — звон, грохот — разные железки попадали на пол, стали разбегаться от владельца, укатываясь: тазы, крышки, кастрюли, утюг, трубы, пара коровьих колокольчиков, вилки, ложки, и другое. К ногам Цеппели, тихо стукнувшись об нос его ботинка, прикатилось белое обручальное кольцо. Правой рукой он потянулся, чтоб поднять его и вернуть продавцу. Кольцо само скакнуло в ладонь, и вдруг обвилось вокруг безымянного пальца мужчины — Джино инстинктивно отдёрнул руку. «Что за…» — тихо удивился он, и потянул кольцо с пальца, но не вышло. Итальянец попытался скрутить его — не двигается! Тогда он несколько раз тряхнул рукой, а затем, вспыхнув гневом, быстрыми и широкими шагами подлетел к тому, кому это кольцо принадлежало. — Слышишь, ты, каналья! Да я тебе сейчас… — замахнулся Цеппели на цыгана, но кто-то перехватил его руку и резко дёрнул назад. Плечо остро заболело, нападавший чуть не вывихнул его. Тогда Цеппели, упав, быстро перекатился и потянулся за шарами — но нащупал лишь пустую кобуру. — Scignuto! — рявкнул он. Итальянец хотел ругнуться, почувствовал сильное натяжение у горла и резкий рывок вверх. Его подняли за шиворот, как дрянного щенка! Такого Джино точно стерпеть не мог. Он с размаху ударил того, кто держал его, локтем — сзади послышалось гнусавое «Ох!». Джино рысью перескочил через прилавок. Двое цыган, расставив руки в попытке поймать его, врезались друг в друга плечами. Цеппели посмотрел на продавца — тот довольно ухмылялся, что крайне раздражало Джино. Смуглый, стройный мужчина тридцати лет с горбинкой на носу и большой родинкой на щеке, смотрел на него уверенно и хитро, очевидно считая, что всё у него под контролем. Джино ударил его под дых — цыган ухнул и согнулся. — Лыбишься! Ну я тебе и наваляю! — предвкушающим голосом сказал Цеппели, но тут же:

ドバァンッ！

БАХ!

Дробь дерзко лязгнула по кирпичу, осыпалась штукатурка — прямо на волосы итальянца. Он моментально пригнулся, попутно изворачиваясь от слабого захвата цыгана. Неаполитанское горячее сердце пропустило удар, но в ответ мужчина нанёс свой, по бедру наглого продавца. Цыган припал на одно колено, тяжело дыша от предыдущего, и злобно прорычал. А Джино, двигаясь на корточках, быстро обошёл помеху и посмотрел в щель между досками. На прилавок, а точнее, туда, где сидели Джино и торгаш, смотрели все без исключения. Смотрели тупыми, озлобленными взглядами — не только цыгане, но и русские, татары и другие. Кто-то, будто не выдержав, крикнул: — Паскуда! От венца сбежал! Эй, братья-рома! Держи-и-и! И понеслась. Толпа ломанулась к прилавку — Джино выскочил и рысью кинулся за угол. Хрум! Снова дробь шарахнула по каменной стене, и Цеппели, не выдержав, вскрикнул: — Mammeta sburata! Он побежал по Рыбинской, стараясь уйти в первый попавшийся двор, чтоб не маячить на линии огня. Заскочил, с лёту перевернувшись через ржавые ворота и со скрипом прокатившись по старым чёрным доскам, служащим тротуаром. Три мужика, играющие в карты, неожиданно затихли. Они оторвались от закусок и выпивки, бросили игру на стол и разом повернули головы на поднимавшегося Джино. Бедно одетые, мужики сидели в одних только рубашках и тёртых штанах коричневого и серого цветов; самый толстый и крепкий из них встал, говоря: — Ах ты падла! Прохвост! Невестку оприходовал, а теперь решил ноги сделать! А ну, братва, навались! — скомандовал он, и только что отряхнувшийся Джино сразу же прыгнул в сторону — здоровенные лбы поймали воздух, когда шустрый иностранец уже с набега штурмовал деревянный забор в другой двор. Повернув голову и уклонившись от летящей бутылки, он нервно прокричал: — Дурья твоя башка! Какая, к чёрту, невестка?! Но мужик не ответил, и молча полез следом, и друзья за ним. Итальянцу не оставалось ничего другого, кроме как быстро соскочить вниз и побежать дальше. Пять минут спустя, запыхавшийся, сам не имеющий понятия, где он, Джино наконец остановился. Он обхитрил погоню, заставив думать, что он влетел вверх по какой-то дороге, а на деле сиганул в овраг, где пробившись через какой-то бурелом, добежал до кучки сельских домов. Теперь он стоял у открытой калитки во двор бревенчатой приземистой избы, куда и зашёл. — Эй, хозяева.! — неуверенно сказал он, заглядывая в окна. Затем Джино краем глаза заметил сгорбленный силуэт — бабушка работала лопатой во дворе, копая какую-то яму рядом с покосившимся сараем. — Бабушка! — позвал он, осторожно подходя ближе. Он встал в двух шагах от неё, но на его оклики бабулька не отвечала. — Эй, бабушка! — громко сказал Цеппели.

ビュウゥンッ！

Бабушка невероятно быстро для своих лет повернулась, и Джино увидел лопату. Частями: рукоять и черенок в толстых грубых руках бабушки, а остальное — летит ему прямо в лицо. Старушка ударила махом, так, что голову снести можно. «Дрянь!» — подумал парень, и тут же резко и элегантно прогнулся назад, описав головой участок золотой спирали. Страшно гудя и рассекая воздух, полотно лопаты прошло прямо над его носом. Нога мужчины по инерции выстрелила вверх, и выбила лопату далеко из рук бабульки, отчего та села на землю, крякнув, а Джино почти перевернулся кверх ногами, но устоял, держась рукой, и поднялся. Не успел он и обдумать происходящего, как руки бабульки обхватили его за плечи, и она потянула его вперёд, толкая в яму. Яма, как оказалось, была заполнена грязной водой — плеск! Джино упал, потерял шляпу, и стал барахтаться, пытаясь восстановить вертикальное положение. «Это определённо стенд! Люди ведут себя слишком странно!» — острой иглой уколола его мысль. Он толкнулся и поднялся, левой рукой сразу защищаясь от возможного удара. Но… — Ох, сыночек… живой! — слабым голосочком протянула бабушка, заметавшись по сторонам. Она толкнула ногой лопату в сторону, и протянула свою руку. — Чаго это на меня-то нашло! Тьфу ты, тьфу! Нечистая! А я-то работала, яму-от сливную копала… а то подтопило тут даве… и что просыпаюсь — смотрю, мужик в яме кувыркаца, и будто я его толкнула! Ох, свят-свят-свят… Совсем стара стала… Ой… Джино удивлённо посмотрел на старуху, не убирая защиты. Когда он увидел то, что бабушка не будет вредить ему, он наконец опустил свою руку, и подобрался чуть ближе. — Отойдите, бабушка! Здесь… нечисто! И верно, бес в меня вселился! — стал играть итальянец, силой удерживая свои руки под водой, чтоб не казаться чересчур чужеродным со своей манерой жестикулировать. Бабушка ахнула, отошла назад, и трижды перекрестилась, смотря в небо. Затем неуверенно опустила голову и произнесла: — Так энто… Может, батюшку привести.? — Беги, старая! — рявкнул Джино, и старушка неуклюже пустилась прочь, крестясь на ходу и приговаривая: — Ой, спаси Христос, ой спаси мя, мать-Богородица… Неаполитанец ухватился за край ямы, подтянулся, поднялся и поправил волосы. Сырое кольцо на его безымянном пальце блеснуло. Солнце вышло из-за туч. Но только мужчина стряхнул со своих блондинистых прядей пропахшую землёй сырость и поднял шляпу — старушка остановилась. Бабушка развернулась, и исступлённо закричала: — Вот он, изменник! Эй, хватовцы! Держи паршивца! — и побежала на него. Сырой итальянец ругнулся про себя и раздражённо вскинул руки, уже на бегу. «Нужно уничтожить кольцо», — подумал он, выбегая за калитку. Он с хрустом захлопнул старую скрипучую дверцу, и дёрнулся в сторону — только чтобы упереться в ржавый ствол охотничьего ружья. Тощий, костлявый дед, гоняя язык по сухому рту, чавкнул и сказал с усмешкой, похрипывая: — Пантелеевна! От-он! Поймал суку!