Часть 4

Парк университета был островком относительного спокойствия посреди учебного безумия. Скамейка под старым кленом, уже начавшим терять листву, стала моим временным убежищем. Я сидела, сгорбившись, кусая губу до крови, пытаясь заглушить жгучую волну стыда, накрывшую с головой после окончания пары. "Профессиональный интерес". Его слова звенели в ушах, смешиваясь с эхом сновидного "Умничка". Контраст был мучителен. В аудитории – холодная, безличная оценка потенциала. Во сне – пожирающая, всепоглощающая власть. А где-то посередине, в этой трещине между реальностью и фантазией, болталась я – Алиса Александрова, с ее дурацкой зависимостью от чужого одобрения и постыдными тайнами. – Александрова? Алиса? Я вздрогнула так, что чуть не свалилась со скамейки. Передо мной стояла… соседка по общаге? Катя? Лера? Чертовски трудно было вспомнить имена всех девушек в нашем шумном муравейнике. Она смотрела на меня с легким недоумением и… любопытством. – Ты в порядке? Выглядишь… ну, как после бомбежки, – она неуклюже улыбнулась, поправляя рюкзак. – Да, да, все окей, – я поспешно выпрямилась, пытаясь придать лицу нейтральное выражение. – Просто… голова болит. Отсиделась. – Понятно, – она кивнула, но взгляд ее скользнул вниз. На учебник по клинической психиатрии, который я бессознательно прижимала к груди, как щит. На обложке крупными буквами было имя автора: К.С. Стригой. Наша соседка медленно подняла глаза на меня, и в них мелькнуло что-то… понимающее? Или осуждающее? – Ох, Стригой, – протянула она. – Говорят, он жесть как строг. Но чертовски… ммм… презентабелен, да? Пол корпуса уже вздыхает по нему. Особенно после сегодняшней пары. Он тебя, случаем, не гнобил? Вид у тебя какой-то потрепанный. Меня будто окатили кипятком. "Потрепанный". "Вздыхает". "Презентабелен". Каждое слово било по больному месту. Она видела мой вид, видела учебник, и ее мозг тут же соединил точки самым банальным, самым унизительным образом. – Нет! – вырвалось у меня слишком резко. – То есть… он спрашивал. По работе. Которую я делала. Клинической. – Я запуталась в собственных словах, чувствуя, как предательский румянец заливает шею и лицо. – Ничего личного! Просто учеба! Соседка подняла бровь. Ее улыбка стала чуть более… сочувствующей? Или снисходительной? – Ну, ясно, ясно, – она махнула рукой. – Учеба, конечно. Просто будь осторожна, дорогая. Такие… – она кивнула на учебник, – они редко смотрят на студентов. Особенно всерьез. Не нарывайся на боль. Ладно, побежала, пары! Она ушла, оставив меня в коконе ледяного стыда и ярости. На кого? На нее? За ее глупые намеки? На себя? За свою прозрачность, за эту идиотскую неспособность скрыть свои дурацкие чувства? Или на него? За то, что он существует? За то, что его имя на обложке учебника жгло пальцы, а его образ в голове не давал дышать? Я судорожно схватила учебник. Его лицо на маленькой черно-белой фотографии на задней обложке смотрело на меня спокойно, профессионально. Ни тени той опасной, манящей власти, что владела мной во сне. "Действующий психотерапевт. Кандидат наук. Автор монографий..." Сухие строчки биографии. Реальность. Я хотела швырнуть книгу под скамейку, затоптать ее. Вместо этого я прижала ее еще сильнее к груди, чувствуя, как слезы – злые, беспомощные – наконец прорвались и потекли по щекам. Я ненавидела эту слабость. Ненавидела эту пульсирующую пустоту внутри, эту жажду чего-то… чего он во сне обещал, но в жизни никогда не даст. Боль в правой руке снова напомнила о себе, тупая и навязчивая. Старый друг. Отражение внутреннего хаоса. Я закинулась еще одной таблеткой из всегда носимого с собой запаса, запивая ее слезами. Горько. Унизительно. Остаток дня прошел в тумане. Пары сливались в монотонный гул. Я избегала взглядов, особенно Алены, которая то и дело бросала на меня вопросительные, а потом и обеспокоенные взгляды. Я отвечала односложно, утыкаясь в конспекты, которые виделись расплывчатыми пятнами. Единственным якорем была мысль: "До вечера. До своей комнаты. До тишины". Но общага – не место для тишины. Особенно вечером. Звуки музыки из соседних комнат, смех, хлопанье дверей – все это било по перегруженным нервам. Моя комната казалась клеткой. Учебник Стригоя лежал на столе, как обвинение. Я не могла открыть его. Боялась. Боялась, что сухие строницы о шизофрении или биполярном расстройстве снова оживут в мозгу образами его рук, его голоса, его власти. Я включила ноутбук. Может, работа отвлечет? Ко мне через знакомых обратилась девушка с паническими атаками. Нужно было составить предварительный план поддержки. Я открыла документ, уставилась в экран. Буквы плясали. Вместо симптомов паники перед глазами вставали капли воска на коже… Его пальцы, сжимающие горло… Шепот: "Только я могу помочь…" "Помочь?! – злобно усмехнулась я сама себе. – Помочь сойти с ума?" Я резко встала, зашагала по крошечной комнате. Нужно было что-то делать. Выпустить пар. Избавиться от этого навязчивого кошмара наяву. Старый, как мир, женский способ: душ. Горячий, почти обжигающий. Я заперлась в крошечной кабинке общего душа. Пар застилал все. Я включила воду на полную мощность. Шум падающей воды должен был заглушить мысли. Я встала под почти кипящие струи, зажмурилась. Горячая вода обжигала кожу, смывая пот, пыль, слезы… но не стыд. Не эту внутреннюю грязь. Я терла кожу мочалкой, слишком сильно, пытаясь стереть призрачные следы его прикосновений, стереть память о сне, о своей реакции на него в библиотеке, о взгляде соседки. Но чем сильнее я терла, тем ярче всплывали образы. Его глаза за стеклами очков. Его твердый подбородок. Линия губ, когда он говорил: "Ваш опыт ценен…" И тут же – его рука, сжимающая мои волосы… Его голос: "Напомни стоп-слово…" – Красный! – я выкрикнула в шум воды, задыхаясь. – Красный, черт возьми! Стоп! Слово повисло в парильном воздухе, бессмысленное и жалкое. Здесь не было Мастера, который услышал бы. Здесь была только я, Алиса, стоящая под горячей водой и кричащая стоп-слово в пустоту, пытаясь остановить бурю в собственной голове. Это было так глупо, так унизительно, что я сползла по кафельной стене и села на мокрый пол, поджав колени. Вода лилась на голову, смешиваясь с новыми слезами. Шум душа заглушал рыдания. Я сидела так, не зная, сколько времени прошло. Пока вода не начала остывать. Пока дрожь не сменила жар. Пока не пришло жалкое, крошечное осознание: я не могу так продолжать. Этот семестр убьет меня. Не учеба. Не Стригой. Я сама себя убью этой навязчивостью, этим стыдом, этой невозможностью провести грань между фантазией и реальностью. Я выключила воду. Вытерлась грубым полотенцем. Оделась. Вернулась в комнату. Учебник Стригого все так же лежал на столе. Я подошла к нему. Взяла в руки. Не швырнула. Просто взяла. И открыла. Наугад. Страница о тревожных расстройствах. "Пациенты с генерализованным тревожным расстройством часто испытывают трудности с контролем беспокойства, которое носит навязчивый, всепроникающий характер…" Я медленно выдохнула. Сухие, академичные слова. Факты. Диагностические критерии. Методы терапии. Никаких "умничек". Никаких "Девочек". Только наука. Моя наука. Мой островок. Я села за стол. Достала ручку. И начала читать. Медленно. Внимательно. Выписывая ключевые моменты. Заставляя мозг работать. Заполнять трещины не фантазиями, а знаниями. За дверью смеялись соседки. Где-то в корпусе, наверное, еще светился кабинет Стригоя. А я сидела в своей клетке, с больной рукой, с горящими от слез глазами, и учила про тревогу. Свою тревогу. Шаг за шагом. Слово за словом. Это было не избавление. Это была передышка. Хрупкое перемирие с самой собой. И единственное, что я сейчас могла сделать, чтобы не сойти с ума по-настоящему.