До берега реки Хуанцюань

Первый месяц весны подходил к концу и апрель сменял март на календаре. Это была уже пятая весна, которую Цзян Ваньиню приходилось встречать одному. А с ней — готовиться к Цинмин, когда принято собираться всей семьёй и вспоминать тех, кто теперь не с ними. Отдавать дань уважения предкам, молиться за покой их душ, просить у них благословения для потомков и стараться двигаться вперёд, не смотря ни на что. Последнее казалось Ваниню особенно жестоким и несправедливым, тем не менее, он не мог избежать этого. К счастью, хотя судьба всегда была к нему несправедлива и не щадила его, в этот раз она смилостивилась. Да, в этот год Цинмин он будет отмечать не в одиночестве. Опускаясь с меча на один из множества деревянных пирсов Пристани Лотоса, Глава Цзян невероятно бережно опускает следом на неё и свою драгоценную ношу, которая с непривычки шатается из стороны в сторону, подобно стеблю бамбука на ветру, а потом, поймав наконец равновесие, уверенно встаёт на ноги и, с присущим всем детям любопытством, осматривается. Цзинь Лину в этом году исполнилось уже пять лет, а то, сколько раз он бывал в Юнмэне можно сосчитать по пальцам одной руки. А всё из-за его гаденьких родственничков со стороны отца. И, если к госпоже Цзинь своего почтения и уважения, Цзян Чэн никогда не скрывал, потому что эта женщина была к нему столь же добра,— из уважения к Юй Цзысюань, в память о их дружбе или же, найдя в Ваньине отдушину, после смерти сына, не понятно,— и никогда не ограничивала его общение с племянником, наоборот поощряя и позволяя посещать Башню Кои в любое время, то вот дед его, как был всегда, так и оставался хитрым лисом. Цзинь Гуаньшань не позволял забирать Цзинь Лина в Пристань Лотоса, пока тому не исполнится три года, а как только исполнилось, лишь два раза в год. И это удручало. Однако, да простят его Небеся за такие слова, стоило тому покинуть этот мир и противостоять его отношениям и встречам с племянником стало некому. К сожалению, вскоре за Главой Цзинь, ушла и его супруга. Маленькому Цзинь Лину, которому почти с рождения не посчастливилось потерять родителей, смерть ещё одних родных далась особенно тяжело, хотя тот всячески это отрицал, но, в силу своего возраста, плохо скрывал очевидное. А пребывание в этом золотом гадюшике попросту стало невыносимым, потому что, не смотря на огромное количество прислуги в Башне Кои и на статус Наследника, на Цзинь Лина всем было плевать. Поэтому, когда дядя Цзян прилетел из Пристани Лотоса, чтобы забрать его на праздник поминания мертвых, мальчик чуть ли не светился от счастья. Вид этой картины слишком уж больно резанул по сердцу молодого Главы и был своеобразным камнем в его огород, ведь он, как единственный живой родственник мог и должен был уделять ребёнку больше внимания. И статус Главы оправдывает его лишь косвенно. Цзинь Гуаньяо лишь для вида немного посетовал на то, что наследник будет отсутствовать в родном доме на время семейного праздника, но довольно быстро сдался. Они проходили вдоль одной из дорог, ведущей непосредственно к резиденции Юнмэна, когда Цзян Чэна едва заметно дёрнули за подол ханьфу, вынуждая остановиться. —Дядя,— позвал его Цзинь Лин.— А что они делают?— указал в сторону толпы молодых девушек и женщин с детьми, разместившихся вдоль улицы. —Делают поминальные фонари.— просто ответил Глава Цзян, слегка удивлённый его вопросом. Однако, почти сразу понял почему те привлекли его внимание. В Юнмэне, в отличие от других орденов, бумажные фонари на Цинмин делали в виде лотосов, как ещё одна дань уважения предкам. И Цзинь Лин, впервые их видит. —А мы такие будем делать?— спрашивает, поднимая на него свои огромные, полные неподдельного интереса глаза. Цзян Чэн сначала от этого слегка теряется, но тут же берёт себя в руки и с невозмутимым видом отвечает, продолжая путь: — Сделаем. Вообще, изначально он планировал купить поминальные фонари и другие необходимые атрибуты праздника, как делал это всегда. Однако совесть не позволила ему отказать племяннику в такой просьбе. Да и, наверняка полезно будет вспомнить, как он делал их раньше... Когда поминал предков из Храма, вместе с ними. 𑁍𑁍𑁍 Рабочий стол Главы Цзян был завален бумагами, однако в день поминания умерших, когда граница между мирами истончается и по обычным дорогам начинают бродить неупокоенные души, нечисть становится более активной и прошения о помощи поступают за несколько дней до самого праздника, а потом ещё и после... на нём не было ни одного важного документа. Всё пространство на дубовой поверхности всё место занимала цветная рисовая бумага и пара катушек с нитками, рядом со столом расположился также сундучок с небольшими свечками. А за самим рабочим местом расположился его прямой хозяин в компании племянника. —...Потом складываешь ещё раз пополам, собираешь их вместе и четыре штуки связывает нитью.— каждое своё слово Цзян Чэн сопровождал действием, но старался и говорить, и делать медленно, чтобы маленький А-Лин успел за ним повторять. Тот же, принялся мастерить фонарики с особым усердием, перед этим очень ответственно подойти к вопросу с расцветкой бумаги. В итоге выбрал розовые и золотые, что Цзян Чэна нисколько не удивило, но с щемящей болью, отозвалось теплым чувством в груди. Пара готовых лотосовых фонариков уже стояли на краю стола, дожидаясь, когда же их выпустят в воду, чтобы отправиться в далёкое путешествие до самого утра. Их Ванинь сделал самыми первыми, чтобы наглядно показать принцип изготовления и заверить племянника, что ничего сложного в этом нет. Цзинь Лин, судя по всему и сам это понял, а потому и старался изо всех сил, чтобы лотосы получились самыми красивыми, однако в силу отсутствия опыта и неловкости его детских ручек, испытывал трудности. И тем не менее, помощи не просил, забавно хмуря брови и поджимая губы. —Получилось?— спросил Цзинь Лин, продвигая свой цветок поближе к дяде, чтобы тот мог получше его рассмотреть. —А сам как думаешь?— не выражая никаких конкретных эмоций, ответил вопросом на вопрос Ванинь. А-Лин, до этого внимательно следивший за его реакцией, опустил взгляд на лотос, у которого был готов только первый ряд лепестков, но те были слегка помяты, а из-за частого комканья, пока Цзинь Лин пытался их подвернуть, бумага стала мягкой и плохо держала форму. Так что цветок напоминал не только что распустившийся бутон, а уже начавший увядать. Мальчик слегка скривился, поджав губы и критично заявил: —Нет, не получилось! Надо переделать!— и смял ещё не готовый фонарик в руках, в комок. —Хорошо,— спокойно кивнул Цзян Чэн.— Тогда переделывай. Он отложил на край стола ещё один готовый фонарик и, вместе с племянником начал мастерить новый, снова повторяя и показывая тому, как и что делать. 𑁍𑁍𑁍 Время близилось к началу часа Свиньи , когда глава Цзян повёл своего племянника в храм предков. Маленький Цзинь Лин с любопытством следил за тем, как его дядя снимает одну за другой поминальные таблички с алтаря в центре храма, протирает их влажной тряпкой от пыли, очищает и сам алтарь, а самое главное, позволяет Цзинь Лину помогать ему со всем. —Ты должен уметь сам всё правильно делать. Это традиция и наш долг перед предками.— поясняет Ванинь, когда Цзинь Лин спрашивает, не боится ли тот, что он уронит или сделает что-то не так. До этого он ни разу ничего подобного не делал,— дома это делали слуги, а он стоял рядом с бабушкой и смотрел, лишь в конце подходил кланялся,— и это казалось одновременно и легче, и тяжелее, чем казалось со стороны. Именные таблички были тяжёлыми, но от проделанной работы усталость была не такой, как обычно, а какой-то приятной. Перед каждой табличкой лежит по серебряному колокольчику, у Цзинь Лина тоже такой есть и у его дяди тоже, а ещё там лежат мечи, или заколки, или тяжёлые веера,— он таких раньше не видел, дедушка в Башне Кои, всегда носил лёгкий и мягкий на вид, не то, что эти,— ему любопытно и хочется спросить про каждый предмет, но молчаливый и нахмуривший брови Цзян Чэн, к подобному никак не располагает. Так что он решает отложить эти вопросы на потом. После уборки, дядя показывает ему, как правильно возжечь благовония и сжигать чжуцянь , а после они вместе кланятся и наконец покидают храм. Ночная Пристань Лотоса отличается от того, какой он видел её днём: у входя в каждый дом висят фонарики; у лотков с едой толпятся покупатели, чтобы купить еды для предков и себе на стол,— дядя тоже останавливается возле одного, покупает несколько зелёных лепёшек и протягивает парочку ему,— а по озёрной глади, вдоль которой располагается улица, по которой они идут, уже усеяна тысячами светящихся лотосов и Цзинь Лин не может оторвать от них глаз, так ярко они горят, что даже ночь отступает. Но они не останавливаются ни у одного из пирсов, на которых толпятся люди, продолжая пускать фонари по воде, идут дальше, пока улица не кончается, а за ней и всё празднество остаётся позади. Цзян Чэн не говорит куда именно они идут, но и Цзинь Лин не спрашивает, молча продолжая следовать за ним. Дорога сужается до узкой тропинки, которая пролегает вдоль высокой травы и камышей, иногда приходится проходить под низкими ветвями раскидистых ив и заканчивается, когда они останавливаются у одного из берегов. Здесь тоже растёт ива, только на вид она кажется старше тех, которые они видели до этого и часть корней уходит в воду. —А почему мы здесь?— логично спрашивает Цзинь Лин, с любопытством поднимая глаза на дядю. —Так будет легче собраться с мыслями и ты не собьёшься с мысли, когда будешь посылать фонарик в воду.— спокойно отвечает тот, не опуская на него глаз и смотря на воду. —Понятно,— кивает Цзинь Лин. Они опускаются у кромки воды и ставят рядом корзину с фонарями, которые достают по очереди, зажигают в них свечку и пускают по воде. Лотосы, розового и золотого цвета, плывут совсем рядом, из-за чего глаза Цзинь Лина почти искрят счастьем, пока тот продолжает тихо-тихо что-то шептать себе под нос и от взгляда на это, у самого Цзян Чэна становится чуть теплее на душе, пока он опускает в воду фонари уже своим родителям. —А для кого этот?— любопытный племянник замечает в руках дяди цветок, которого не было до этого среди других в корзине, да и не помнит он, чтобы среди бумаги, из которой они мастерили их, были листы такой расцветки. Фонарик необычайно яркий, в отличие от всех других, даже фиолетовые для прошлого Главы Цзян и его жены, не такие запоминающиеся, этот прямо светится и искрит, а огонёк свечки в нём игриво мигает, пуская едва заметные искры. А стоит ему лечь на воду, как та заходится рябью. Ванинь смотря не это, едва заметно улыбается, но выглядит при этом ещё печальнее, чем раньше. Цзинь Лин аккуратно, словно боясь потревожить мысли дяди, касается его предплечья, вынуждая того оторваться от удаляющегося красного огонька и посмотреть на него. —Для очень важного для меня человека,— наконец находится тот с ответом и внезапно, для Цзинь Лина, опускает руку на его макушку, слегка растрепывая волосы. Не ожидая подобного тот замирает, широко распахнув глаза и пропуская момент, когда дядя уже встаёт с колен и протягивает ему ладонь.— Идём. Мальчик бросает последний взгляд на, уже едва различимые вдалеке, огоньки лотосовых фонариков и протягивает свою маленькую ладонь в ответ, тут же поднимаясь и следуя за Цзян Чэном обратно в Пристань Лотоса. 𑁍𑁍𑁍 Воды, под бумажным дном поминального фонарика, почти чёрные, отражающие в себе темноту ночи. Но, чем дальше тот плывёт, тем светлее те становятся — темная гладь постепенно сменяется голубизной, потом прозрачностью, а после и вовсе желтеют. Спокойное течение сменяется более бурным и легко заметным глазу. Озеро сменяется рекой, а фонарь пересекает границу между миром живых и миром духов. Вдоль одного из берегов сидя на камне сидел юноша, тёмные одежды и длинные шелковистые волосы которого едва заметно развивались на ветру. Хуанцюань в этот день была особенно активна, бившись волнами о берега. К тому самому берегу, у этого самого камня, пристал лотосовый фонарь, с характерным для рисовой бумаги шелестом, от которого юноша вздрогнул. Глаза его широко распахнулись и тут же устремились в сторону звука. Стоило его взгляду зацепиться за, такой яркий и выделяющийся на фоне жёлтых вод, светящийся красным огонёк, как он мгновенно соскакивает с камня и бежит к реке, падая коленями в тёмную траву. Руки его заметно дрожали, а дыхание, которое здесь и не было необходимым, сбилось до судорожных вдохов-выдохов. В этом месте нет понятия времени, пространство здесь прорезают разве что звуки течения реки, в которой даже рыбы не плещутся; не растут ни водоросли, ни камыши, не то, что лотосы. Тишина на берегу Хуанцюань, по истине мёртвая, могильная. Покой его за всё время нарушали, разве что заблудшие души, да точно такие же поминальные фонарики из красной рисовой бумаги. Усопшие бродяги встречались не часто, а фонари приплывали и того реже. Да только вылавливать их было куда приятнее, чем заговорить с очередным незнакомцем, который вскоре поднимется с места и уйдёт, забыв, что встречал у жёлтой реки юношу в тёмных одеждах. Фонарики были, по крайней мере, лично для него. Не смотря на теплый с виду цвет, вода в Хуанцюань обжигала холодом, как свежевыпавший снег по наступлении зимы. Но даже так, это казалось мелочью, настолько незначительной, что забылась почти сразу, стоило тёплому огоньку оказаться в бледных юношеских ладонях. Он подносит его к груди, обнимая полностью обеими руками и склоняя над ним голову, словно желая согреться о него всем телом. Пламя свечи заискрилось, вспыхнув чуть ярче, как не делало до этого, ещё ни разу. И в вечной тишине Загробного мира, юноша слышит оглушающий шепот такого знакомого и родного сердцу голоса. —Знаешь,— звучит неуверенно.— Я... скучаю... Кажется отправитель хотел сказать что-то ещё. Даже кожа улавливает едва ощутимое дуновение воздуха у лица, как если бы тот, кто говорил стоял совсем рядом и набирал в лёгкие кислород, чтобы в следующую секунду заговорить. Но этого не происходит. Огонёк затухает, оставляя после себя лишь тоненькую ниточку дыма, устремившуюся ввысь и набирающую с собой то призрачное ощущение чужого присутствия. Поминальный фонарик, вслед за пламенем, рассыпается на тысячи блестящих, но не обжигающих искорок, что не долетают даже до жёлтой глади Хуанцюань. А руки юноши, едва прекратившие дрожать, затряслись с двойной силой и журчание реки, несущей по своим водам подношения для умерших, в честь праздника Цинмин, разрезает полный боли, невыносимой грусти и печали, всхлип. И ледяные потоки ловят в свои объятья, невероятно горячие слёзы. Юноша накреняется вперёд, почти падая на собственные ослабевшие ладони, которые не иначе, как чудом удерживают его в полусидячем положении, а пальцы зарываются в чёрную пожухлую траву, да такую же чёрную и отравленную смертью, землю. От слёз щиплют глаза и горят щёки. От них слабеет тело и образуется ком в горле. Последний раз он плакал, когда повторно к нему приплыл поминальный фонарик,— в первый раз, он лишь удивился, что о нём кто-то помнит, но адресат, так и остался неизвестным,— и он убедился, что по ту сторону Хуанцюань о нём не только помнят, но и дарят подарки. Он предполагал, но почти сразу же себя одёргивал, запрещая себе думать о подобном — столько боли он принёс в жизнь этого человека. Тот бы не стал о нём помнить, он бы не стал утруждать себя складыванием бумажного лотоса, не стал бы... скучать. Только не он. Кто-то другой. Кто угодно, даже какой-нибудь фанатичный его последователь. Но никак не... Чувство вины, до этого снедающее его каждую секунду в этом застывшем, как муха в янтаре, во времени месте, возрасло до размеров гор, давя на его плечи. Как было бы чудесно, если тот и вправду его ненавидел и желал ему всех восемнадцати кругов Ада, даже если в большинстве из них он неповинен. Ему было бы легче, если бы ни один из тех фонариков, так и не доплыл до него. Да, было бы куда проще. Однако реальность оказалась такова, что именно тот, на кого меньше всего думаешь, ломает все стереотипы и идёт наперекор судьбе и твоим собственным домыслам. Его помнили, по нему скучали. —Прости,— шёпот дрожащего голоса эхом разносится по округе и рябью оседает на воде.— Я... Прости... я так виноват, я... Прости, шиди, прости... Я тоже скучаю...