Part 3. The Crown. Chapter 33. Niklaus Mikaleson

      Pov Niklaus Mikaelson       Школьный коридор пах мелом и дешевым освежителем воздуха. Я стоял в образе Аларика, наблюдая, как ученики спешат на уроки. Моя миссия была простой — следить за Еленой, но взгляд упорно цеплялся за другую.       Аделин Розье.       Она сидела одна у окна, склонившись над блокнотом. Солнечный свет играл в ее темных волосах, а тонкие пальцы выводили линии с почти болезненной сосредоточенностью. Я подошел ближе под предлогом проверки задания.       — Шато Розье — прошептал я, глядя на ее рисунок. — Юго-западное крыло построено в 1789 году, если я не ошибаюсь.       Она вздрогнула, словно пойманная на чем-то запретном. Глаза — невероятно живые — мелькнули испугом, затем вызовом.       — Откуда вы знаете? — спрашивает она.       Я улыбнулся, ощущая странное тепло в груди. Потому что я видел его в 1593 году. Когда жил во Франции, вблизи этого особняка. А также в 1748-ом, когда одна из любовниц Рафаэля Розье выпрыгнула в окно, узнав, что она одна из.       Но вслух лишь сказал: — Страница 45. Французская архитектура.       Каждое утро на её пороге появлялись алые розы. Без карточки. Без объяснений.       Я знал, что она не понимает, от кого они.       Поначалу она игнорировала их. Просто проходила мимо, не глядя. Это говорил вампир, которого я послал и заставил делать только одно дело. Но однажды, спустя неделю, когда она поняла, что цветы не от того влюбленного в нее паренька, когда я наблюдал за ней из тени, она остановилась.       Осторожно подняла одну розу, коснулась лепестков — и вдруг улыбнулась. Не открыто. Почти незаметно. Но я увидел. Чёрт подери, я увидел. После этого она стала забирать букеты домой.       После этого она стала забирать букеты домой.       Не каждый день. Иногда она всё ещё проходила мимо, будто проверяя моё терпение. Но чаще — поднимала их, не торопясь, будто это был маленький ритуал между нами. Что-то, о чём никто не знал. Что-то только наше.       Я приказывал приносить цветы ровно в семь утра. Всегда свежие. Всегда алые. И всегда — без имени.       Вампир, доставлявший их, ни разу не осмелился заговорить с ней. Он знал, что я сломаю его шею, если она хоть раз нахмурится.       Она же… принимала это как вызов. Не отказывалась. Не принимала с признательностью. Просто позволяла — как будто говорила: «Хорошо, играем».       Я не знал, что происходит. Только то, что когда она исчезала, я чувствовал себя… пустым. Это было безумием. Я — гибрид. Первородный. Убийца. Монстр.       А она — всего лишь тень, появившаяся в моём мире без предупреждения. Но я знал одно. Каждое утро я продолжал приносить розы. Потому что если однажды она не возьмёт их — мне придётся признать, что потерял её. А я не теряю. Никогда.       Её запах стал знакомым. Я чувствовал его, даже когда она ещё не вошла в помещение. Узнавал по шагам. По дыханию.       Она пахла дождём на выжженной земле, лавандой, оставленной сохнуть на подоконнике старого замка, и прикосновением пергаментных страниц — тем особым ароматом, в котором растворяются века. Этот запах был её сутью — тёплой, живой, вечной.       Однажды вечером я нашёл себя стоящим перед её домом. Не в образе Аларика. В своём. Просто смотрел на окно, за которым она, как я знал, читала.       Она выглянула. Я не успел исчезнуть. Наши взгляды встретились. Ни тени удивления. Ни намёка на страх.       Только то же молчаливое понимание, что росло между нами, как тень от свечи — чем ярче пламя, тем длиннее тень.       Иногда я говорил себе, что всё это — игра. Новая цель. Увлечение. Но стоило ей прикоснуться к розе, которую она забирала утром, чуть сжать лепестки между пальцев, как я забывал, кто я. Забыл, что было до неё. Это было не притяжение. Это было вторжение.       Она не просто вошла в мой мир. Она прошла через него, как лезвие. И, чёрт возьми, я позволил ей. Потому что Аделин Розье была не просто девочкой с красивыми глазами. Она была чем-то большим. Она была огнём, в который я входил добровольно.       Иногда я думаю, что встретил её в самый неправильный момент. Я должен был быть занят. Должен был преследовать очередную цель, строить планы, убивать, если потребуется. Всё, что я делаю всегда. Всё, что у меня получается. Но Аделин… она разрушала каждую мою установку, не произнося ни слова. Просто своим существованием.       Я помню ту первую ночь, когда она уснула на моём плече.       Мы сидели на крыше старого здания в Новом Орлеане, после того, как она остановила меня от убийства Ребекки, над нами гудели фонари, а где-то далеко раздавался лай собак. Её голова склонилась ко мне, дыхание стало ровным, и я даже не сразу понял, что произошло. Она заснула. Рядом со мной. Добровольно. Без страха.       Я не двигался.       Не потому что не хотел её разбудить. А потому что боялся — если сдвинусь хоть на миллиметр, исчезнет не она, а я. Как дым. Как иллюзия.       Свадебные кольца на наших пальцах притягивали мое внимание. Я смотрю, как она спит, и в тысячный раз думаю: Все эти моменты… Они были самыми настоящими в моей бесконечной жизни.       Теперь, когда она спит рядом, я не думаю о разрушениях. Не думаю о мести. Не думаю даже о вечности. Я думаю о её пальцах, тонущих в моих, когда она засыпает. О том, как она, просыпаясь, всегда морщит нос и щурится от света, как ребёнок. О том, что даже в гневе она держит себя гордо, как королева. И я думаю, что если бы моя жизнь должна была привести меня к одному-единственному моменту — то это не война, не трон и не победа.       Это она. Аделин Розье Майклсон.       Она спит, и мир замирает. В такие минуты я больше не боюсь. Ни смерти, ни прошлого, ни собственного отражения в зеркале. Потому что её ладонь на моей груди будто запечатывает все трещины внутри. Я был сломан, но с ней — цельный. Я был тенью, но с ней стал телом. Смыслом. Домом.       Иногда я думаю, знает ли она, насколько сильно она держит меня на этой стороне. Не жизни — здравия. Спокойствия. Разума. А иногда… я думаю, что знает. По тому, как она смотрит на меня в тишине. Без слов. Без вопросов. Просто есть рядом. Не как та, кто меня боится. Как та, кто выбирает.       Я уже был чудовищем. Теперь с ней я стал кем-то большим. Мужем. Любовником. Домом. Для неё. Для нас.       Бывают дни, когда всё рушится. Когда на нас нападают. Когда ведьмы клянутся забрать Хоуп. Когда Элайджа смотрит на меня с сомнением, а Фрея отворачивается, будто я чужой. Когда все готовы усомниться.       Но стоит ей коснуться моей руки — и я вспоминаю, кто я на самом деле.       Не проклятие. Не чума. Не грех, от которого бегут. Я — Никлаус Майклсон. Муж Аделин. Отец Хоуп. Воин. Страж. Король. И если кто-то посмеет встать между мной и моей семьёй — я разорву небо, но не сдамся.       Когда она целует меня, я забываю, как дышать. А потом вспоминаю — только чтобы вновь потерять дыхание от её следующего прикосновения. Она говорит, что я не монстр. Что я — человек. И я верю.       Не потому что хочу — а потому что, чёрт возьми, она заставляет.       Аделин Розье Майклсон. Моя жена. Моя жизнь. Моя бессмертная любовь.