Часть 2. Бали, с Софи

Дневник Никлауса. Бали, с Софи.

Понедельник, утро. Есть места, которые кажутся слишком мирными для того, чтобы в них ступала моя нога. Бали — одно из них. Я бы никогда не подумал, что окажусь здесь не ради охоты или бегства, а… ради неё. Софи решила, что мне нужен отдых. Представляешь? Гибрид-перворождённый, повелитель страхов, и — отдых. Я усмехнулся, как всегда, но билеты всё же купил. Потому что у неё был этот взгляд — тот, который способен остановить даже мою злость. Или, по крайней мере, временно отложить. Он не просил, не требовал, не манипулировал. Он просто был — спокойный, уверенный, полный тишины, которая кричит громче любого приказа. Я ненавижу, когда на меня так смотрят. Потому что знаю — всё ужасное, что я собирался сделать, рушится в этой тишине. Вторник, утро. Мы жили на вилле, спрятанной в джунглях. Там, где даже птицы кричат тише, чувствуя, что среди листвы кто-то куда опаснее них. Утро начиналось с её голоса. Он был мягче здешнего воздуха. Мы пили кофе на террасе, наблюдая, как солнце поднимается сквозь листья пальм. Оно касалось кожи её ключиц. Это почти оскорбительно, как оно это делает — будто имеет право. Как будто между ними — давняя, интимная договорённость, в которую мне не позволено вмешиваться. Клянусь, ни один шедевр эпохи Возрождения не сравнится с этим зрелищем. Я смотрел на неё, на то, как солнце запутывается в её ресницах, и с каким-то раздражающим покоем понимал: этот момент проклято прекрасен. Настолько, что даже во мне — существе, закалённом в крови и предательстве — что-то смещается. Мир не имеет права быть таким мягким, когда ты к нему не готов. А я не был. Среда, полдень. Она решила, что я должен пройти с ней по рисовым террасам. Да, я, Никлаус Майклсон, шёл по узкой полоске земли среди зелёного безумия, пока местные дети тыкали в меня пальцем. Один подошёл слишком близко — я рыкнул. Он заплакал. Софи фыркнула от смеха, потом долго утешала ребёнка. А я шёл позади, и чувствовал, как внутри меня что-то, чёрт побери, дышит удовлетворённо. Среда, вечер. Это была её идея — костёр у самого океана. Я не возражал. Мы сидели у огня. Воздух был густой — соль, дым, жар. А потом она встала. Музыка, похожая на распев древних заклинаний, доносилась из храма неподалёку. И Софи… танцевала. Не для публики. Для меня. Небо, океан и даже этот огонь стали её оркестром. Она двигалась так, что её тень могла соблазнить даже камень. Я сидел и смотрел, не в силах пошевелиться. И если бы кто-то тогда захотел меня убить — я бы не сопротивлялся. Потому что в ту минуту я уже был мёртв. И возрождён. Одним танцем. Среда, глубокая ночь. Где-то в три часа ночи в нашу идиллию вмешалась обезьяна. Я услышал подозрительный шум на веранде и, естественно, вышел — в чём был — с намерением разобраться. Встретился взглядом с существом, которое держало в лапах манго, мою художественную кисть и что-то подозрительно похожее на нижнее бельё Софи. Она (обезьяна, не Софи) шипела. Я — тоже. Мы молча оценили друг друга, после чего она ловко метнула кисть в сторону бассейна и скрылась в ночи с манго и трофеем. Четверг, утро. Мы проснулись от звука дождя, стучащего по крыше, как будто тропики решили устроить утреннюю симфонию только для нас. Софи лежала, укрывшись простынёй, волосы разметались по подушке — и я вдруг понял, что смотреть на неё в такие моменты опаснее, чем вступать в бой с целым кланом охотников. Потому что от этого невозможно защититься. Она сказала, что хочет прогуляться босиком под дождём. Разумеется, я сказал, что это глупо. И, разумеется, через пять минут стоял под дождём вместе с ней. Мы шли по дорожкам между пальмами, пока вода стекала по её плечам, пока она смеялась, подставляя лицо небу, а я — просто смотрел. И, чёрт побери, улыбался. Четверг, закат. Сижу на веранде. Передо мной холст, масляные краски и тишина, в которой каждый мазок звучит, как шаг. Софи устроилась в шезлонге — босые ноги перекинуты через подлокотник, волосы медленно стекают по плечам. Она не говорит. Лишь иногда, с лёгкой рассеянностью, поворачивает голову, зная: я всё равно смотрю. Я пишу не её лицо, не тело. Я впечатываю на холст ощущение. То, что не поддаётся анализу. То, что каждый раз разрывает привычное. Её свет, её молчаливую силу, её равновесие, в котором — провал для любого, кто осмелится заглянуть глубже. Кисть замирает. В какой-то момент просто сижу. И любуюсь. Пятница, утро. На рассвете она предложила съездить за фруктами. На рынок. На байке. Я предложил доставку. Она — улыбку. Я проиграл. Через пятнадцать минут я управлял этим жалким двухколёсным скутером по дорогам Бали, притворяясь, что мне нравится, как в лицо бьёт ветер, пыль и запах жареного риса. Софи сидела позади и смеялась так, будто это лучшая идея на свете. Возможно, так и есть. Я пока не определился. Пятница, около четырёх часов дня. На обратном пути Софи захотела остановиться у лавки с кокосовым молоком. Я отошёл в сторону, и в этот момент к ней подошёл маленький мальчик с облупленным воздушным змеем в руках. Он уставился на неё, как на принцессу из древней сказки, затем перевёл взгляд на меня. И тут — я клянусь — он нахмурился, почувствовав, кто я есть. Подошёл ближе, протянул свой змеёк. Софи присела, заговорила с ним тихо. Я наблюдал из тени. Мальчик обернулся, посмотрел на меня исподлобья и… показал язык. Мне потребовалась нечеловеческая выдержка, чтобы не усмехнуться. Софи бросила на меня взгляд — мол, не смей. Я не смел. Пятница, поздний вечер. Ночью отправились к Танах Лот. Скалы ревели под натиском волн, луна висела низко и упрямо, как будто тоже наблюдала. Я смотрел, как её лицо мерцает в лунном свете, и думал: если где и можно сбросить всё — прошлое, маски, хищную суть — то только здесь. Суббота, полдень. После прогулки к водопаду Софи вдруг застыла посреди тропинки, глядя вверх. Там, на дереве, висел дуриан. Колючий, вызывающий и, похоже, смертоносно спелый. Она не просила. Но я его достал. Да, с вампирской грацией. Если бы у дуриана были чувства, он бы испугался. Когда я спрыгнул с добычей в руках, Софи хлопала в ладоши, будто я только что победил в каком-то кулинарном турнире среди демонов. Было приятно. И немного забавно. Позже, уже на вилле, она ела этот шедевр природы с видом счастливого человека, а я, попивая кровь из бокала, наблюдал, как на её лице одновременно борются восторг и отвращение. Она сказала, что вкус... сложный. Я, улыбнувшись, сказал — трагичный. Воскресенье, день. Утро было слишком тихим. Тепло липло к коже, как нежеланное прощание, и я уже знал: всё, что мы делали на этом острове, заползло под кожу. Не оставив шанса. Перед отлётом мы устроили завтрак на террасе. Софи настояла на папайе, кофе и «что-нибудь тёплое и уютное, как твои объятия, но с привкусом отпуска и лёгкого безумия». Она ела медленно, будто растягивала миг. Смеялась больше обычного, потом вдруг остановилась, посмотрела на меня... и поцеловала. Долго. Тихо, уверенно, с той самой пугающей мягкостью, от которой в груди разрастается что-то живое. Каждая её идея — костёр, байк, пляжный дождь — казалась наивной... до тех пор, пока я не делал это вместе с ней. Я, древний гибрид, пьющий кровь, ловлю себя на том, что хочу купить ей не только манго с рынка, но и сшить мир под её ладони. Целый чёртов мир. И, возможно, впервые — не потому, что могу, а потому, что хочу. Этот остров стал слишком добрым. Со мной такое редко случается. Но с ней — случилось. С Софи… Даже ад — это дом. И я люблю её так, как способен любить только тот, кто однажды уже перестал чувствовать. И всё-таки снова начал. — К.