Глава IX. Проклятие памяти.

наши отношения должны были случится. это то, что написано звёздами в нашей судьбе.

Вода. Очень много воды. Она встречает её объятием, в котором чувствуется безопасность и спокойствие. В этой воде не было лжи, манипуляций, ласковых обращений и поцелуев. Только холод, тишина и глубина. Кьяра шла вперёд, чувствуя, как дно постепенно пропадает из-под ног, и понимая, что вот он, её конец. Ведь так? Некоторые камни, покоящиеся на глубине, больно царапали босые ступни, но она продолжала идти, потому что сзади опасность. Сзади стоит тот, на кого единственная правильная реакция — побег. Он уничтожил её, осталось лишь отобрать жизнь. Холодная вода заставляла дыхание сбиваться, сердце — сходить с ума, разум — отключаться. За неё действовал инстинкт выживания. Шаг. Ещё и ещё, пока дно полностью не исчезло, и вода сомкнулась, как клетка, над головой. Мысли путались, всплывали обрывки и почему-то только хорошие: голос, смех, любовь, мягкий взгляд, но сразу следом возникали давно утерянные: руки на шее, лишающие кислорода, хлёсткие удары по лицу и рукам, жестокие слова, брошенные прямо в лицо без прикрас и былой нежности. Вода проникла везде, до куда могла достать, заливалась в рот, проникала в лёгкие. Она жгла до невозможности сильно и больно, словно это был огонь. Вот так закончилась её история. Ведь так, Профессор?

* * *

«Может, сделаешь то, за чем оказалась здесь, Немезида?» Он знал, почему Кьяра приехала на западное побережье ещё в тот момент, когда ему только сообщили о её местоположении. Знал и не мешал, потому что это было её желание. Она хотела сбежать, и он дал ей это возможность. Призрачную возможность, но ведь позволил. Детектив приехала именно туда, где погибла её семья. Она приехала к ним, пусть неосознанно, пусть не зная об этом, но ведь сделала это, выбрала именно эту часть пляжа, именно это место, где в километрах отсюда разбилась лодка. Море забрало в свои воды двоих членов семьи из четырёх. Кьяра решила стать третьей. Он стоял на прежнем месте и наблюдал за ускользающим фрагментом пазла с отрешённым видом, будто не смотрел на то, как молодая девушка собирается утопиться в море прямо на его глазах. До чего же иронично. Он так гнался за ней, планировал каждую деталь. Заказал собственное разоблачение, зная, что этого никогда не произойдёт, потому что Богом в городе считали его. Это он управлял всем, что здесь находилось; это он вызывал страх не только простых жителей, но и высокопоставленных лиц; это он подпольно руководит чёрными делами: оборотом наркотиков и продажей оружия, людей. Кьяра изучала того, кого найти было невозможно. Профессор смотрел за всеми попытками узнать желаемую правду с интересом. Появлялся там, где оказывалась она, чтобы быть ближе, чтобы уловить тот самый момент, когда он поймёт, что время пришло. Он завлекал её к себе, пытаясь дать почувствовать себя главным его интересом, мишенью. — Может, это Вы следите за мной? — Вы думаете, что я способен на такое? Абсолютно. Каждая деталь была важна, и он старался её не упускать. Связь Кьяры с церковью была первой приманкой: она ненавидела религию, презирала Бога, потому что тот не помог ей, когда девушка в этом нуждалась. Она молилась каждый день: каждое утро и вечер, прося Бога спасти отца и младшую сестру, находящихся в коме. И Он проигнорировал её отчаянные крики о помощи. «Самая тесная дружба, как о том судят древние мудрецы, бывает у сходных меж собою людей» Он знал, что она клюнет. — Понравилось? — Сомневаюсь, что кому-то может понравится, когда людей попросту запугивают. — Я спрашиваю не про «кого-то». Я спрашиваю про тебя. — Не припоминаю, чтобы мы переходили на неформальное общение, Профессор. Потому что если хочешь стереть чёткие границы, тебе нужно сделать это самому. Кьяра так сильно цеплялась за формальное общение, за уважительное «Вы», что пришлось первому сделать шаг. Профессор привязывал её к себе так, как опытные наркоманы подсаживают новичков: понемногу, совсем чуть-чуть, чтобы без очередной дозы стало совсем плохо. «Не смейте курить в моём доме» — она так долго охраняла свою территорию, что пришлось лишить детектива и её тоже. Он привязал её к своему дому, познакомил с местом, где всё от и до пропитано им самим, где располагается его бессовестная душа. Профессор хотел быть одним-единственным и ему удалось. Он делал всё слишком тщательно, к нему было не подкопаться: смена таблеток и быстрое похищение. Он забрал её себе, как и планировал. Кьяра сопротивлялась, боролась и даже пыталась не пить препараты, на которых большая часть плана держалась, но ей не удалось держаться долго. Из-за обессиливших организма и разума, из-за подействовавших таблеток она впервые упала в обморок прямо на его руках и проснулась, не помня последнюю неделю. Ему нужен был увеличенный промежуток потерянной памяти, и он продолжал и продолжал, пока не добился своего, пока Кьяра не ослабла настолько, что мозг сам сработал так, как Профессору было нужно. Он выполнял эту часть плана больше двух месяцев, прежде чем его устроил побочный эффект антидепрессантов и состояние девушки. Кьяра проснулась с ним в его постели потерянная, разбитая и нуждающаяся. И он дал всё, что она хотела: заботу, мягкость, нежность, даже изобразил любовь, от которой самого тошнило. Каждый его срыв играл только на руку: память исчезала как по щелчку пальцев, и он строил из Кьяры то, что хотел. Он делал из неё Немезиду. «Знаешь, кто такая Немезида? Богиня в греческой мифологии, карающая людей за нарушение нравственных порядков. Согласно одному из мифов… Зевс был невозможно сильно влюблён в Немезиду, а она, не желая иметь с ним никакой связи, превращалась в различных животных, и в конце концов превратилась в гусыню. Однажды, проводя время на поляне, та встретилась с гусем, который оказался Зевсом. Он изнасиловал богиню, и скоро Немезида снесла яйцо, которые передалось спартанской царице Леде, а из этого яйца родилась Елена — прекраснейшая из женщин, ставшая причиной Троянской войны» И вот они здесь. В бушующем море, где расстанутся навсегда. Если он позволит. Кьяра оказывается под водой. Разбитая вдребезги, тонувшая в воде и отчаянии. Конец. Он действительно её сломал.

* * *

Свет. Резкий и режущий сквозь закрытые веки. Она морщится, кривит губы и хочет было прикрыть лицо ладонями, но руки не сдвинулись с места. Гул аппарата, однотонное пикание монитора совсем рядом с головой и отвратительный запах стерильности. Больница. Она лежит на чём-то мягком, вероятно, в палате на кушетке. С ней что-то случилось? Девушка распахивает глаза, но почти сразу же закрывает те от боли и по-прежнему раздражающего яркого света, направленного прямо в лицо. Но неожиданно он становится менее ярким, и она предполагает по торопливым шагам, что к ней зашёл врач. — Вы можете открыть глаза? Слышите меня? Она открывает рот, чтобы произнести чёткое «да», но прикрывает его и вместо этого открывает глаза и моргает, давая понять, что да, она всё слышит и понимает. — Она очнулась? — откуда-то из стороны, чуть поодаль от склонившегося над ней доктора с круглыми очками на переносице, доносится бархатистый, чарующий мужской голос. — Да. Теперь, пожалуйста, следите глазами за моим пальцем, — мужчина медленно ведёт указательным пальцем сначала вправо, затем влево, вверх и вперёд, и девушка послушно следит глазами за этими перемещениями. — Я знаю, что Вам сложно говорить, поэтому действуем по другой схеме: Вы моргаете один раз, если ответ «да», два раза, если ответ «нет». Всё понятно? Она медленно моргает один раз, и доктор кивает на её молчаливый ответ. — Что Вы будете делать? — спрашивает всё тот же мужской голос. — Задавать стандартные вопросы, — доктор на секунду оборачивается, видимо, чтобы взглянуть на задающего вопросы посетителя, затем возвращает своё внимание пациентке. — Вы помните своё имя? Девушка ничего не делает. Сначала она хотела моргнуть, потому что она конечно помнит своё имя. Это ведь просто, всего лишь имя. Но в голове возникла неожиданная и пугающая пустота. Как... как её зовут? Наконец приходится моргнуть дважды и испуганным взглядом посмотреть на врача, который в ту же секунду достаёт из нагрудного кармана своего белого медицинского халата небольшой кожаный блокнот и ручку, куда что-то быстро записывает, усиленно хмуря брови, как и она совсем недавно. — Что это значит? — раздаётся скрип, а затем приближающиеся шаги. Девушка скашивает глаза в сторону, пытаясь рассмотреть мужчину, который находится в её палате, но ей не удаётся — тот стоит слишком далеко. — Нам нужно провести ряд исследований и взять анализы. Если пациентка не помнит своего имени, значит её мозг может быть повреждён. Конечно, я не могу утверждать этого наверняка, однако... — доктор оборачивается на мужчину. — Возможны травмы головного мозга, в том числе сотрясение, а это очень серьёзно.

* * *

— Есть две новости: одна хорошая и одна плохая, — на следующий день доктор после всех процедур приходит в палату, следом за ним тот мужчина с низким красивым голосом, сидящий вчера здесь. Девушка может видеть его, так как всего пару часов назад спинку её медицинской кровати приподняли, давая занять сидячее положение. Она по-прежнему не может говорить, потому, как оказалось, что в состоянии комы она провела шесть месяцев. Шесть долгих, мучительных и бессознательных месяцев. Сто восемьдесят два проклятых дня. Пациентка не помнила ни имени, ни возраста, ни названия города, но прекрасно осознавала где она, что происходит вокруг, понимала всё, что ей говорили. Так она узнала о развитой у себя мышечной атрофии, появившейся из-за лежачего положения в течение долгого времени. И девушка правда чувствовала определённую слабость в мышцах, ощущала странное покалывание и то, как тяжело ей удаётся подвигать хотя бы пальцем руки. Доктор объяснил, что всё можно решить довольно несложными способами, от неё требуется лишь приложить усилия, постараться и потерпеть. Речь тоже вернётся, если следовать указаниям и вновь стараться и терпеть. Физиотерапия, массаж, логопед, принятие таблеток, сбалансированное питание, прогулки — это только малая часть того, что ей предстоит в течение долгих месяцев для полного восстановления здоровья. — Начните с хорошей, — предлагает её постоянный посетитель, кинув внимательный взгляд на врача. Девушка не могла не заметить, как этот мужчина красив. Он определённо стоит того, чтобы его рассмотреть. Его красота выражается в утончённых чертах лица и взгляде. Да, этот взгляд очень цепляет. Тёмно-карие глаза оттенка горького шоколада подолгу не задерживаются на чём-то одном, чаще рассматривают помещение, людей, то есть её саму, доктора и медсестёр, которые приходят поставить капельницу, помочь ей что-то сделать или отвезти на процедуры. Светлая кожа, контрастирующие со смоляными прядями, вьющимися на концах и лезущими прямо в глаза. Затем прямой, длинный нос и бледноватые пухлые губы, чаще всего сжатые в линию из-за, как девушке кажется, недовольства. У мужчины острая линия челюсти, о которую можно порезаться, если захотеть, на которой не заметно щетины, что значит, что он следит за собой. Аристократично красив. — Хорошая заключается в том, что никаких травм головы или мозга мы не обнаружили, но... из этого также вытекает плохая новость: мы не можем конкретную определить причину такой амнезии. Поскольку пациентка попала к нам без инсульта, у неё нет такого неврологического заболевания, как эпилепсия, нет признаков деменции в любых её формах, то единственное предположение — стресс. Вероятнее всего, прямо перед попаданием в больницу, Вы, — он смотрит на девушку почти с жалостью. — Подверглись сильному стрессу. Или, что также возможно, у Вас есть психологическая травма, о которой неизвестно нам, а теперь и, к сожалению, Вам тоже. Из Вашей медицинской карты нельзя выяснить, какая именно травма имеет место быть, там есть лишь заключение врача. Девушка множество раз моргает, привлекая этим внимание врача, и тот привычно тянется за блокнотом, откуда вслух читает: «хроническая апатия вследствие депрессии, диагностирована врачом-психиатром в возрасте шестнадцати лет; лечение медикаментозное». Апатия? Депрессия? Пациентка хмурится, опустив взгляд на свои ноги, скрытые под белоснежной тканью одеяла. Какой была её жизнь? Откуда такой диагноз? Что вообще... что произошло?

* * *

— Хочешь поговорить об этом всём? — мужчина, её главный и единственный посетитель, садится около кровати на мягкое кресло, закидывает ногу на ногу и переплетает пальцы замок, кладя тот на колено. Он сидит с прямой спиной и таким же прямым взглядом, направленным на профиль её уставшего, бледного лица. Она не может полностью видеть его, так как кресло находится сбоку, а двигаться головой у неё не получается. — Меня зовут Адам. Адам. Красивое имя. Подстать владельцу, такое же благородное и изящное. — Твоё имя Немезида, — девушка удивлённо хлопает глазами, в груди неожиданно разливается приятное тепло от осознания, что она наконец-то узнала своё имя, то, которое ей принадлежит. Оно было звучное, похожее на что-то мифологическое, инородное. — Так зовут древнегреческую богиню справедливости. Очень красивое имя, как и ты. Тебе исполнилось тридцать лет три недели назад, запоздало, но я хочу тебя поздравить с твоим юбилеем. Пусть и в таких условиях, но я рад разделить такие моменты с тобой. Кроме тебя у меня нет никого, как и у тебя нет никого, кроме меня. Мы друг у друга единственные близкие люди, понимаешь? Никого больше. Я твоя опора, стена, поддержка, защита. Любовь. Так значит... он её любимый человек? Этот красивый мужчина, сидящий в её палате, единственный близкий и дорогой ей человек. Адам. Её тихая гавань. — Твоя семья оставила тебя и отдала в детский дом, с тобой все плохо обращались: дети, учителя, воспитатели, поэтому отвезли к врачу, чтобы отделаться. Он поставил этот диагноз... но ты совершенна, Немезида, поверь мне. В тебе нет ни одного изъяна. Мы знакомы очень давно, и сначала ты недолюбливала меня, — она слышит тихий смешок в стороне. — Но мы сблизились. Я всегда был рядом, всегда защищал тебя, потому что люблю. Любовь. Так странно. «...потому что люблю» — звучит по-родному, но одновременно с этим девушка не может объяснить то чувство страха, возникшее глубоко, очень глубоко внутри. Оно скрыто за слоями тепла, спокойствия, надежды, облегчения, радости. Мимолётно, совсем слабо, но внутри всё содрогается. Откуда страх? Ведь любовь — светлое чувство, искренне, важное; каждый в жизни хотел его испытать хотя бы раз, пусть даже ненадолго, но это ведь любовь. — И я продолжу всегда быть рядом, слышишь? — он встаёт с кресла и подходит к её кровати сбоку, касается её ладони, спокойно лежащей на одеяле, и, взглянув в ту сторону, девушка замечает разницу в размерах: его рука выглядела огромной по сравнению с её собственной совсем тонкой и маленькой. Мужская тёплая ладонь буквально обжигала ледяную кожу: та почти что горела. Они встречаются взглядами. Адам долго вглядывается в карие глаза, даже слишком долго, слишком пристально, и ей становится неуютно. Он будто... ждёт чего-то. Девушка продолжает смотреть на него в ответ, прежде чем медленно, неуверенно моргнуть. И тот наконец расслабился, его плечи опустились, а ладонь крепче сжала её слабую и неподвижную. Взгляд потеплел, и на губах появилась слабая улыбка. Это было так естественно, так по-тёплому. Любовно. У неё затрепетало сердце.

* * *

Семь недель. Месяц и восемнадцать дней. Сорок девять дней. Больше тысячи ста часов. Именно столько понадобилось, чтобы восстановить её речь. Не полностью, но успехи определённо были: Немезида могла говорить. С передышками, паузами, с хрипотой и болью в горле, но она говорила. Отвечала на ежедневные вопросы врачей, тихонько общалась с Адамом, иногда переговаривалась с медсёстрами, которые по-прежнему каждый день приходили к ней и помогали. Она даже может двигаться, совсем чуть-чуть и только под присмотром докторов. Изначально её путь в реабилитации начался с того, что ей назначили физиотерапию, затем со временем, когда состояние её организма стало лучше с помощью препаратов, добавили упражнения для укрепления мышц и улучшения её координации. Немезида могла стоять, но только с поддержкой. Доктора говорили: это чудо. То, как быстро она пошла на поправку, было просто чудом. Её усилия, терпение, послушание играли важную роль, но главной для неё была поддержка, которую ей давали. Энтони Янг — её лечащий врач, тот самый, что был с ней с самого начала, уверял, что возраст тоже поспособствовал такому быстрому восстановлению. Люди, пребывающие в коме в возрасте гораздо старше неё, восстанавливались годами, а улучшения у девушки были заметные уже через семь недель. Которые, на самом деле, казались адом. Невыносимая боль встречала её каждый день, как старая любящая подруга. Желание сдаться росло с каждой тренировкой, с каждым сеансом физиотерапии, с каждым занятием у логопеда, с каждым приёмом лекарств. Но её крепко-накрепко держала мысль: Адам расстроится, если она сдастся. Она ведь его единственный близкий и дорогой сердцу человек. Даже сейчас, когда за окнами уже давно село солнце, и небо потемнело, он сидел на кресле рядом с её кроватью и работал в ноутбуке. Он был сильно занят, но всё равно сидел именно здесь, а не в офисе или дома — девушка до сих пор не знала, где, как и кем он работает. Ей казалось, что кем-то очень важным вроде депутата, потому что звонки на его телефон практически не прекращались, а голос Адама с каждым из них становился всё злее и злее. Он выходил из её палаты, чтобы поговорить, но даже через небольшую щель она слышала, каким недовольным он звучал. Он шипел, ругался, рычал, но, возвращаясь к ней, нацеплял маску равнодушия, спокойно дышал и продолжал усердно печатать. Она молчала: страшно было тревожить. И думала. Много думала. Слишком много.

* * *

— Почему... ты всё ещё здесь? — тихо спрашивает, смочив горло водой из рядом стоящего стакана. Она решилась на такой разговор только спустя две недели. Говорить становилось легче, что не могло не радовать, но вот движения по-прежнему давались тяжело и нестерпимо больно. Немезида так и не смогла самостоятельно встать и пройтись, ей всё также требовалась поддержка в виде ходунков или хотя бы человека, который не отпустил бы её дрожащие от напряжения руки. Адам поднимает на неё тяжёлый, хмурый взгляд и смотрит поверх ноутбука, лежащего на коленях. Он в один день передвинул своё — Немезида мысленно уже присвоила его ему — кресло так, чтобы оно стояло напротив кровати, и им обоим было удобнее рассматривать друг друга. Он знал, что она это делает, замечал каждый брошенный из-под ресниц взгляд, скользящий по нему сверху вниз, и чувствовал удовлетворение. Она приглядывалась к нему. Она готовилась стать к нему ближе. В то время как он был готов к этому с того момента, как увидел Кьяру впервые. Он знал, что рано или поздно она будет принадлежать ему. Захотел — получил. Всё просто. — Что конкретно ты имеешь в виду? — Почему ты здесь? Со мной. Почему остался? Я ведь поломанная. — Поломанная или нет, но я всё равно останусь. Потому что я прежде всего здесь из-за тебя. Нужно будет, и я отстрою тебя заново, — он закрывает ноутбук и, продолжая смотреть прямо в глаза, поднимается на ноги, откладывая тот в сторону. Адам подходит к ней ближе, касается кончиками пальцев левой щеки и глазами следит за своим же действием. Ведёт вниз медленно, почти невесомо, касается бледных губ, покрытых корочкой, и неожиданно надавливает сильнее на нижнюю, заставляя девушку приоткрыть рот. Ему нужно заставить её поверить. Не только в его искреннее отношение к ней, но и в любовь. Он уверен, что тогда, пока тот детектив не вмешался, она уже была влюблена. И даже тогда, когда девушка заходила в воду, в ней было это чувство. От него нельзя так просто избавиться, оно ведь прилипчивое, тяжёлое. Смыть его морской водой не получится. Он добьётся цели. Он всегда мог. И его главная цель, главный фрагмент пазла, прямо перед ним, доверчиво сверкает карими глазами, полными надежды, ожидания. На крючке. Вся готовая. Нужно только ещё немного... совсем немного постараться. Мужчина медленно наклоняется, тихо усмехается, замечая, как закрываются глаза его Немезиды, и наконец прикасается губами к чужим. Ладонь ложится на щёку, где была изначально. Сначала это просто лёгкое касание, пробное, совсем не похожее на поцелуй, и девушка аккуратно двигает губами, давая знак. Это был поцелуй со вкусом горьких медикаментов и крови, появившейся из-за прокусанной корочки кожи на губах. Их первый поцелуй в новых реалиях. Он становится глубже, медленнее, растягивается, наполняясь неожиданной нежностью. Мужская рука скользит по щеке ниже, проходится по тонкой вытянутой шее и запутывается в прядях каштановые волос. Они пахнут не так, как раньше, теперь от них исходит запах больницы. Ему хочется забрать её обратно, скрыть дома, где она снова будет у него на виду, снова будет заниматься привычными делами и мельтешить перед глазами. Он так... соскучился по этому. По ощущению кого-то ещё рядом. Они прерываются с тихим влажным звуком, и Адам, прикрыв глаза, кладёт подбородок на её макушку. Тяжело вздыхает.

* * *

Ещё сто двадцать дней. Ещё семнадцать недель. Ещё четыре месяца. Ещё две тысячи девятьсот двадцать часов. Примерно столько требуется, чтобы Немезида могла самостоятельно, с минимальной помощью, принимать вертикальное положение из сидячего. И наконец сделать первые несколько шагов. Дорогая — а она была уверена, что так и есть — реабилитация дала свои плоды. Речь восстановилась практически полностью благодаря ежедневным занятиям; общее самочувствие улучшилось, иммунитет был укреплён; способность принимать в себя нормальную пищу тоже вернулась, что не могло не радовать, так как кормление жидкой пищей порядком надоело: хотелось, как у всех нормальных людей, как обычно. Передвигаться было тяжело. Если встать даже через боль и слёзы она могла, то ходить самостоятельно не получалось никак. Доктор Янг говорил, что реабилитация поможет, нужны лишь ежедневные тренировки и занятия. И много терпения. Адам по-прежнему каждый вечер проводил в её палате. Поздно ночью, скорее под утро, он уходил по своим делам, но всегда возвращался. Уставший, иногда злой, но всё равно был рядом, как и обещал. Целовал в лоб, оставляя на том горящий след, и садился работать дальше. Но в этот вечер он не пришёл. Ни спустя десять минут, ни спустя полчаса. Немезада конечно расстроилась, молча слушалась медсестёр, которые брали у неё кровь, приносили ужин и делали капельницу. Кивала доктору Янгу, хотя абсолютно все рекомендации и слова пропустила мимо ушей, а затем легла спать. Устроилась на мягкой постели и закрыла глаза. Это ведь первый раз. До этого он почти полгода сидел в этой палате рядом и придавал уверенности в себе. Он ведь обещал. «...я продолжу всегда быть рядом».

* * *

Шестой раз. Отсутствие хоть одного намёка на присутствие Адама в палате в течение всей недели угнетало, и даже тренер Смит, занимающийся с ней физическими упражнениями для укрепления мышц, приметил её плохое настроение и уменьшившийся запал, который раньше присутствовал практически постоянно. — Что ж, — доктор Янг щёлкает своей серебряной ручкой и поднимает взгляд с планшета на неё, сидящую в постели. — Хорошие новости? — голос уставший, выдающий общее состояние, но девушка всё равно вымученно улыбается в ответ на задорное настроение врача. — Очень даже, моя дорогая! Мы готовы тебя выписать. — Что? — Немезида хмурит брови, подумав, что ей послышалось, однако мужчина улыбается ещё шире, опровергая такое предположение. О Боже. Выражение её лица меняется, становится растерянным: — Но, доктор Янг... выписка? В моём состоянии? — В твоём, прошу заметить, очень даже неплохом состоянии, — подмечает. — Мы не можем держать тебя в больнице вечно, и твоё, как ты выразилась, состояние позволяет нам выписать тебя. Ты по-прежнему будешь проходить реабилитацию, по-прежнему будешь принимать лекарства и следовать указаниям врачей, но мы имеем все основания для выписки. — Но... — У тебя стабильное состояние: жизненные показатели в норме, ты в сознании, ясно мыслишь, можешь самостоятельно, пусть и с некоторым трудом, вставать и даже двигаться, можешь нормально питаться, осложнения отсутствуют. И что, возможно, самое главное, о тебе есть кому позаботиться. — Адам заберёт меня? — в голове мгновенно возникает единственное знакомое имя. — Он числится как единственный опекун, так что да, он заберёт тебя домой и будет обеспечивать всем необходимым. По нашим прогнозам при прежней нагрузке ты сможешь вновь ходить как минимум через год. — Ходить? Уже? Без... ходунков или трости? — Да, всё так, — Энтони почти что светится, подтверждая её слова. Он сам правда рад за свою пациентку. Изначально касаемо её были только плохие прогнозы, никто даже не был уверен, что она очнётся, но произошло чудо. Всей командой врачей они так и звали её «чудо-пациенткой». Конечно, они знали об определённых рисках и даже предупредили о них, когда её опекун сообщил, что хочет забрать девушку домой. Думали отговорить, но не рискнули связываться с таким человеком: он казался очень опасным. Его всегда сопровождала охрана как минимум из двоих человек, и эти грузные, хмурые мужчины стояли около двери в палату всегда, когда Адам находился в ней. Приезжал на дорогом автомобиле с тонированными стёклами, в чёрной официальной одежде, с холодным выражением лица и поджатыми в недовольстве губами. Слушая выводы врачей о состоянии пациентки, он молчал, и это были одни из самых страшных моментов в жизни врача Энтони Янга. Он буквально мог прочувствовать напряжение, исходящее от этого человека. И по-настоящему боялся за свою жизнь. И наблюдая за ним в работе или рядом с самой пациенткой, ради которой этот мужчина делал всё: платил огромные счета, приглашал для консультации лучших и самых известных врачей, справлялся о её состоянии и просил стараться лучше ради её здоровья, он всё равно не мог понять почему. Почему ему так страшно? Почему он чувствует опасность? Почему он не верит в искренность такого человека? Адам, казалось бы, делал всё ради себя. Преследовал свою, никому до сих пор неизвестную, цель. Возможно, это и пугало. Сама эта неизвестность. И Энтони Янгу было жаль девушку. Очень жаль.

* * *

Они ехали пару часов, минут сорок назад только покинули черту города. Всё это время девушка смотрела в окно и много думала. Когда они въехали на территорию какого-то леса и приблизились к высокому деревянному забору, то она поняла, что вот и их пункт назначения. Дом, к которому они подъехали после открытия ворот, где машину даже проверил серьёзный мужчина в форме, возвышался среди вековых, очень высоких и пышных сосен и елей, и его угольно-чёрный фасад сильно контрастировал с зеленью леса и серым, осенним небом. Архитектура — лаконичная, с чёткими геометрическими линиями, большим панорамными окнами почти до потолка и плоской крышей. При взгляде на это здание чувствовалась рука Адама, оно идеально подходило его образу строгого, холодного и погруженного в работу человека. Ей помогли сесть в коляску, крепко держа за руки, мужчины, всё время поездки сидящие рядом, но Адам сам повёз девушку по выстеленной из гравия дорожке, ведущей к входной двери. Терраса, к которой они приближались, была освещена неярким, тёплым светом, на ней же располагались два чёрных кресла и невысокий деревянный столик между ними. Входная дверь была массивной и стальной с панорамным остеклением, так что уже с улицы можно было увидеть красивый интерьер и очень высокие потолки в помещении. — Приложи большой палец к панели, — просит Адам за спиной, и, посмотрев на него через плечо, девушка осторожно выполняет то, что сказали. Сенсорная панель на ручке двери загорается синим светом, и раздаётся щелчок, после которого дверь медленно и без единого скрипа открывается перед ними. — Что это? — Дом оснащён самыми новыми технологиями. Входная и двери в спальни открываются по отпечатку пальцев, внесённых в систему, — он ввозит её внутрь, и дверь за ними также самостоятельно закрывается. — То есть по нашим. Сюда никто не может войти, кроме нас. Этот дом безопасен, он охраняется круглосуточно. — Те мужчины... они охранники? — наконец понимает Немезида. — Да, все они лично мной отбирались для нашей охраны. — У тебя настолько серьёзная работа? — Очень серьёзная, моя Немезида, — на секунду его нос опускается ей на макушку, и Адам тихо, но довольно ощутимо, втягивает воздух. — Я буду очень зол, если с тобой что-то случится, и они это знают, — шепчет в волосы, прикрыв глаза. Вот он, этот момент. Она теперь полностью его, вся и без остатка. Последний кусочек пазла, потерянная частичка себя, единственный шанс, позволивший чувствовать себя наконец полноценным. Она здесь, под боком, коснись — и его Немезида прильнёт, сразу прижмётся. Потому что доверяет, потому что влюблена, потому что он теперь её единственный человек на всём белом свете. И от осознания этого так хорошо. Они больше не Профессор и Кьяра. Они Адам и Немезида, как и было задумано. — Они всегда будут рядом? — Всегда, — соглашается. — Это их работа. В доме работает система видеонаблюдения, снаружи — тоже. Всё огорожено, по периметру охранники, об этом месте не знает никто, кроме нас и них. Никто не сможет попасть сюда даже при большом желании.

* * *

Казалось, это место создано для того, чтобы его не покидать. Большая гостиная со стенами из чёрного кирпича с фактурными прожилками, с полом из тёмного дуба, с кожаным диваном цвета угля, стальным камином, огромным телевизором, многоуровневой люстрой и подвесными креслами. Адам показал ей, что свет можно включать или выключать одним только хлопком в ладоши, что сильно удивило, а затем уже привычное тепло появилось в груди, потому что пришло осознание: это сделано специально для неё. Кухня-столовая с фасадами из матового металла, столешницей из чёрного гранита, встроенным холодильником, где каждая полка была заполонена едой, индукционной панелью и даже пароваркой и рисоваркой. Островок был из такого же материала, что и столешница, а в него встроен холодильник для алкоголя и сенсорная панель. Стол из тёмного дуба, рассчитанный максимум на четырёх человек, и всего два стула. На том же первом этаже располагалась большая библиотека с деревянными стеллажами до потолка, полностью заполненными книгами, начиная от энциклопедий и заканчивая современными любовными романам. Весь пол был устелен мягким и пушистым белым ковром, в разных частях помещения, разделенного на секции, стояли столики, пуфики, кресла. Дальше за этим удивительным местом находился кабинет Адама, где не было ничего примечательного: стеллажи, кресло, стол из дерева, на котором уже стопками лежали бумаги и книги. Это была комната без окон, так что за спиной висела картина, но девушка не могла вспомнить, почему та казалась такой знакомой. Она как будто не один раз видела её когда-то. На второй этаж они забрались без проблем, потому что на лестнице был установлен лестничный подъёмник: механизм при нажатии нужной кнопки передвигал кресло вверх или вниз. Адам назвал этот этаж более приватным. Здесь была спальня. Оказывается, их общая. С большой, слишком большой, кроватью, в которую была встроена подсветка, также работающая по хлопку. Тут же находилась стеклянная раздвижная дверь в гардеробную, по размеру которая походила скорее на ещё одну спальню. Она была продолговатая и с длинными пуфиками прямо по середине, вдоль стен располагались шкафы, стеллажи, в них — заранее приготовленная и мужская, и женская одежда. Адам уверил, что всё было ей по размеру. Обувь, сверкающие украшения, сумки, платки, шарфы, перчатки, очки, даже несколько зонтов разных размеров, типов и цветов. Здесь было всё. Из спальни другая дверь вела в ванную комнату из чёрной мозаичной плитки. Белоснежная раковина, такой же унитаз, стеклянная душевая кабина и глубокая белая ванна. Но сюрпризом оказался домашний кинотеатр с акустическими панелями. Размеры экрана сильно поражали, он заполнял собой всю широкую стену помещения. И всё это было для неё. Каждая деталь продумана, что не могло не заставить сердце биться чуть-чуть чаще. Просто потому, что приятно. Приятно знать и понимать, что о тебе есть кому позаботиться. — Ужин? — предлагает Адам после экскурсии по дому. Он закатывает рукава своей чёрной рубашки и помогает девушке сесть за стол в столовой, аккуратно поднимая ту на руки. — Ты наверняка не помнишь, но я очень хорошо готовлю. Тебе всегда нравилось. И это «всегда» тоже очень приятное. Как будто так и правда будет.

* * *

Немезида сильнее кутается в вязаный кардиган и дёргает кончиком носа из-за прохладного ветерка, забравшегося под одежду. Она — точнее, они — пережили и осень, и зиму, и собирались пережить весну. Доктор Янг по-прежнему повторял «какое чудо!» каждый раз, когда они встречались в больнице. Теперь они не видятся совсем, потому что тот неожиданно пропал перед самым Новым годом. Спустя месяц им наконец сказали, что доктор Янг трагически погиб: кто-то пробрался в его дом и застрелил прямо в постели поздно ночью, а его жене и двум дочерям, студенткам медицинского факультета, перерезали горло. Слишком жестокие смерти. Немезида помнит, как её тело покрылось мурашками, когда ей рассказали правду. Это казалось таким несправедливым. Этот мужчина был прекрасным доктором, он искренне заботился о своих пациентах и добросовестно выполнял свою работу. И вдруг его не стало. Совсем не стало. Сейчас у неё новый лечащий врач, с которым они видятся только пару раз в месяц для контроля состояния по итогам некоторых периодов реабилитации. Девушка недавно смогла самостоятельно пройти пять метров, прежде чем согнулась пополам от напряжения, током прошедшего по телу. Она старается, правда старается, но желаемый результат почти ускользает сквозь пальцы. Прежний срок, составляющий год, увеличился до года и трёх месяцев. Несмотря на ежедневные тренировки, сеансы физиотерапии и массажа, полноценно ходить не получается. — Холодно? — интересуется низкий голос за спиной, и приходится повернуть голову, чтобы увидеть мужчину, держащего её инвалидную коляску за ручки. У него заметно отрасли тёмные волосы, теперь чёлку приходилось постоянно укладывать, чтобы она не лезла в глаза. Стричься Адам отказывался, уверял, что переживёт такое неудобство, потому что иначе ей самой будет не за что хвататься во время поцелуев — она ведь полюбила так делать. — Нет, — мотает головой и отворачивается. Солёный ветер треплет волосы, и от этого запаха хочется только сильнее вдохнуть. Она никогда не могла бы подумать, что море может так на неё действовать. Казалось, за столько времени, проведённого в глуши, она привыкла к запаху дерева и именно лесной свежести. Но каждая накатывающая волна уносила с собой все тревожные мысли: о том, что реабилитация затягивается, о том, как же всё-таки тяжело ей приходится, о том, что ей нечем отплатить Адаму за его отношение к ней. Горизонт растворяется в закате, стирая границу между водой и небом. Адам привёз её сюда впервые в начале апреля, когда на улице стало заметно теплее, и погода располагала к тому, чтобы провести время на западном побережье. Сейчас конец этого месяца, потеплело ещё сильнее, но морской ветер бил по щекам прохладной, будто прогонял непрошеных гостей. Ей всегда было кое-что интересно. Только один вопрос, потому что за время, проведённое вместе, Немезида поняла, что вопросы мужчина не слишком любит и предпочитает игнорировать. Но она решается. Тихо, судорожно вздохнув, произносит негромко, зная, что он даже в шумной толпе всегда услышит именно её: — Почему море? За спиной тишина, не слышно даже чужого дыхания. Девушке кажется, что он снова промолчит, давая ей додумывать самой, и она даже не расстраивается — привыкла. К его холодности, неразговорчивости, скупости и даже жестокости. В преддверии светлого праздника Нового года она увидела то, что видеть не хотелось. Адам до смерти забивал крупного мужчину, в котором Немезида узнала охранника, присматривающего за ней в больнице. Сколько бы ни думала, она не могла понять за что. Почему он бил его? Ведь всё было хорошо, они работали уже по выученной схеме: девушка находилась на процедурах и занятиях, пока её защитники стояли за дверью снаружи. Что случилось? Что разозлило Адама настолько? Потому что того охранника она больше никогда не видела. Внезапно раздаётся хриплое: — Надеюсь, ты никогда этого не вспомнишь. — Здравствуйте! У меня очень хорошие новости! — в трубке раздаётся взбудораженный голос доктора Янга, и Адам лениво прикладывает телефон к другому уху, пока свободной рукой продолжает водить по открытой спине своей Немезиды, спокойно уснувшей рядом с ним на кровати. Она выглядела такой беззащитной и уязвимой прямо сейчас, что хотелось сбросить звонок, зарыться лицом в чуть отросшие каштановые волосы, всегда приятно для него пахнущие, и просто лежать, держа женское тело в своих руках. Хотелось закрыть девушку в одной с ним комнате и сидеть рядом, чтобы чувствовать чужое тепло и дыхание в свою шею. — Что-то касательно реабилитации? — Не совсем. Мы провели консультацию с зарубежными коллегами, показали снимки мозга вашей подопечной известному нейрохирургу, — даже через телефон Адам мог почувствовать, каким воодушевлённым был врач. — И он указал нам на травму, Вы понимаете? Травма! Мы не смогли заметить этого на снимке, наш нейрохирург не смог определить травму, поскольку это очень редкий случай, буквально один на миллион! Это была травма в височной доле мозга! — И что это значит? — он чувствует, как внутри всё напрягается. Не получается нормально вдохнуть или выдохнуть — чувствует, что прямо сейчас скажут что-то, что ему очень не понравится. — Возможно, что амнезия только временная! Вы представляете, какое это счастье? Такое называют ретроградной амнезией — амнезией, при которой человек теряет воспоминания о прошлом, предшествующем травме... Внутри всё застывает, холодеет. Рука останавливается над хрупкой спиной. Он резко перестаёт слышать практически всё, что доктор продолжает ему говорить. — Слышите? Пациентка может вспомнить своё прошлое. Вспомнить всё! Какая всё-таки удача! Мы не можем точно спрогнозировать, когда это произойдёт, но такой шанс очень вероятен! Вам следует приехать и сделать магнитно-резонансную томографию мозга, чтобы мы могли внимательнее рассмотреть и даже сравнить результаты. Какое чудо! В моей практике это впервые, я даже не могу представить, что Вы, возможно, чувствуете сейчас, но.... Но Энтони Янг почувствует на себе все эмоции Адама следующей же ночью, когда откроет глаза и увидит в своей спальне незнакомца, направляющего в его голову пистолет. Адам был очень недоволен.