Мира, начало жизни в новом ключе.

День 1, сцена 1: Доставка Миры Я сижу в тесной картонной коробке, мягкие верёвки туго оплетают запястья и лодыжки, впиваясь в кожу с лёгким жжением, от которого тело невольно вздрагивает. Не больно, но каждый узел словно дразнит, посылая мурашки по спине. Кляп во рту давит на язык, мешая дышать ровно, и я тихо всхлипываю, глотая стыд, что жжёт сильнее верёвок. Хвост нервно хлещет, задевая стенки, издавая глухой стук, а кошачьи уши прижаты к голове, ловя каждый шорох снаружи. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди, а между ног — предательская пульсация. Вибратор, едва заметный в полумраке, жужжит тихо, но его ритм отдаётся глубоко внутри, заставляя киску сжиматься, и я чувствую, как горячая влага медленно стекает по бёдрам. Стыдно, невыносимо стыдно, но я ничего не могу с этим поделать. Пытаюсь сжать ноги, скрыть это, но верёвки держат их чуть разведёнными, и жар только нарастает. — Ох… что, если он увидит меня такой? — мысли мечутся, паника сдавливает горло. — Это слишком… слишком унизительно. Кто меня сюда засунул? Почему я здесь? И… почему какая-то часть меня… хочет этого? Пытаюсь шевельнуться, но верёвки не пускают, и от каждого движения маленькая грудь вздрагивает, соски — твёрдые, болезненно чувствительные — трутся о воздух, посылая искры вниз живота. Они набухли, и я кусаю кляп, чтобы не застонать. Рядом звякают игрушки — что-то металлическое, кажется, ошейник, катится по дну коробки, и от одной мысли, что хозяин может надеть его на меня, щёки вспыхивают, а кожа покрывается горячим румянцем. Я представляю, как его пальцы касаются моей шеи, защёлкивают замок, и хвост невольно изгибается, выдавая моё смятение. — …мрр… — вырывается сквозь кляп, дрожащее, почти жалобное, но в этом звуке — не только страх, а ещё что-то, чему я боюсь дать имя. Вдруг коробка вздрагивает — кто-то тащит её по полу. Я замираю, глаза распахиваются, сердце пропускает удар. Хвост застывает в воздухе, уши настороженно поднимаются, ловя тяжёлые шаги и низкий голос снаружи. Это он? Хозяин? Кожа покрывается мурашками, а дыхание сбивается, когда я слышу, как ножницы разрезают картон. Страх захлёстывает — что он подумает, увидев меня такой: голой, связанной, с влажной киской и этими игрушками, что лежат рядом, будто насмешка? Но где-то глубоко, под паникой, тлеет искра — что, если он не оттолкнёт? Что, если его взгляд задержится на мне, и я увижу в нём… желание? — Нет, Мира, хватит! — ругаю себя, но тело не слушается. — Он решит, что я извращенка… или хуже, отвергнет меня. Но… вдруг он захочет… прикоснуться? Ох, что со мной не так? Я сжимаюсь, пытаюсь прикрыть грудь коленями, но верёвки держат крепко, не давая спрятаться. Соски трутся о кожу, и я невольно выдыхаю ещё одно — "мрр…", тихое, но полное смеси стыда и предвкушения. Вибратор продолжает своё дело, его ритм отдаётся в бёдрах, и я чувствую, как влага становится заметнее, как жар заливает всё тело. Коробка снова дёргается, картон рвётся, и я зажмуриваюсь, ожидая его взгляда. Мой хвост невольно извивается, словно сам хочет привлечь внимание, и я кусаю губы под кляпом, чтобы не выдать себя ещё больше. Уши ловят его дыхание — близкое, тяжёлое, — и я понимаю, что сейчас он увидит меня всю: дрожащую, открытую, балансирующую между страхом и этим проклятым, необъяснимым возбуждением. Вспоминаю, как в заповеднике нас готовили к "хозяевам". Они говорили, что мы — особенные, что наша звериная природа делает нас желанными, но опасными. Учили двигаться грациозно, подчёркивать изгибы тела, но никогда не упоминали, что нас могут… отправить вот так, в коробке, как подарок. Там, в заповеднике, были слухи: кто-то шептался, что хозяева иногда не просто заботятся, а влюбляются в своих зверолюдей, теряют голову от их дикой грации. Другие предупреждали, что некоторые хозяева жестоки, что могут сломать нас, если мы не будем послушными. Я не знаю, чего ждать от этого человека, но мысль о том, что он сейчас увидит меня — всю, от ушей до кончика хвоста, — заставляет моё тело дрожать сильнее, а киску сжиматься вокруг вибратора, выдавая мой секрет. — Пожалуйста… — шепчу в мыслях, не зная, чего прошу: спасения или чтобы он не отводил взгляд. Картон рвётся громче, свет пробивается внутрь, и я чувствую, как его тень падает на меня, тяжёлая, как прикосновение. День 1, сцена 2: Освобождение Миры Свет врывается в коробку, ослепляя, и я жмурюсь, прижимая уши к голове так сильно, что слышу только собственное сердцебиение. Хвост дрожит, мелко вибрируя, пока холодный воздух гостиной скользит по голой коже, обжигая её, как прикосновение. Я вижу его — хозяина: высокий, с твёрдым взглядом, от которого хочется свернуться в комок и спрятаться. Рядом — Рекс, огромный доберман, его ноздри раздуваются, улавливая мой запах, и от этого по спине бежит волна мурашек, а в груди что-то сжимается. Он такой… мощный, дикий. — Ох… он смотрит, — мысли панически мечутся. — Видит всё: мою грудь, киску… игрушки… этот проклятый вибратор, что всё ещё жужжит внутри… Что он подумает? Я должна… спрятаться, но… как? Пытаюсь сдвинуть ноги, но они дрожат, а влажность между бёдер становится только заметнее, предательски горячая. Щёки пылают, я отворачиваюсь, но хозяин наклоняется ко мне. Его пальцы касаются верёвок — тёплые, чуть шершавые, уверенные, — и от этого касания кожа вспыхивает, будто по ней пробежал ток. Узлы ослабевают, запястья освобождаются, и я инстинктивно прижимаю руки к груди, прикрывая набухшие соски, но тут же понимаю, как это бесполезно — он уже видел меня всю, от ушей до кончика хвоста. Лодыжки свободны следом, кожа под верёвками горит, покрасневшая, и я чувствую лёгкое покалывание, от которого низ живота невольно сжимается. Он стягивает с себя рубашку — тёмную, пахнущую его теплом, чем-то строгим и притягательным, — и накидывает её на мои плечи. Ткань мягко ложится, но край скользит по соскам, и я вздрагиваю — они такие чувствительные, что даже это лёгкое трение посылает искры вниз, к киске, где вибратор продолжает свою мучительную работу. Пытаюсь натянуть подол ниже, прикрыть влажность между ног, но пальцы дрожат, и рубашка сползает, обнажая бёдра. Хвост нервно вильнул, задев пол, и я тут же прижимаю его к себе, боясь, что он выдаст моё смятение. Кляп уходит последним. Его пальцы задевают мои губы — мягкие, влажные от слюны, — и я не сдерживаю тихий выдох. — Мрр… — звук срывается сам, дрожащий, почти жалобный, но в нём тлеет что-то ещё, чему я не хочу дать имя. Губы горят от его касания, и я опускаю взгляд, чтобы не встретиться с его глазами. Он садится на корточки, смотрит прямо на меня, и я чувствую, как сердце стучит где-то в горле. Рекс кладёт морду ему на колено, его тёмные глаза следят за мной, и я не знаю, куда деться — то ли от взгляда хозяина, то ли от этого пса, чья звериная сила будит во мне что-то… запретное. — Х-хозяин… — шепчу я, голос срывается, тонкий, как нить. — Я… я не знаю, как… Меня просто… оставили тут… с этими… — киваю на коробку, где блестят ошейник, ремни, игрушки, и щёки снова вспыхивают, жар заливает шею. — Мне стыдно… пожалуйста, не смотри так… — Он такой спокойный, но строгий, — мысли кружат, паника смешивается с жаром. — Как будто решает, что со мной делать. Выгонит? Или… прикоснётся ещё? Мира, хватит! Но… Рекс… его запах… мрр, почему я не могу остановиться? Вибратор внутри пульсирует сильнее, и я сжимаю бёдра, стараясь не выдать, как он терзает меня. Влажность становится невыносимой, горячая, липкая, и я боюсь, что он заметит. Хвост снова дёргается, задевая рубашку, и я хватаю его пальцами, прижимая к полу. Он наклоняется ближе, и я напрягаюсь, чувствуя, как его дыхание — тёплое, ровное — касается моей кожи. — Эй, не бойся, — говорит он, голос спокойный, но с твёрдой ноткой. — Ты в безопасности. Как тебя зовут? — М-Мира… — шепчу, прикусывая губу, чтобы не сорвался стон. Вибратор бьёт глубже, и я едва сдерживаю ещё одно "мрр", которое рвётся из груди. Мои уши подрагивают, ловя его голос, а тело дрожит — от страха, стыда и этого тёплого, необъяснимого чувства, что растекается внутри. — Мира, да? Хорошо, — кивает он, и в его тоне — что-то тёплое, почти успокаивающее. — Ты, наверное, голодная после всего этого. Хочешь поесть? Я приготовлю. Я киваю, не доверяя голосу. Его забота кажется искренней, и это тепло в его словах заставляет меня расслабиться — но лишь на миг. Вибратор не умолкает, его ритм отдаётся в бёдрах, и каждый вдох приносит новую волну дрожи. Хвост выскальзывает из пальцев, изгибаясь, словно сам хочет привлечь его внимание, и я тут же прижимаю его обратно, боясь, что он заметит. — Ты посиди тут, отдохни, — добавляет он, вставая. — Рекс присмотрит за тобой. Если что-то нужно, позови. Он гладит Рекса по голове, и его шаги затихают, уходя на кухню. Я остаюсь одна — если не считать Рекса, чьи глаза всё ещё смотрят на меня, тёмные, внимательные. Его шерсть лоснится, мускулы перекатываются под кожей, и я ёжусь, чувствуя, как моё тело отзывается на его присутствие — не так, как на хозяина, но… пугающе притягательно. — Он ушёл… — шепчу себе, выдыхая. — Он не заметил… но это… слишком… мрр, я не могу так… Вибратор продолжает свою работу, и я сжимаю рубашку, пытаясь унять дрожь, но влажность между ног выдаёт меня с каждым движением. Рекс наклоняет голову, будто изучая, и я зажмуриваюсь, боясь, что он учует мой запах — звериный, дикий, стыдный. День 1, сцена 3: Скрытие игрушек Хозяин исчезает за дверью, и я выдыхаю, но тут же зажимаю рот рукой — тихое "ммм…" срывается с губ, дрожащее, почти стон. Рекс наклоняет голову, его тёмные глаза блестят любопытством, и я краснею так, что щёки горят огнём. Вибратор внутри не унимается, его ритм посылает жаркие волны через киску, заставляя её сжиматься, и я чувствую, как влага становится всё заметнее, липкой на бёдрах. Пальцы вцепились в рубашку, сминая ткань, а соски под ней твердеют, трутся о мягкий материал, и каждое движение отзывается искрами вниз живота. Пытаюсь сесть ровнее, но любое шевеление только усиливает ощущения. Ноги дрожат, я сжимаю их сильнее, молясь, чтобы Рекс не учуял, как сильно я… мокрая. Хвост вильнул, задев пол, и я быстро хватаю его, прижимая к себе, чтобы он не выдал моего смятения. — Мя… — вырывается слабый звук, почти шёпот, пока я пытаюсь собраться. — Он готовит… для меня, — мысли кружат, паника смешивается с теплом. — Это так… заботливо. Но если он вернётся и услышит… или увидит… Мира, держись, нельзя, чтобы он узнал… Дыхание сбивается, грудь вздымается чаще, а киска пульсирует в такт вибратору, выдавая меня с каждым мгновением. С кухни доносится звон посуды, и это даёт мне секунду, чтобы не застонать в голос. Рекс ложится рядом, кладёт морду на лапы, но его взгляд — тяжёлый, внимательный — цепляет меня, и внутри всё сжимается от стыда и… чего-то тёмного, что я боюсь назвать. Игрушки в коробке блестят в полумраке, и одна мысль, что хозяин их увидит, поджигает мои нервы. — Нельзя их оставлять, — шепчу себе, щёки пылают. — Если он найдёт… подумает, что я… Мрр, надо спрятать, сейчас же! Осторожно встаю, придерживая рубашку, которая сползает с плеч, то и дело оголяя грудь. Ноги подрагивают, киска сжимается вокруг вибратора, и я кусаю губу, чтобы не застонать. Наклоняюсь к коробке, ткань задирается, обнажая бёдра, и я чувствую, как прохладный воздух касается влажной кожи между ног. Хвост изгибается, словно дразня, пока я тянусь за ошейником — чёрным, с серебряным колокольчиком. Его звон режет тишину, и я замираю, бросая взгляд на Рекса. Он уже стоит рядом, глаза горят, уши насторожены. Его нос шевелится, втягивая мой запах, и он делает шаг ближе. Холодный кончик носа тыкается в моё бедро, и я вздрагиваю, роняя ошейник обратно в коробку. — Мя! — короткий писк срывается с губ, и я зажимаю рот, сердце колотится. — Он… он чует меня? — мысли паникуют. — Ох, Рекс, не надо… это… слишком… Опускаюсь на колени, чтобы быстрее собрать игрушки, и рубашка задирается выше, оголяя попку. Хвост дрожит, пока я беру вибратор — длинный, гладкий, чуть липкий на ощупь. Рекс тыкается носом мне в бок, его тёплое дыхание обжигает кожу, и я невольно выгибаюсь, чувствуя, как соски трутся о ткань, посылая жар вниз. Ползу к дивану, решив спрятать вибратор под подушку. Грудь покачивается, соски скользят по рубашке, а колени оставляют лёгкие следы на ковре. Рекс идёт следом, и вдруг его язык — горячий, шершавый — проводит по внутренней стороне бедра, так близко к киске, что я замираю. Моя киска сжимается сильнее, вибратор бьёт глубже, и я едва сдерживаю стон. — Мрр… — звук вырывается, дрожащий, пока я шепчу: — Рекс… не надо… — Но голос слабый, и тело не слушается, выгибаясь чуть больше. — Он лижет меня… — мысли путаются, стыд борется с жаром. — Это неправильно… но почему так… горячо? Мира, остановись! Тянусь к подушке, приподнимая бёдра, и Рекс снова лижет — теперь ближе к попке, почти касаясь основания хвоста. Кожа горит, хвост вздрагивает, и я роняю вибратор на пол. Наклоняюсь за ним, моя поза становится откровенной — колени расставлены, грудь прижата к ковру, а киска чуть приоткрывается, выдавая тонкие провода вибратора. Рекс тыкается носом прямо туда, его дыхание касается влажной кожи, и я кусаю губу, чтобы не застонать громче, но тихое — мрр… — всё равно срывается. Хватаю вибратор и прячу его под подушку, дрожащими пальцами поправляя рубашку. Следующий предмет — анальные бусы, блестящие, скользкие на ощупь. Встаю на четвереньки, чтобы дотянуться до шкафа в углу, и хвост задирается, покачиваясь, будто дразнит. Рекс следует за мной, его нос скользит по моей икре, и я чувствую, как он лижет — медленно, оставляя влажный след. Киска пульсирует, влага стекает сильнее, и я шепчу: — Рекс… мрр… хватит… — Но слова тонут в дрожи, и я сама не верю, что хочу, чтобы он остановился. Прячу бусы за книги на нижней полке, чуть выгибаясь. Рубашка сползает с плеча, обнажая грудь, и сосок задевает край полки, посылая острую искру через тело. Рекс подходит сзади, его язык снова касается бедра, настойчивый, горячий, и я мурлыкаю: — Мрр… — уже не от стыда, а от чего-то, что бьётся внутри, пугающего и манящего. Последний предмет — фаллос с присоской, тяжёлый, гладкий. Решаю спрятать его под стеклянный стол. Приседаю, наклоняясь вперёд, и хвост задирается, открывая мокрую киску. Рекс тыкается носом прямо туда, задевая провода вибратора, и я вздрагиваю, роняя фаллос. Он катится по полу с громким стуком, и я паникую, хватая его дрожащими руками. Прячу под стол, когда слышу шаги хозяина — ровные, уверенные, всё ближе. Сердце замирает, я выпрямляюсь, натягивая рубашку вниз, чтобы прикрыть бёдра и влажность, что выдаёт меня. — Х-хозяин… — шепчу, голос дрожит, пальцы теребят хвост, а уши прижимаются от страха, что он что-то заметил. — Так сильно проголодалась, что ждёшь у входа? — говорит он, кивая на стол, и в его голосе — лёгкая усмешка, но глаза внимательные, будто ищут что-то. Я краснею, опуская взгляд, и мурлыкаю: — Мрр… да, хозяин… немного… — Голос срывается, потому что вибратор всё ещё пульсирует, заставляя киску сжиматься, а ноги дрожать. Рекс смотрит на меня, будто знает мой секрет, и я прижимаю хвост сильнее, молясь, чтобы хозяин не заметил ни игрушек, ни того, как моё тело выдаёт меня с каждым вздохом. День 1, сцена 4: Ужин и разговор Хозяин кивает к столу, и я следую за ним, стараясь ступать мягко, чтобы не выдать дрожь в ногах. Хвост задевает косяк, шурша, и я поспешно прижимаю его к себе, боясь, что он выдаст моё смятение. На столе — еда: тёплый суп, хлеб, аромат трав, от которого желудок урчит. Но когда хозяин поворачивается к коробке, моё сердце замирает. Он подхватывает ошейник — чёрный, с серебряным колокольчиком, который я забыла убрать, — и несёт его к столу. Каждый звон бьёт по нервам, жар заливает щёки, сползая к шее и груди. — Ох, нет… он нашёл… — мысли паникуют. — Что он подумает? Мрр, это… слишком стыдно… Я сажусь, сжимая бёдра, чтобы унять вибратор. Его жужжание посылает волны через киску, и каждый вдох отзывается дрожью внизу. Рубашка трётся о соски, твёрдые, как камешки, и я кусаю губу, чтобы не застонать. Рекс ныряет под стол, и я чувствую его тёплое дыхание на лодыжке. Его нос тыкается в колено, и я вздрагиваю, а он скользит выше, к внутренней стороне бедра. Горячий язык касается кожи, и я едва сдерживаю мурлыканье, вцепившись в край рубашки. Хозяин смотрит на меня, взгляд спокойный, но острый, будто режет насквозь. — Мира, почему ты зовёшь меня хозяином? — спрашивает он, и в голосе — тёплое любопытство. — Ты ведь не обязана. Я сглатываю, пальцы мнут ткань под столом. Рекс лижет выше, его язык — шершавый, настойчивый — скользит по бёдрам, так близко к киске, что она сжимается вокруг вибратора. — Х-хозяин… — голос дрожит, я замираю, чтобы вдохнуть. — Я… в коробке… говорили о вас… сильный… добрый… человек, который заботится… хозяин дома… Я думала… раз я здесь, вы… мой хозяин… — слова рвутся, пока язык Рекса задевает провода, посылая ток через всё тело. Киска пульсирует, влага течёт, и я сжимаю стол, ногти царапают дерево. Соски трутся о рубашку, грудь вздымается, и я прячу дрожь за неловким кашлем. Хозяин кивает, будто взвешивает. — Хорошо, Мира. У тебя есть выбор, — говорит он, голос тёплый, но твёрдый. — Останешься со мной — будет своя комната. Или дам свободу — уйдёшь, куда захочешь. Подумай. Рекс наглеет. Его язык облизывает влажные складки, медленно, дразня, и я чувствую, как он тянет провода зубами. Жар захлёстывает, соски горят под тканью, и я мурлыкаю: — Мрр… — маскируя это движением ложки. Хвост бьёт по стулу, уши подрагивают, ловя его дыхание. Ошейник на столе блестит, колокольчик манит, как зов. Это не просто вещь — это знак. Хозяин заботится, Рекс… его язык делает что-то со мной, и этот дом — мой. Я хочу быть его, носить этот ошейник, мурлыкать под его рукой. — Он дал выбор… — мысли мечутся, — но ошейник… мрр, я хочу его… хочу быть с ним… с Рексом… Рекс лижет глубже, его нос тыкается в киску, и я сжимаю бёдра, но влага выдаёт меня, стекая по коже. — Хозяин… — шепчу, щёки пылают, голос рвётся. — Я… хочу остаться. Комнату… да, пожалуйста… — Глаза блестят, не только от страха, но от желания, что горит внутри. Он наклоняется ближе, его запах — строгий, тёплый — обволакивает. — Хорошо, договорились, — говорит он, голос мягкий, но с твёрдостью. — Я позабочусь о тебе, пока ты не встанешь на ноги. "Пока"? Слова режут, как лезвие. Он… не хочет меня навсегда? Хвост замирает, уши ловят его тон, и я цепенею. Нет, я не хочу "пока". Я хочу этот дом, его, Рекса… хочу, чтобы ошейник звенел на мне, чтобы его взгляд был моим. — Он не понимает… — паника бьёт. — Я не уйду… мрр, я должна сказать! Смелость вспыхивает, дикая, горячая. Я выпрямляюсь, отталкиваю Рекса ладонью, но его язык успевает лизнуть ещё раз, касаясь основания хвоста. Рубашка сползает с плеча, обнажая грудь, сосок трётся о ткань, и я дрожу, но смотрю в его глаза, решимость бьёт через край. — Хозяин… — голос дрожит, но я заставляю себя говорить. — Я не хочу "пока". Я хочу быть вашим… питомцем. Пожалуйста, примите меня… наденьте ошейник… я буду послушной, клянусь! — Слова рвутся с мольбой, я наклоняюсь ближе, хвост вильнул, задев стул, уши дрожат, а киска сжимается от языка Рекса, который не останавливается. Он смотрит, брови хмурятся, в глазах — тень сомнения. Рекс лижет снова, его зубы чуть цепляют провода, и я едва сдерживаю — мяу… — кусая губу. — Мира, ты устала, — говорит он, голос ровный, но сдержанный. — Такие решения не принимают сгоряча. Отдохни, потом решим. Пойдём, покажу комнату. Я опускаю взгляд, жар гаснет, сменяясь холодом. Хвост падает, уши прижимаются, и я шепчу: — Мрр… да, хозяин… — Но внутри — огонь. Ошейник звенит в мыслях, Рекс смотрит, будто знает мои тайны, и я клянусь себе: я докажу, что хочу быть его. Я не сдамся. День 1, сцена 5: Ночь в новой комнате Я следую за хозяином, каждый шаг отзывается дрожью — вибратор в киске пульсирует, и влажный звук её сжатий звучит в ушах, когда я двигаюсь. Лестница скрипит под ногами, Рекс шагает следом, его когти цокают по дереву, а взгляд жжёт спину. Хозяин открывает дверь в комнату — уютную, с мягкой кроватью, светлыми стенами и окном, за которым тёмный двор тонет в ночи. Он кивает, голос спокойный: — Располагайся, Мира. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, хозяин… — шепчу, голос рвётся, дрожащий, и он уходит, тихо прикрыв дверь. Оставшись одна, я прислоняюсь к стене, выдыхая. Рекс не уходит — садится у порога, глаза блестят, как угли, будто он стережёт меня. Его взгляд будит жар в груди, что-то тёмное, звериное, и я сглатываю, чувствуя, как киска сжимается вокруг вибратора. Но сначала… эта игрушка. Сажусь на край кровати, бёдра медленно раздвигаются, и рубашка задирается, обнажая влажную кожу, что липнет к простыням. Пальцы дрожат, касаясь проводов — скользких, пропитанных моими соками, горячих от тела. Тяну медленно, вибратор выходит с тихим чмоканьем, и киска сжимается, скучая по заполненности. Жар бьёт по позвоночнику, ушки дрожат, хвост изгибается, касаясь простыни, и я мурлыкаю: — Мя… — Щёки пылают, я быстро прячу игрушку под подушку, но её тепло всё ещё жжёт пальцы. Рекс наклоняет голову, наблюдая, его нос шевелится, будто чует мой запах. Я шепчу: — Не смотри… мрр, это не твоё… — Но голос тонет в смущении, а его взгляд только разжигает кожу. Встаю, ноги подгибаются, иду в ванную, придерживая рубашку. Сбрасываю её — ткань шуршит, падая на пол, и кожа покрывается мурашками от прохлады. Тёплая вода льётся из душа, струи скользят по груди, лаская твёрдые соски, что набухли от мыслей о нём. Вода стекает по животу, касается киски, всё ещё влажной, и я вздрагиваю, когда капли бьют по хвосту. Он — моя слабость, каждая струя посылает ток по спине, будто чьи-то пальцы дразнят его основание. Ушки ловят плеск, я мурлыкаю: — Мрр… — смывая стыд, но мысли об ошейнике, о его взгляде цепляются, не отпус(а)я. Тень Рекса мелькает в щели двери — он там, стережёт, и от этого жар внизу живота вспыхивает ярче. Выключаю душ, вытираюсь полотенцем — оно скользит по ушкам, задевая их кончики, и я вздрагиваю, едва сдерживая стон. Полотенце трётся о хвост, и я кусаю губу — это слишком, слишком чувствительно. Поднимаю рубашку хозяина, прижимаю к лицу — его запах, строгий, тёплый, как его голос, будит дрожь в груди. Надеваю её, ткань липнет к влажной коже, сползает с плеча, обнажая грудь, и сосок трётся о край, посылая искры вниз. Выхожу, Рекс поднимается, подходит ближе. Его нос тыкается в бедро, горячий и влажный, а мой хвост вильнул, задев его морду. Я шепчу: — Мрр… Рекс, что ты? Охраняй тихо… — Но его близость обжигает, и я чувствую, как он снова нюхает, его дыхание касается кожи, где ещё горит след от его языка под столом. Ложусь в кровать, натягиваю одеяло, но сон не идёт. Ушки ловят шорохи — скрип дома, шаги хозяина где-то вдали, тяжёлое дыхание Рекса. Вибратор под подушкой манит, его гладкая поверхность всплывает в мыслях, но я сжимаю кулаки, думая о завтра. Хозяин колебался, но в его глазах было тепло, что-то, что цепляет сердце. Я хочу быть его — носить ошейник, мурлыкать под его рукой, доказать, что нужна. — Он сказал "пока"… — мысли кружат, — но я останусь. Мрр, завтра буду смелее. Рекс подходит к кровати, кладёт морду на край, смотрит. Его язык мелькает, и я вспоминаю, как он лизал меня — медленно, горячо, будто знал, как меня мучить. Щёки вспыхивают, киска сжимается от воспоминаний, и я отворачиваюсь, прячась в подушку. — Рекс… мрр, не смотри… — шепчу, но он фыркает и ложится у кровати, его шерсть шуршит, и я чувствую, как он стережёт меня, будто я уже его. Он подходит ближе, его нос касается моей ноги, скользит выше, к бёдру, и я замираю, боясь пошевелиться. Его язык — шершавый, тёплый — проводит по коже, медленно, будто дразня, и я мурлыкаю: — Мрр… Рекс, нет… — Но голос слабый, и тело выгибается, выдавая жар, что тлеет внутри. Он лижет снова, ближе к основанию хвоста, и я кусаю подушку, чтобы не застонать, пока киска снова становится влажной, без вибратора, только от его касаний.