Глава 18: Их странная игра

Тень в конце коридора была глубокой, почти осязаемой, как черный бархат. Антон замер в ней, став частью стены, невидимый островок тишины в бурлящем потоке студентов после пар. Его взгляд, холодный и аналитичный, скользнул по группе девушек у окна, залитого последними лучами солнца. Ирина, Юля, Лена, Даша. Шум их голосов долетал обрывками. —Рицка, ну ты же помнишь эту сцену! — Юля звенела, как разбитый хрусталь, дергая Иру за рукав ее большого серого свитера. Ее глаза горели азартом, длинные русые волосы колыхались. — Признавайся, плакала тогда? А? —Она ткнула Иру пальцем в бок, заставляя ту вздрогнуть. —Я не Рицка... — пробурчала она глухо, без настоящего протеста, словно это была давно проигранная битва. —А я твой Натсу, и мое слово — закон! Так что признавайся!- не унималась Юля. "Loveless?" Мысль ударила Антона, как внезапный порыв ледяного ветра. Не просто знакомое название. Он помнил. Помнил слишком хорошо. Смотрел давно. Не в светлой гостиной, а в глухой, звенящей тишине своей квартиры, когда город за окном выл сиренами "скорой" и мигалками, а внутри него была лишь пустота, густая и непроглядная, как смола. Искал... чего? Отвлечения? Подтверждения? История о двенадцатилетнем Рицке Аояги, потерявшем старшего брата и смысл жизни. О его партнере Соби, о жестоких битвах, где слова превращались в оружие, а уши и хвосты были маркерами невинности и связи. Эта история не развлекала. Она оседала. Как мелкий, едкий песок на дне стакана с водой. Никогда не давая ей стать прозрачной. То ли тоска, то ли досада – чувство, которое нельзя было ни выдохнуть, ни проглотить. Оно застряло между ребер, как забытая, навязчивая мелодия, обрывки которой всплывали в самые неожиданные, самые уязвимые моменты. Может быть, дело было в этой слишком откровенной метафоре одиночества. В том, как кадры дрожали на экране, будто снятые сквозь невыплаканные слезы. В том, как герои произносили вслух то, что он сам годами держал запертым за ледяными стенами: боль потери, страх быть ненужным, отчаянную жажду связи и одновременно ужас перед ней. И этот финал... Финал, который не давал ответа, не давал утешения. Оставлял зрителя на краю тишины – с пустыми руками и невысказанным вопросом, обращенным к собственному отражению в темном окне. Теперь это воспоминание было похоже на старую царапину – не болит, но если провести пальцем, можно снова ощутить шероховатость давно затянувшейся, но не забытой раны. Как его грубый шрам под безупречным рукавом пальто. "Натсу и Рицка..."Его взгляд, острый как скальпель, скользнул по Ире. Хрупкая фигура, темные волосы, тихий голос, уходящий в себя взгляд... Да, поверхностное сходство с Рицкой было. Но если Юля так рьяно примеряет роль Натсу, этого огненного, преданного бойца... "Значит, она видит себя ее защитницей?" Антон усмехнулся про себя, беззвучно. "Как трогательно наивно." Но больше всего его зацепило другое. Глубже. Острее. "А кто тогда... Соби?" Имя возникло в сознании само, как холодная игла. Соби. Таинственный, невероятно сильный Боец, который внезапно появляется в жизни Рицки. Тот, кто должен был стать его истинным партнером. Чьи мотивы были темны, а прошлое было связано с погибшим братом Рицки. Соби – это разрушитель иллюзий, носитель горькой правды, фигура, балансирующая на грани между спасением и гибелью для хрупкого мира Рицки. Где он в этой детской игре? Антон наблюдал, как Ира, под натиском юлиного напора, нерешительно улыбается. Слабый, неуверенный изгиб губ. Ее пальцы все сильнее сжимали уголок синей тетради, белея в суставах. В этом жесте было что-то до боли знакомое – попытка ухватиться за что-то свое, реальное, среди навязываемых ролей. "Рицка..." Мысленно повторил он. Странная, нелепая игра. Бутафорский театр на фоне настоящей, сложной жизни. И все же... Он развернулся бесшумно, как тень. Ушел, не оставив ни звука, ни взгляда, который мог бы выдать его присутствие. Физически он исчез из коридора. Но в голове, в той самой звенящей пустоте, которую когда-то пыталось заполнить дрожащее изображение аниме, уже звучал вопрос. Тихо, настойчиво, как капли воды, падающие в темноте: "Если они играют в "Loveless"... то чем это закончится?" Для них? Для хрупкой "Рицки" с ее синей тетрадью и страхом? Для громкой "Натсу" с ее иллюзиями защиты? И главное... Почему этот вопрос отозвался в нем таким странным, почти болезненным эхом? Почему образ Соби – этого вестника боли и возможного искупления – вдруг показался ему не просто персонажем, а... отражением? Туманным, искаженным, но отражением. Он шел по пустынному теперь коридору, шаги его были беззвучны по старому линолеуму. Ощущение песка на дне стакана стало вдруг острее, шершавее. Как будто кто-то неосторожно провел пальцем по старой царапине.