Глава 20: Со стороны Белого Демона

Тень в углу коридора была не просто отсутствием света. Она была субстанцией — густой, вязкой, живой. Я растворился в ней, спина прижата к шершавой прохладе стены, пока Рома неуклюже пробирался сквозь поток студентов к их островку у окна. Солнечный луч выхватывал его взъерошенную белую прядь, пятно муки на щеке. Уши его уже пылали малиновым — предательский индикатор. Он всегда краснел, когда земля уходила из-под ног. — Эй, Рицка! — его голос сорвался на последнем слоге, став выше, тоньше. Ира сидела на подоконнике, теребила синюю тетрадь тонкими пальцами. Она подняла глаза. И я замер. Не из-за Ромы. Из-за нее. В ее болотных глазах, обычно скрытых завесой настороженности или бегства, не было привычной стены. Было... внимание. Острый, живой интерес. Как будто перед ней внезапно открыли сложное уравнение, требующее решения. "Значит, Юля отработала на все сто. Информация распространилась. Игра в "Loveless" вышла за пределы их круга."—пронеслось в голове. — Ты... знаешь? — Ира спросила тихо, почти шепотом. Голос был глуховат, но в нем не было смущения. Был вопрос, обращенный вглубь. "Знаешь ли ты, что это значит для меня?" — послышалось мне. Юля фыркнула, перехватывая инициативу. Ее глаза, такие же острые, как карандаши в ее руках, сверкнули веселым злорадством: — Ага, а этот ходячий мешок с мукой, — она ткнула пальцем в ромино плечо, оставив крошечную белую точку на ткани, — допытывался потом полчаса, кто такой Соби! Представляешь? Она закинула голову, русые волосы колыхнулись. — Антон правда похож на Соби? А Соби — это кто? Герой? Злодей? — Юля пародийно передразнила Ромин растерянный писк. Рома скорчил гримасу, пытаясь отряхнуться и сохранить достоинство, но его лицо было пунцовым. Даша, стоявшая чуть поодаль, прикусила губу, стараясь не рассмеяться, но ее глаза смеялись. Лена лишь подняла бровь с выражением превосходства. Именно в этот момент, когда смех Юли достиг пика, а Рома был максимально уязвим, я вышел. Не шагнул. Не двинулся. Просто перестал быть частью тени. Материализовался в двух шагах от них, как проекция на холодный воздух. Тишина упала мгновенно, тяжелым саваном. Юлин смех оборвался на полуслоге, рот так и остался открыт. Рома замер, как кролик перед удавом, мурашки побежали по его шее под воротником фартука. Даша втянула воздух и не выдыхала. Лена нахмурилась, ее безупречный вид внезапно показался бутафорским. И только Ира... Ира не отвела глаз. Она спрыгнула с подоконника и сильнее прижала тетрадь к груди. Ее взгляд был чистым, невероятно сосредоточенным изучением. Как будто я был не человек, а сложная, многоуровневая формула, требующая расшифровки. В ее болотных глубинах вспыхивали и гасли золотистые искры анализа. Синяя тетрадь была забыта в руках. Воздух стал густым, ледяным. Шум коридора отступил, превратившись в глухой гул где-то далеко. Я чувствовал их страх, их замешательство, их любопытство – юлино, дашино, ленино. Но фокус был на ней. На ее тихом, немигающем взгляде. — Так ты — Рицка? — мой голос разрезал тишину. Ровный. Гладкий, как лед на озере. Без интонации. Я знал ответ. Но вопрос был не для информации. Он был лезвием, проведенным по натянутой струне. Ее губы, бледные и тонкие, чуть дрогнули. Не от страха. От внутреннего усилия. От решения. Она сделала микроскопический вдох. — А ты — Соби? — ее голос был тише моего, но поразительно четким. Удар. Прямо в цель. В самую суть игры, в ее потаенный нерв. Вопрос висел в воздухе, наэлектризованный, полный недетского вызова. Внутри что-то едва тронулось. Старый, заржавевший механизм. Я позволил уголку губ приподняться. Не улыбка. Скорее тень улыбки, холодной и оценивающей. Как ученый, видящий неожиданную, но интересную реакцию. — Нет. — Одно слово. Окончательное. Разрушающее иллюзию. Я сделал шаг вперед. Один. Плавно, без угрозы, но с неумолимостью прилива. Ира не отпрянула. Не отступила ни на миллиметр. Она стояла, прямая и хрупкая, как тростинка перед ветром. Лишь пальцы сильнее сжали корешок синей тетради, выдавая внутреннее напряжение. Расстояние между нами сократилось до опасной близости. Я почувствовал слабый, цветочный запах ее шампуня – наивный, неуместно простой для той сложной аналитики, что таилась в ее глазах. Я наклонился. Медленно. Так, чтобы только она могла услышать. Так близко, что мои белые пряди почти коснулись ее плеча, а холодное дыхание, пахнущее мятой и чем-то металлическим, овеяло ее щеку. — Соби — это иллюзия, — прошелестел я, голос стал низким, интимным, проникающим в самую кость. — Красивая сказка для потерянных детей, ищущих партнера в пустоте. Пауза. Я видел, как зрачки ее болотных глаз расширились, ловя мой взгляд. В них мелькнуло что-то – разочарование? Облегчение? Предчувствие? — А я... — еще тише, почти беззвучно, но с такой весомостью, что слово обрело физическую плотность, — ...я очень даже настоящий. Я выпрямился так же плавно, как наклонился. Бросил последний, всеохватывающий взгляд на ее лицо – чуть более бледное, чем обычно. На синюю тетрадь, в ее сжатом кулаке. Развернулся. И ушел. Черное пальто развевалось за мной, как крыло. Шаги были, как всегда, бесшумны. Я ушел, не оглядываясь, но кожей спины чувствуя, как их взгляды жгут. Смесь страха, недоумения, возмущения (Юля), смутного восхищения (Даша), неприкрытого раздражения (Лена и Рома) и того самого острого, неутоленного интереса в глазах Иры. Они обсуждали меня. Теперь они обсуждали бы с удвоенной силой. Игра приняла новый оборот. Иллюзия Соби была разрушена. На арену вышел Антон. Настоящий. Со всеми своими холодными расчетами, темным прошлым и странным, необъяснимым вниманием к девушке с болотными глазами и синей тетрадью. "Идеально," — пронеслось в голове, но без привычного холодного удовлетворения. Было что-то еще. Щемящее. Как запах того простого цветочного шампуня, застрявший в памяти.