Глава 23: Спина к спине

      Море не пело — оно рычало, вздыхало, выло, как раненый зверь, загнанный к обрыву. Лодка, промокшая до последнего волокна, перекошенная и глухая к мольбам, стонала при каждом ударе волны. Ветер хлестал в лицо. Под ними раскинулась тяжёлая, тёмная вода — вязкая, как свернувшаяся кровь, лишённая и пути, и прощения.       Эллария с трудом держалась за канат, пальцы сводило судорогой. Новая рука неумело скользила по мокрому дереву. Кожа горела от соли и напряжения, губы потрескались, но она не сдавалась — каждые несколько секунд бросала взгляд назад, туда, где берег уже исчез в тумане.       Эйгон сидел у мачты, привалившись спиной к промокшему дереву. Лицо — мертвенно-бледное, почти сливалось с неярким небом, глаза опущены, затуманены. Он дышал хрипло и прерывисто, каждый вдох рвал грудную клетку изнутри, оставляя за собой только боль и глухой надлом. — Мы не доплывём, — прохрипел он вдруг, не открывая глаз. — Доплывём, — отозвалась Эллария. — Не ты — я доплыву. А ты — как балласт.       Её голос сорвался, захлебнулся ветром. Волна ударила в борт. Лодку швырнуло, как щепку. Эллария едва не вылетела за край, больно ударившись плечом о косяк. В зубах заскрипело дерево. В груди — злость. На море. На Эйгона. На себя. На то, что ещё жива. — Ты хоть знаешь, с какой стороны держать весло? — рявкнула она, перекрикивая рев шторма.       Эйгон приоткрыл один глаз. — Я король, а не моряк. — Тогда, король, греби. Или я отрежу тебе другой бок — будет пара к первому.       Хриплая усмешка сорвалась с губ. Эйгон поднялся, вцепился в весло. Руки дрожали, мышцы рвались на каждом движении. Он грёб — с хрипом, с натугой, на одних остатках воли. Соль жгла глаза, дыхание рвалось на части, но он не останавливался.       Часы тянулись, как соль по открытой ране. Волны вздымались, катились вал за валом, ветер визжал между клочковатых парусов. Они шли не к цели — от смерти.       Эллария замерзала. Вода пробиралась под кожу. Спина ныла. Глаза резало от солёных брызг. Но хуже всего звук — не вой ветра, не крики чаек. А его дыхание, тяжёлое и сбивчивое. Она нащупала флягу — морская вода, оставшаяся от сбора дождя. Поднесла к его губам. Эйгон сделал глоток и закашлялся, захрипел, согнулся, держась за бок. — Не умирай, — прошептала она, будто это приказ. — Пока ещё рано. — А когда можно? — прохрипел он, вскидывая на неё мутный взгляд.       Небо рвалось на полосы. Из прорех сочился тусклый, гнилой свет. Свинец нависал сверху, море давило снизу. Они держались — телами, волей, остатками злости, стиснутыми в кулаках. Эллария не помнила, сколько раз теряла опору, сколько раз цеплялась за мокрые тросы, вгрызалась пальцами в ткань и дерево. Эйгон сжал весло до онемения. Губы побелели, взгляд стекленел, но руки не отпускали.       Всё слилось в одно непрерывное напряжение — в теле, в воздухе, в глазах. Ни времени, ни горизонта. Только ветер, волны и тупая, тошнотворная усталость, разлитая по каждой мышце.       И вдруг впереди вынырнул силуэт. Чёрная кромка берега, перекошенная, неуверенная, как мазок пьяной руки, оставленный на рваном холсте шторма. — Суша, — выдохнула Эллария, и в её голосе прозвучало больше неверия, чем надежды.       Лодка ткнулась в берег с жалким скрипом — побитая, измученная, насквозь пропитанная штормом, прошедшая вместе с ними через саму пасть моря. Воздух давил — влажный, затхлый, пропитанный сыростью и старой древесиной. Дождь, редкий и колючий, хлестал по лицу.       Эллария сбивалась на каждом движении — тело било ознобом, пальцы скользили по мокрым камням. Одной рукой она вгрызалась в песок, срывая ногти. Вторая, с грубой деревяшкой вместо протеза, мешала, цеплялась неловко. Но всё же дотянулась до ворота Эйгона, больше волоча его за собой, чем поддерживая.       Эйгон дышал тяжело, прерывисто, сквозь стиснутые зубы. Каждый шаг отзывался в теле глухим ударом, как камень по кости. Кожа побледнела до серого, лицо скрыли мокрые пряди, дыхание скребло горло. — Прелестный вечер, — выдавил он, ступая босыми ногами в липкую грязь. — Почти слышу, как романтика шепчет в ухо.       Эллария фыркнула, но беззлобно. Её пальцы онемели от холода, каждая царапина на теле горела. Ноги налились свинцом, предательски подгибались под весом усталости. Каждый шаг отдавался где-то в груди тупой, тяжелой болью.       Вдалеке, через клочья тумана, угадывались силуэты заброшенной сторожевой башни и перекособоченных хижин. — Туда, — выдохнула она, и их скитание продолжилось.       Они двинулись дальше, шатаясь, как пьяные.       Нашли убогую хижину — сгнивший каркас, крытый обрывками паруса. Воздух внутри стоял тяжёлый, вонючий: смесь плесени, тухлой воды и старой соли. Эллария, не тратя лишних сил, рухнула рядом с кособокими стенами, чувствуя, как дрожь пробирается под кожу. Пальцы едва слушались, каждая мышца гудела от холода и усталости.       Эйгон, спотыкаясь, ввалился следом, сжимая бок. Он дышал коротко, хрипло, но ещё улыбался этой своей кривой ухмылкой. — Королевские покои... — выдохнул он. — А где же слуги с вином?       Эллария, промокшая до нитки, стянула тяжёлый, липкий плащ. Рубаха под ним облепила кожу, холодная и грязная. Она поёжилась, растирая замёрзшие плечи ладонями. Холод вползал в кости безжалостно.       Они замерли в тишине. За стенами всхлипывали волны, ветер завывал в прорехах гнилых досок.       Эллария вздрогнула сильнее, коротко выругавшись сквозь зубы. Мокрая одежда стягивала тело, будто ледяная кольчуга. Она метнула взгляд по разваливающейся хижине в поисках хоть чего-то тёплого — куска тряпки или старой сети. Но вокруг были только гнилые доски, влажная солома, и тяжёлый запах соли и плесени.       Пустота.       Эллария резко выдохнула, кулаки сжались до боли, ногти впились в кожу. Зубы били друг о друга, холод прожигал позвоночник, разрываясь ломотой от шеи до поясницы. Она бросила взгляд на Эйгона — тот лежал, полузакрыв глаза, свернувшись на мокрой соломе. Ни звука. Только поворот головы и пустое пространство рядом.       Злость вспыхнула первой. За ней — дрожь. Упрямство билось в груди, сопротивляясь простой, звериной нужде. Согреться. Не замерзнуть насмерть. Не отдать всё ветру. Она опустилась рядом, неуклюже, тяжело, почти рухнув. Тело трясло, пальцы не слушались.       Осторожно коснулась его плеча. Щека уткнулась в сырую солому. От него шло тепло — неровное, слабое, как пульс. Оно впивалось в кожу, прокапывая сквозь тряпки. И это было единственное, что не отталкивало.       Эйгон вздрогнул от прикосновения, напрягся всем телом — но спустя несколько долгих секунд медленно расслабился. Дыхание его стало глубже, ровнее. И на миг казалось, что даже ветер за пределами хижины притих. Но этого было мало.       Сырость въедалась в плоть, сотрясая тело мелкими, нескончаемыми толчками. С коротким, злым вздохом Эллария перекатилась ближе, разворачиваясь спиной к Эйгону. Скрестила руки на груди, подтянула колени к животу и осторожно прижалась лопатками к его спине.       Эйгон, измотанный до онемения, тоже повернулся к ней спиной, как будто по негласному уговору. Не обернулся, не шевельнулся лишний раз — только сдвинулся ближе так, что их спины и бедра коснулись друг друга.       Краем глаза Эллария заметила, как он шарит рукой по полу, нащупывая тяжёлый, влажный от сырости кусок паруса. Судорожным движением он накинул его на них обоих — криво, тяжело, но задержав часть ледяного ветра. Парус прилип к волосам и плечам, от него тянуло сыростью и затхлым деревом, но под ним стало хоть чуть-чуть теплее.       Эллария сильнее прижалась спиной к телу Эйгона, чувствуя сквозь тряпки его дрожь — живую, упрямую. Её ладони сжались на плечах, пытаясь сохранить тепло внутри. Она прикрыла глаза, вдыхая тяжёлый, сырой воздух.       И в этой дрожащей, натянутой тишине шёпотом прорвалась странная мысль: не раздражение, не привычная злость... а что-то щемящее под рёбрами. За её спиной Эйгон тяжело дышал, но дышал. Тёплый. Живой. Эллария долго молчала, считая удары сердца.       И только когда ночь сжалась вокруг них тугим кольцом сырости и ветра, она спросила почти шёпотом: — У пирса, когда все сцепились, — хрипло выдохнула она. — Мог бы тогда сбежать. Чего остался?       Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, настойчивый. Прошло несколько долгих мгновений. И только потом он тихо сказал, хрипло, без обычной бравады: — Скучно одному, — прошептал он. — Золотая клетка или пирс — всё одно. Только запах меняется.       Её губы дёрнулись в усталой, кривой усмешке. Эллария прижала лопатки плотнее к его спине — короткое, инстинктивное движение, чтобы согреться. — Всё равно продам тебя, золотце, — пробормотала она. Голос её усталым, без настоящей угрозы. Больше — для себя. Чтобы не дать тишине завладеть ими полностью.       Эйгон тихо фыркнул, не отстраняясь. — Только сделай это красиво, — шепнул он без обычного язвительного огрызания.       Эллария на миг зажмурилась, чувствуя, как в груди нехотя скользнуло тепло — упрямое, злое, как царапина, но всё-таки живое. — Дурак, — почти беззвучно, так тихо, что сама не была уверена, произнесла это вслух или только подумала.       Под тяжёлым, пахнущим солью парусом их дыхание снова слилось в одно. И ночь шла своим чередом, дрожа на тонкой грани — между страхом и доверием, между холодом и чужим, упрямым теплом.

***

      В порту висела ночь — тягучая, с привкусом дешёвой патоки, влажного ветра и безысходности, пропитанной в каждую доску старого причала. Где-то под шаткими настилами хлюпала вода, щедро перемешанная с отбросами и тараканами, такими же вечными, как сама гавань. На самом краю этой гнилой жизни стоял заброшенный склад — тёмный, скрипучий, пропахший солью, кровью и давней безнадёжностью. Треснутые бочки, рваные сети, тусклый свет коптящих ламп в железных чашах — всё здесь забыто самим временем.       Эймонд сидел на перевёрнутой бочке у проломанной стены. Пальцы в кожаных перчатках сжимали деревянный протез Элларии — грубый, потемневший от соли и чужих судеб. Он медленно, почти задумчиво, проводил большим пальцем по зазубренной поверхности, щупая трещины, словно мог через это остывшее дерево поймать остаточное тепло той, кто его носил.       Под кожаным наручем саднило. Укус — её укус — пульсировал, малым, яростным сердцем, стучащим вглубь плоти. Эймонд скользнул рукой по бинтам, не сдерживая слабую, тёмную усмешку.       За стенами склада неспокойно шептались люди. Пираты, зазывалы, рыбачьи мальчишки, пьяные матросы Черной королевы — каждый шептал о награде, о беглецах, о лёгкой наживе. Кто-то делил будущую добычу, кто-то строил планы на дне кружки с ромом, кто-то уже отправился искать след в тумане. Все они, сами того не ведая, искали её.       Его добычу.       Эймонд выпрямился, вслушиваясь в рваные голоса, в далёкие шаги, в затаённые перешёптывания. Глаза его блеснули — тусклый огонь, холодный и опасный.       "И вы все тоже охотитесь на неё," — промелькнуло в нём с оттенком тусклой, неуютной ревности. Тупое, липкое чувство, от которого хотелось оскалиться. Протез в его руке казался живым, скрипел под хваткой — дерево отзывалось, зная: оно принадлежит только ему. — Принц, — раздался голос у входа. Мальчишка-рыцарь переминался в тени. Эймонд не обернулся сразу. Только бросил через плечо: — Они начали грызть друг друга? — Да, милорд. Пираты и люди Чёрной сцепились за беглецов.       Эймонд шагнул к грубому столу, где влажные карты трепетали под дыханием моря. Пальцы скользнули по линии маршрута. След Элларии был тонок, как волос. Почти исчезающий.       Но не для него. Он снял перчатку. Провёл пальцами по протезу, медленно, почти нежно. Поднёс ближе к губам — ловя еле заметный запах соли, крови... и чего-то дикого, ускользающего. На миг его ресницы дрогнули.       "Ты бежишь... но я ближе, чем ты думаешь."       Эймонд повернулся к сундуку в углу, распахнул крышку. Там тускло поблёскивало золото. — За неё, — произнёс он тихо, но твёрдо. — За малейший след.       По складу пробежал гул. Жадный, нетерпеливый. Эймонд смотрел холодно, не мигая. Пусть бегут. Пусть роятся. Когда они устанут и кровь омоет пирсы — он пойдёт за ней сам.       Протез в его руке скрипнул снова — как живая кость. Он шагнул прочь — в ночь, полную солёного ветра, разорванных сетей и звона прибоя. На краю пирса задержался. Ветер хлестал по лицу, волосы били по щеке.       Эймонд ухмыльнулся остро, почти жадно. — Беги, — прошептал он в пустоту. — Беги пока еще можешь.