Часть 9

***

Прошел месяц. Их жизнь не изменилась — по крайней мере, внешне. Дом оставался таким же просторным, аккуратным и безупречно чистым, как и раньше. Всё стояло на своих местах. Всё работало по часам. Посудомоечная машина гудела каждый вечер. Стиральная машина — раз в три дня. Мягкий свет бра всё так же отражался в стекле панорамных окон. Но за этой рутиной пряталась холодная пустота. После того дня, когда всё было почти сорвано — и спасено, — Сатору и Элзи словно откатились обратно. В привычную, выстроенную из ледяного молчания рутину. Ни выяснений, ни сближений. Ни доверия, ни вражды. Только ровная, безэмоциональная сосуществующая тень от того, что когда-то могло бы называться браком. Сатору каждый вечер возвращался домой. Усталый, иногда с порезами или синяками, пропитанный кровью — чужой, не своей. Он всё ещё сражался с проклятиями. Всё ещё преподавал. Всё ещё работал, как будто ничего не изменилось. Он заходил в дом, скидывал кроссовки у двери, вешал куртку, проверял карманы — как по автомату. И всякий раз, когда в коридоре было тихо, он ощущал: её здесь нет. Только лёгкий, еле уловимый аромат её духов напоминал — да, она всё ещё живёт здесь. Где-то рядом. Но уже так далеко. Элзи тоже почти не бывала дома. Её проект, несмотря на тот злополучный день, не только выжил — он процветал. Её утвердили. Её начали слушать. Её ценили. Она обретала силу — профессиональную, внутреннюю, социальную. И она это чувствовала. Каждый день она одевалась с особой тщательностью, подбирая образ под настроение. Стильная сумка через плечо. Белоснежная рубашка с чуть расстёгнутыми верхними пуговицами. Острые туфли на среднем каблуке. Она не оставляла после себя следов. Ни грязной кружки. Ни записки. Ни намёка на то, что дома ещё кто-то живёт кроме Сатору. С утра она готовила себе быстрый завтрак: тост с авокадо, варёное яйцо, кофе в дорожную кружку. Иногда — круассан из ближайшей пекарни. Она включала музыку в наушниках и под звуки бодрой французской попсы скрывалась за дверью. Иногда Сатору слышал её шаги. Иногда мельком ловил, как она пробегает мимо, торопясь на встречу. Он почти не успевал её видеть. Но замечал всё больше. И это начинало раздражать. Первые две недели его это даже радовало. Он чувствовал себя почти как раньше. Свободным. Одиноким, но в этом одиночестве было спокойствие. Он засыпал под шум вентиляции, ел, когда хотел, и не чувствовал ни малейшей потребности искать её взгляд. Но на третьей неделе началась тишина. Не обычная — вязкая, как плёнка. Словно воздух стал гуще. Словно каждый вечер превращался в пустую коробку, где нет ничего — даже смысла. Он возвращался домой и первым делом проверял кухню — была ли она тут? Стояла ли тут её кружка? Запах духов? Её пальто в прихожей? Ничего. Только пустота. Сатору сидел за столом, уткнувшись в ноутбук, но взгляд был расфокусирован. Его любимый коньяк в бокале стоял почти нетронутый. Он смотрел в экран, а в голове крутились обрывки: как она смеялась в кафе с партнёрами. Как говорила что-то на встрече. Как смотрела на него, когда он прикрыл её от удара. И чем больше он думал, тем больше в груди скреблось раздражение. Словно она ускользала. Словно день за днём удалялась. И он — впервые — не был уверен, хочет ли, чтобы она возвращалась.

***

Вечер в галерее, где проходила выставка благотворительного фонда, был именно таким, как он и должен был быть — элегантным и сдержанным. Здесь собрались известные люди, представители элиты, и в воздухе витал аромат эксклюзивных предложений и искусно скрытого снобизма. И вот, в одном из уголков галереи, они оказались в центре обсуждения важной проблемы — благотворительности и социальной ответственности. Сатору стоял немного в стороне, не желая участвовать в разговоре. Он был здесь как аксессуар, как тень, что следовала за ней, и это было частью их «картинки идеальной пары». Но вдруг он заметил, как Элзи начала разговаривать с одним из известных филантропов, чье имя мелькало на всех заголовках. — Учитывая сегодняшние реалии, важно, чтобы благотворительность была не просто формой помощи, но и способом создания устойчивых изменений, — продолжала она, её голос звучал ровно, уверенно, а глаза блестели от глубины мысли. — Ведь многие организации работают только в краткосрочной перспективе, а нам нужно думать о будущем. Её собеседник, мужчина средних лет с каштановыми волосами, кивнул и слегка улыбнулся. — Вы правы, Элзи, я должен признать, что многие из нас слишком часто концентрируются на краткосрочных целях. Ваш взгляд свеж, и это приятно, — сказал он, будто впервые по-настоящему оценивая её слова. Элзи ответила лёгкой улыбкой. — Благодарю вас. Но, если честно, мне кажется, что мы все можем предложить гораздо больше, чем просто деньги. Это может быть в форме знаний, доступа к образованию или помощи в построении долгосрочных стратегий. Она не пыталась быть робкой или скромной, как Сатору мог бы ожидать. Она говорила о социальном неравенстве, о важности развития образования и доступности медицины для всех слоев населения. — Но разве не важно, чтобы благотворительные проекты не только помогали, но и действительно изменяли общество? — сказала она с лёгкой улыбкой, завершая свою мысль. — Много фондов, да, они приносят пользу, но не хватает стратегии для долгосрочных изменений. — Ведь поддержка социальных инициатив не должна ограничиваться только пожертвованиями, — продолжала она, и в её голосе звучала непередаваемая уверенность. — Важно создавать системы, которые позволят людям развиваться и выходить за пределы зависимости от чужих средств. Сатору, стоя в сторонке, не мог не подметить, как все вокруг начали заинтересованно прислушиваться к её словам. Он заметил, как её уверенность была заметна всем, как она не боится быть услышанной, и в этот момент его гордость за неё, хоть и была скрыта за внешней сдержанностью, но всё же была ощутимой. Когда Элзи закончила диалог, она медленно подошла к Сатору. — Знаешь, когда ты говоришь, мне кажется, что я не могу не слушать тебя, — сказал он с едва заметной усмешкой. Элзи посмотрела на него, и её взгляд был проницательным. — Я не говорю ради того, чтобы ты меня слушал, Сатору. Я просто говорю то, что думаю, — ответила она спокойно, но в её голосе был оттенок уверенности.

***

Дом её родителей — большой, светлый, с элегантной лепниной, как всегда холодный. Не от температуры — от атмосферы. Элзи давно чувствовала здесь себя гостьей, даже когда жила тут. Она сидела на краю кожаного дивана в гостиной, аккуратно сложив руки на коленях. Напротив — её мать в идеальном сером костюме, прямая, как струна, и отец, сжимавший подлокотники кресла, будто готовый выстрелить с места. — Я… — начала Элзи, сглотнув. — Я хочу развестись с Сатору. На несколько секунд наступила абсолютная тишина. Потом — будто глухой взрыв. — Ты что сказала?! — отец вскочил, лицо покраснело. — Ты сошла с ума, девочка? — Тебе вообще в голову ударило?! — подхватила мать, глаза её расширились, но голос остался ледяным. — Развестись? С Годжо? — Это невозможно, — отрезал отец. — Ты знаешь, сколько мы потеряли за последние десять лет? И как много вернули благодаря союзу с этим кланом? Элзи не подняла глаз. Она знала. Она всегда знала. Но больше не могла молчать. — Я не люблю его, — прошептала она. — Он меня не любит. Мы живём как чужие. Он изменяет мне. Пренебрегает мной. Я больше не могу, папа! — А ты думаешь, кого это волнует?! — взревел он. — Ты — не просто женщина, ты — связующее звено между двумя семьями! Мы получили от них поддержку. Финансирование. Контракты. Наши бизнесы вернулись с того света, и теперь ты хочешь всё это разрушить? — И ради чего? — мать скрестила руки на груди. — Ради своего комфорта? Ради какой-то глупой романтической обиды? Серьёзно, Элзи? — Он тебя не бьёт. Не выгоняет. У тебя есть всё: дом, положение, имя, — продолжал отец, будто выстреливая словами. — Всё, что от тебя требуется — это родить наследника! Или, что было бы ещё лучше — нескольких. Элзи приподняла голову, в глазах блестели слёзы. — Вы правда хотите, чтобы я рожала детей для человека, который меня ненавидит? — Это твоя обязанность, — отрезала мать. — Именно для этого ты воспитывалась, Элзи. Женщина — это опора рода. Ты была предназначена для этого союза с самого детства. — Ты — часть плана, не забывай об этом, — добавил отец. — И если ты посмеешь разрушить всё, над чем мы работали, ты потеряешь всё. Абсолютно всё. Деньги, поддержку, имя. — Ты пожалеешь, если нас подведёшь, — прошипела мать. — Мы не позволим тебе предать семью из-за твоей… истерики. У Элзи по щеке скатилась первая слеза. Потом вторая. Она сидела, как будто на суде, за преступление — любовь к свободе. Мать резко наклонилась и вытерла слезу пальцем, как будто это пятно. — Не смей плакать, Элзи. Леди не плачут. Это низко. Ты опозоришь себя. Элзи тяжело сглотнула. Она не сказала ни слова. Только встала — медленно, с прямой спиной, как когда-то учили. И вышла, не оглянувшись. На улице она вдохнула воздух полной грудью, но он не давал облегчения. Грудь сдавило, как будто мир снова замкнулся в клетку, и ключ был не у неё.

***

Ночь. Тишина дома, в котором каждый уголок казался Элзи чужим, несмотря на то, что она провела здесь почти всю свою юность. Её старую комнату никто не менял — всё было так, как она оставила, будто время здесь остановилось. Широкая кровать, заправленная бело-золотым покрывалом. Полки с книгами, которые она любила в подростковом возрасте, теперь стояли как музейные экспонаты. Фотографии на стенах — она в школьной форме, в бальном платье, с идеально собранными волосами — смотрели на неё с немым укором, как напоминание о том, кем она должна была стать. Элзи лежала на спине, уставившись в тёмный потолок. Глаза горели, дыхание срывалось. Тишина была такой плотной, что казалось — она слышит, как трещит собственное сердце. Слёзы, горячие и медленные, стекали по щекам, скользя в подушку. Она не сдерживала их. Бессмысленно. ("The Line - Twenty One Pilots") "Моё тело сейчас на границе. На этот раз я не могу сражаться." С одной стороны — Сатору. Муж, который годами обращался с ней как с тенями. Холод, игнор, измены. Всё, чтобы она ушла. Он хотел освободить её, не сказав об этом ни слова. Но вместо боли — лишь пустота, в которой она тонула. С другой стороны — родители. Те, кто создал её образ, вылепили её как сосуд для чужой судьбы. И теперь, когда она пыталась выйти из этой клетки, те же руки тянули её назад, обвиняя в эгоизме, слабости, позоре. Элзи медленно закрыла глаза. Сердце колотилось, будто хотело вырваться. Но тело — тяжёлое, будто прибитое ко дну. Так, с этими мыслями, она и уснула. Уставшая, разбитая, чужая себе самой. Утро. Первые лучи пробились сквозь плотные бежевые занавески, легли на лицо. Тепло, мягкое, почти обманчивое. Элзи слабо пошевелилась, и глаза открылись, медленно, с усилием. Тени ночи всё ещё висели под ресницами. "Я чувствую, как свет играет на моем лице..." Она глубоко вдохнула. Всё тело гудело от усталости, будто за одну ночь она прожила год. Медленно села. Комната — всё та же: милая, тёплая, искусственно уютная. Но теперь — тюрьма. Игра в иллюзию детства. На стене — большое зеркало в пол, в золотой раме. Она подошла к нему босиком, тихо, как будто боялась потревожить себя саму. В отражении — девушка. Слегка растрёпанные волосы, красные глаза, слабая тень под скулами. Но в её взгляде… в её взгляде было что-то новое. — Я тебя разочаровала? — тихо произнесла Элзи, глядя себе в глаза. Голос дрогнул. Она не знала, кому задала этот вопрос. Себе? Родителям? Сатору? Или всем сразу? Она не услышала ответа. Только лёгкое шуршание за окном и пение птиц, которым было всё равно, чья жизнь рушится. В комнату заглянула молодая служанка в аккуратной униформе. Она постучала, но не дожидаясь ответа, вошла с осторожной улыбкой. — Доброе утро, мисс Элзи. Ваша мать просила помочь вам собраться, — сказала она тихо, будто боялась потревожить воздух, наполненный тенью вчерашнего. Элзи медленно кивнула. Она не возражала. Тело двигалось по инерции, разум всё ещё вяз в мыслях. Служанка аккуратно расправила платье — нежно-сиреневое, строгое, но женственное — и помогла Элзи умыться, расчесала её волосы. Каждое прикосновение было мягким, отстранённым, профессиональным. Ей вспомнился год назад. Как всё изменилось. Как она каждое утро вставала в доме Сатору, готовила завтрак, приводила себя в порядок сама. Никогда не позволяла себе просить помощи. Она стала самостоятельной — не по выбору, а по необходимости. А сейчас… как будто снова вернулась в кукольную коробку, где её готовят к «правильной» жизни. Она сидела у трюмо, когда дверь снова открылась. Тихо, словно по сценарию. В комнату вошла её мать — Маргарет Артон. Высокая, хищная, уверенная в себе женщина. Её длинное чёрное платье шелестело, как шелковая змея, а крупные жемчужины на шее отражали солнечные лучи. — Ты останешься здесь на какое-то время, — произнесла она с тонкой улыбкой. Элзи вздрогнула. — Что? Зачем? — в голосе слышалась искренняя растерянность. — Мы не можем отправить тебя в таком состоянии к Годжо. Я вижу, что ты не справляешься. У тебя усталый взгляд, в тебе нет лёгкости. Видимо, ты забыла, как нужно себя вести, забыла... навыки соблазнения. Элзи застыла. Глаза распахнулись от шока. — Что? Матушка, что ты говоришь? Я ничего не забыла! — голос дрогнул. Щёки вспыхнули от стыда. Маргарет хмыкнула, проходя по комнате к окну, легко поправляя занавески. — Тогда объясни, почему ты до сих пор не беременна? Не пытайся отрицать — я знаю, что клан Годжо ждёт наследника. Они уже слишком много вложили в твой брак. И только не смей мне говорить, что вы предохраняетесь. Элзи опустила взгляд. Внутри всё сжалось. — Мы... — прошептала она, — мы ни разу не спали. Что бы я ни делала... это не работает на него. Повисла тишина. Маргарет обернулась, её глаза сузились. — Чушь. Любого мужчину можно соблазнить, — сказала она резко, и голос её стал твёрже, словно приказывала. Элзи чувствовала, как начинает задыхаться. — Ты остаёшься здесь. Мы исправим все недостатки в тебе. Я уже всё организовала. Отец нанял лучших специалистов. Тренеров, психологов, преподавателей… И даже учителей по физической близости. Элзи с трудом нашла в себе силы встать. — Но я не хочу! Я не собираюсь! — голос Элзи сорвался на крик. Она шагнула к матери, её лицо вспыхнуло от смеси стыда, ярости и боли. — Я не вещь! Я не проект! — Никаких "не хочу", — отрезала Маргарет, её голос зазвенел стеклом. — Ты обязана закончить то, что начала. Это не только твоя жизнь, Элзи. Это наша кровь, наше имя, наша репутация. В следующую секунду дверь открылась. Без единого слова в комнату вошли двое мужчин — высокие, в чёрных костюмах, с каменными лицами. Элзи отшатнулась. — Что они делают здесь? — голос дрожал. — Они проследят, чтобы ты не сбежала. — Маргарет подошла к ней вплотную, холодно, без тени сочувствия. — Поверь, это не против тебя. Это для тебя. Когда всё закончится, ты скажешь мне спасибо. Элзи не ответила. Глаза её были полны ужаса. Один из мужчин сделал шаг вперёд, словно в подтверждение слов матери. Но Элзи просто отвернулась. Медленно села обратно, словно сломалась. В ней кипело сопротивление, но тело больше не слушалось. Маргарет тем временем покинула комнату. Шаги её были медленными, ровными, как будто она только что закрыла дверь в очередную деловую сделку. Она прошла по коридору до холла, где на антикварной тумбе стоял телефон: старинный, на резной золотистой подставке. Ручка — из тёмного дерева, диск — из позолоченного металла, провод обвивался, как змея. Это был их "семейный" телефон. Маргарет подняла трубку и, удерживая её двумя пальцами, как бокал с дорогим вином, набрала номер. Гудок. Один. Второй. Щелчок. — Да? — прозвучал голос Сатору, усталый, хрипловатый. Он был дома. Это само по себе стало неожиданностью. — Сатору, дорогой! — пропела она с театральной нежностью. — Маргарет Артон, мать Элзи. Рада, что застала. Не отвлекаю? — Нет, говорите. — Его голос остался безэмоциональным, как обычно. — Ты знаешь, Элзи немного утомлена. Всё-таки работа, дом, ответственность… Я предложила ей остаться у нас на недельку, может чуть дольше. Только отдохнуть, привести мысли в порядок. Ты ведь не будешь против, верно, милый? Небольшая пауза. Где-то на фоне слышался звон чашки. — Я не против, хоть на месяц, — бросил Сатору безразлично. — Ох, ты просто золото! Настоящий джентльмен. Спасибо, Сатору. Удачи в делах. — она почти мурлыкнула, прежде чем медленно положить трубку обратно на диск. Когда звон замолк, её лицо перестало быть маской вежливости. Губы сжались в тонкую линию. Она отошла к окну и посмотрела вниз, на вымощенный камнем двор. Внизу — Элзи, медленно и тихо, с поникшими плечами, шла в сопровождении двух охранников в столовую, как будто по коридору в госпитале. Маргарет наблюдала за ней с минуту. В её глазах промелькнула тень… грусти. Или сожаления. Но исчезла прежде, чем та успела оформиться в чувство. — Это для твоего же блага, дочь... — прошептала она едва слышно. Но, кажется, даже сама не до конца в это верила.

***

Сатору медленно положил трубку обратно на её подставку, и в комнате снова воцарилась тишина. Он взял с подоконника чашку, в которой чай уже успел немного остыть, и, задумчиво помешивая ложкой, расслабился. Казалось бы — тишина, свобода, можно отдохнуть от всего. Никаких напряжённых утренних пересечений, ни шороха её каблуков по коридору, ни тихого голоса на заднем плане, когда она по телефону обсуждала что-то важное. Ни её запаха, ни её взгляда, ни её молчаливого присутствия. Он сделал глоток. Горьковато. Недостаточно сахара. Он снова взял ложку. Но потом как будто что-то защёлкнулось внутри. Шестое чувство — тот внутренний голос, который редко подводил. Слишком гладко. Слишком формально прозвучал её голос. Слишком вежливо. Маргарет была любезна. А Маргарет не бывает любезной без причины. Сатору выдохнул, сжал чашку чуть крепче и замер. "Что-то не так." Он отставил чашку на подоконник и сел обратно в кресло. Сначала он заставил себя отмахнуться. — "Ей просто надо отдохнуть, может, наконец-то уедет насовсем... Может, она там и останется..." — но мысли не отпускали. Они пульсировали где-то под кожей, в затылке, давили в груди. Не тревога, нет. Просто чувство, что пауза, взятая в игре, может обернуться концом партии. Сатору откинулся в кресле, закинул одну ногу на другую и уставился в потолок. Его лицо оставалось спокойным, но внутри — словно часовое колесо начало вращаться быстрее. — Если через неделю не вернётся... — пробормотал он вслух. — наведаюсь к ним сам. Он не собирался лезть в её дела. Пока же — он решил жить свою жизнь. Как обычно. Завтра — тренировка. Потом встреча с Ютой. Потом вечерний патруль. Всё как всегда. Но что-то внутри уже изменилось. И даже если он не признавал этого вслух, его тело уже зналó: отсчёт пошёл.

***

День 1. С утра — плотный, составленный диетологом завтрак. Овсянка с пророщенными зёрнами, греческий йогурт, чай с травами для «женской гармонии». Капсулы с витаминами и микроэлементами, аккуратно поданные в маленькой фарфоровой пиале: фолиевая кислота, Омега-3, витамин Е. Всё ради «здорового гормонального фона», как с мягкой улыбкой сказала служанка. Затем — сеанс с психологом. — Ты должна научиться быть гибкой, Элзи, — говорил женщина в очках, перегибаясь через блокнот. — Мужчины не выносят конфронтации. Если хочешь сохранить брак, начни с податливости. Элзи смотрела на неё, не моргая. Как будто её с детства не учили именно этому — быть мягкой, приглаженной, как шелковый платок. Но теперь это предлагали вновь — не как выбор, а как обязанность. После обеда — этикет. Уроки походки, держания осанки, интонации, взгляда. Учительница, сухая и строгая, заставляла её часами сидеть с книгой на голове, учила, как кивать, как смотреть мужчине в глаза ровно столько, чтобы казаться загадочной, но не дерзкой. Вечером — водный массаж и маски для тела. Подготовка. Уход. Как будто она не человек, а сосуд.

***

День 2. Сначала — дыхательные практики. Чтобы быть «мягкой». Потом — снова психолог. — А что ты чувствуешь, когда он тебя игнорирует? — Злость, — отвечала Элзи. — Это эгоизм. Постарайся заменить злость на заботу. Она вышла оттуда с таким камнем внутри, что даже дышать было трудно. Днём — первая встреча с учителем по физической близости. Молодой мужчина с бархатным голосом и идеально отточенными движениями, объясняющий ей «основы чувствительности». — Тело — это язык. И ты обязана на нём говорить. Она слушала, не веря, что это происходит. Словно её загнали в постановку, где она должна сыграть роль, от которой давно отказалась. Но шаг за шагом, каждое движение ей вбивали в спинной мозг.

***

День 3. Йога. Утренний смузи. Новые витамины. Снова учитель этикета — сегодня речь шла о том, как завлекать мужчину взглядом. Как будто Элзи была актрисой дешёвой пьесы. Потом — балетные движения: грация, пластика, умение управлять телом. Всё это не ради сцены. Ради спальни. Она молчала. Она не плакала. Она просто выполняла. Каждый шаг. Каждый глоток. Каждое движение.

***

День 4. Урок танцев. Соблазнение через прикосновение. Плавность жестов, взгляд через плечо, медленный поворот головы. — Ты должна быть настолько желанной, чтобы он захотел бросить мир к твоим ногам, — сказала наставница, поправляя её ладонь на талии партнёра. Элзи едва не вывернулась, когда рука мужчины скользнула ниже лопаток. Но сжала челюсть. После ужина — расслабляющая ванна с эфирными маслами. И снова капсулы. Для женского здоровья. Как ей сказали.

***

День 5. Проснулась рано. Без аппетита. Без желания. Тело казалось чужим, пластичным, послушным — и безвольным. Сидя перед зеркалом, она видела в отражении не себя. Рядом стояла мать и выпрямляла ей спину. — Ты становишься тем, кем должна быть, Элзи, — с удовлетворением сказала она. — Совершенной. Но Элзи чувствовала: каждую часть её души в эти дни вымывали, как пятно. Она не плакала. Даже когда после обеда к ней снова пришёл психолог с новым заданием — описать десять качеств, которые сделают её «идеальной женой». Всё, что она смогла написать, было: Я — не вещь. И сразу же перечеркнула.

***

Прошло ещё несколько дней. Режим стал не просто строгим — он превратился в настоящий контроль. В доме Артон всё подчинялось одной цели: подготовить Элзи к «исполнению долга». Её тело больше не принадлежало ей — за ним следили, как за ценным биологическим проектом. С утра — таблетки: фолиевая кислота, витамин D, железо, магний, комплекс для женского здоровья. Её рацион выверяли как лабораторную формулу — гречка, индейка, овощи, минимально обработанные, с балансом белков и углеводов. Даже вода была строго фильтрованной, с добавлением минералов. — Это необходимо для здоровья твоих яйцеклеток, дорогая, — говорила мать, листая расписание и помечая дни цикла красной ручкой, как будто планировала бизнес-переговоры. — Мы не можем позволить себе спонтанности. Элзи уже не сопротивлялась. Снаружи она двигалась, как надо. Внутри — давно замерла. Чувства вытекали из неё, как вода из разбитого графина. Сегодня был день очередного «урока». Урока по «физической близости». Она вошла в светлую комнату с зеркалами и мягким светом. Воздух был наполнен ароматом жасмина. Учитель — всё тот же — мужчина с безупречными манерами, с вкрадчивым голосом, который, казалось, произносил каждую фразу, как заклинание. — Элзи, тело — это инструмент. Ты должна учиться владеть им, чтобы пробуждать желание, — говорил он, проводя её рукой по её же плечу, обучая прикосновению. Элзи не смотрела. Ни на него. Ни в зеркало. Она просто была. Физически. Механически. Внутри себя она была далеко-далеко, в собственном маленьком мире, где можно хотя бы мысленно сбежать. Но в этот раз в зале присутствовала не только учитель. На кресле у стены, как императрица, сидела её мать — Маргарет Артон. Строгая, идеальная, с прямой спиной и безупречно намазанной помадой. Она наблюдала за каждым движением дочери, за каждым взглядом, за каждым жестом. Когда Элзи снова опустила глаза, избегая зрительного контакта с учителем, Маргарет резко, но без звука, встала и подошла к ней. Мягкими, отточенными движениями, она протянула руку и положила два пальца под подбородок дочери, заставляя ту поднять голову. — Не сбивайся своими красивыми глазами с курса, — прошептала она, как будто это была нежность, а не приказ. Её голос звучал ласково. Почти матерински. Но в глазах была сталь. Элзи посмотрела на учителя. Безучастно. Без жизни. Как на объект, с которым она должна взаимодействовать. Потому что выбора у неё не было. Потому что уже ничего не имело значения.

***

Поздний вечер окутал особняк Артон золотисто-лиловым светом. Солнце только-только село, оставив за собой бархатную полосу заката, плавно тающую в сгущающейся синеве. Из окна Элзи открывался почти сюрреалистический вид: идеальное зелёное поле, ровный как по линейке газон, аккуратно подстриженные живые изгороди, и чуть дальше — величественная конюшня, будто вырезанная из старинной открытки. Белые ограждения, просторные загоны и породистые кони, неторопливо прохаживающиеся среди вечернего света. Элзи стояла на подоконнике своей старой комнаты. Она обняла себя за плечи, позволив ветру трепать волосы, как в детстве, когда она ещё верила, что этот дом — безопасное место. Но теперь стены давили, одежда казалась тесной, а в груди разрасталось ощущение безысходности. Её плечи поникли. Слёзы медленно скатились по щекам. Она не рыдала — просто позволила этим каплям течь, как будто очищая изнутри то, что уже давно выжгло сердце. Она закрыла глаза и тихо прошептала: — Господи... Если ты слышишь — спаси меня. Пожалуйста. Я не могу больше. Ветер мягко коснулся её лица, как будто отвечая, как будто гладя, как будто обещая. — Ты что, прыгать собралась, дурында? Резкий, наглый, до ужаса знакомый голос разорвал молчание. Элзи вздрогнула и распахнула глаза. — Со второго этажа если прыгнешь — не умрёшь, а вот кости переломаешь. Гипс тебе к лицу не пойдёт, честно, — добавил голос снизу, насмешливый и почти заботливый. Она медленно опустила взгляд вниз. Там, у подножия дома, стоял он. Сатору. В простой синей рубашке с засученными рукавами, в серых джинсах, с руками в карманах и привычной ленивой ухмылкой на губах. Он выглядел так, будто оказался тут случайно. Как будто просто шёл мимо. Но Элзи знала — он не просто шёл мимо. Он смотрел прямо на неё. Без презрения. Без хищной иронии. Просто... смотрел. Словно знал, что именно в этот момент ей нужно не объяснение, не объятие, а хотя бы чьё-то присутствие. Нейтральное. Настоящее. И в этот странный, полурассветный момент — он был самым близким человеком из всех. Потому что он пришёл. Сам. Потому что его лицо — как бы она ни злилась, ни обижалась, ни презирала — было живым. Настоящим. И не носило маску «идеального будущего» или «товара для брака».

***