Часть 10

***

Элзи стояла в окне, её волосы растрепал тёплый ветер, глаза блестели — не от луны, а от слёз, и когда она услышала его голос, невольно, совсем искренне, улыбнулась. — Сатору! Ты... Как ты оказался здесь? — в голосе дрожала радость, замешанная с недоверием. Будто он был миражом, как те сны, в которых она убегала из этого дома — и её всё-таки ловили. Он, лениво засунув руки в карманы, ухмыльнулся и сделал пару шагов в сторону, притворяясь, что просто прогуливается под окнами как турист. — У меня жену украли. Вот и пришёл спасать, — отозвался он с насмешкой, но голос звучал мягче, чем обычно. Элзи слегка покраснела. Это прозвучало почти как фраза из сказки. Как из детской мечты, в которой принц врывается в серый замок и уводит её на белом коне прочь от всего. И сейчас, каким-то невероятным образом, это казалось более настоящим, чем всё, что она пережила здесь за последнюю неделю. — Чем вы тут занимались? — с прищуром продолжил Сатору. — Надеюсь, тебя тут не пытали. Он пошутил, конечно. Он всегда так — прячет чувствительность за фразами с отголоском иронии. Но он попал в самую суть, и Элзи даже слабо рассмеялась — не от веселья, а от того, насколько точно это прозвучало. Но её лицо тут же скривилось в болезненной улыбке. По щеке скатилась одинокая слеза. Затем вторая. И одна из них, срываясь с подбородка, упала вниз — прямо перед Сатору. Он машинально посмотрел вниз, удивлённо, а потом вновь поднял глаза на неё. И понял: она молчит. И это пугало его гораздо больше любых криков или истерик. — Ты... — его голос стал серьёзным. Он больше не шутил. — Они правда что-то сделали тебе? Он вдруг осознал, насколько мало он знал о её семье. О её детстве. О правилах, по которым она жила. Он видел в ней удобство, форму, тишину — а теперь понял, что за этим была целая клетка, к которой он даже не прикасался. Элзи не ответила. Она стояла, сжав пальцы в перила, как будто пыталась удержать равновесие не только физически, но и душевно. Её молчание говорило красноречивее слов. — Я чего-то не знаю, да? — произнёс он уже тише, в голосе не было насмешки, только почти неуловимая нота тревоги. Сатору стоял под её окном, глядя вверх, и впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему беспомощным. Что-то в её лице, в сдержанных рывках плеч, в блеске на щеке от слёз — всё это было не просто реакцией на плохой день. Он видел боль, глубокую, затяжную, ту, что растёт месяцами, но прорывается наружу внезапно, как ливень в ясный день. Элзи вытерла слёзы ладонью, чуть дрожащей. Она взглянула на него — не как на мужа, и даже не как на спасителя. Как на последнюю надежду. — Сатору, без вопросов, — проговорила она резко, почти захлёбываясь. — Просто забери меня отсюда. Пожалуйста. Её голос был полон боли. И в то же время — надежды. Столь хрупкой, что, казалось, даже ветер мог её развеять. Он смотрел на неё, стоящую на краю окна второго этажа. Лунный свет, пробиваясь сквозь листья деревьев, мягко касался её волос, делая их почти серебристыми. Длинные белые пижамные штаны едва колыхались от ветра, майка плотно прилегала к телу, рисуя хрупкость, которую она больше не могла прятать. Она казалась призраком из сна. Или из прошлого. Такой близкой и в то же время недосягаемой. Он замер. Его сердце, которое так долго молчало, вдруг ударило сильнее. И он улыбнулся. Легко, по-своему. Так, как будто это была просто игра. Так, как будто он не стоял под её окном, не чувствовал кома в горле, не сжимал кулаки от желания разорвать на части весь этот дом за то, что с ней сделали. — Прыгай, принцесса, — произнёс он негромко, но уверенно. — Я тебя поймаю. В его голосе было всё. Обещание. Тепло. Бесконечная, почти пугающая решимость. И в этот момент Элзи поняла — он действительно пришёл. Сам. Не из долга. Не из вежливости. А потому что знал: если он не появится сейчас — будет поздно. Элзи снова смутилась. Лёгкий румянец окрасил её щёки, и она неловко посмотрела вниз, на него, потом на землю под окном. — Прыгать? — переспросила она, будто не поверила своим ушам. — Прям так? Просто взять и прыгнуть? Она обхватила себя за талию, прижав руки к бокам, словно только сейчас поняла, насколько это безумно — стоять босиком на подоконнике второго этажа и всерьёз обсуждать прыжок в ночное небо. Снизу Сатору поднял голову, на его лице играла ухмылка, как у мальчишки, который только что подбил кого-то на шалость. Он откинулся назад, вытянув руки в стороны, как будто готов был её словить хоть вверх ногами. Луна отражалась в его зрачках, придавая им лёгкое серебристое мерцание. Он выглядел безумцем. Или героем. Или просто тем, кто впервые за долгое время говорил ей то, что хотелось услышать. — Ты с ума сошёл, — прошептала она, и, несмотря на всё, что было, на страх, на усталость, на то, как дрожали колени, — она всё равно рассмеялась. Тихо, впервые за дни. — Абсолютно, — отозвался он снизу. — Но это ведь не новость, правда? Он вытянул руки вперёд. — Давай. Или мне подняться самому? — его тон стал чуть тише. Чуть серьёзнее. — Я не уйду без тебя. Элзи чуть прищурилась, глядя на него. — И если я упаду лицом в газон? — Ну, тогда ты перестанешь быть моей самой красивой женой, — пожал он плечами, — но зато будешь первой, кто прыгнул в меня с окна. Не упусти шанс оставить след в истории. Она вздохнула, закатила глаза, и на лице мелькнуло что-то между иронией и недоверием. — Ты ненормальный. Сатору лишь шире ухмыльнулся, и в этом выражении было столько знакомого — дерзость, насмешка, но под ней… под ней что-то едва уловимое. Тёплое. — Не спорю, — лениво бросил он. — Но, по-честному, ты ведь всегда знала, с кем связалась. Он сделал шаг ближе к стене. Ладони вытянуты вверх, взгляд — неотрывно на ней. Не на её пижаме, не на линии ног — на её лице. На дрожащих ресницах. На том, как по щеке проскользила последняя слеза. Он видел её, как, возможно, не видел никогда. Элзи стояла на подоконнике, босыми пальцами цепляясь за узкий выступ, как будто от этого зависело её равновесие — и не только физическое. Она всё ещё чувствовала, как дрожит внутри. Сердце колотилось в груди, в горле стоял ком, и пальцы чуть подрагивали от напряжения. Снизу Сатору ждал. Он не торопил. Он просто стоял с раскинутыми руками, всё тем же взглядом смотря ей прямо в душу. В его глазах не было ни спешки, ни раздражения, ни даже привычного вызова. Только ожидание. И странное, спокойное доверие. Элзи сжала губы, сделала один короткий вдох... потом второй. Ветер трепал её волосы, лунный свет гладил кожу. Она посмотрела вниз — всего два этажа. Это не страшно. Это должно быть не страшно. Но страх был. Не от высоты. От того, что он поймает. Или нет. Она шагнула назад, глубже в комнату, соскользнула пятками с подоконника — и на мгновение могла просто передумать, закрыть окно, лечь в постель и прожить ещё один день в тишине. Но вместо этого... Она развернулась и, как в детстве перед прыжком в реку с моста, сделала короткий разбег — три быстрых шага. Прыжок. На мгновение всё замерло. Воздух подхватил её, как крылья. Волосы взвились вверх, ночной ветер ударил в лицо. Мир сузился до секундного падения, в котором не было ни боли, ни страха, только доверие. И — руки. Его руки. Сатору поймал её уверенно, резко, с такой силой и точностью, будто репетировал это всю жизнь. Её тело ударилось о его грудь, он чуть качнулся назад от импульса, но не отступил. Она оказалась в его объятиях — плотных, крепких, живых. На долю секунды — ни один мускул не дрогнул. Он держал её. — Вот и всё, — прошептал он, почти весело, но в голосе был хрип — от усилия или от чего-то большего, чего он сам не понимал. — Поймал. Элзи осталась в его объятиях. Обвила его за шею, дрожа не от страха — от освобождения. Грудь тяжело вздымалась, глаза были закрыты. Он сделал пару шагов назад, унося её прочь от дома, в тень деревьев. — Ну что, Рапунцель, поедем домой? — с усмешкой сказал Сатору, слегка приподняв одну бровь. Элзи приоткрыла глаза и посмотрела на него. Его лицо было освещено лунным светом, который мягко скользил по скулам, задерживаясь на линии челюсти и на изломе его губ. Его волосы, чуть растрёпанные ветром, отливали серебром, а в глазах отражались звёзды — или, может быть, просто свет от её собственного взгляда. Он был красив. Беспощадно красив. По-мужски резкий, дерзкий, и в то же время удивительно надёжный. Сейчас, в этой тишине, он больше напоминал героя старых легенд, чем мага с перегруженным прошлым и вечным отвращением к чужим проблемам. Но прежде чем она успела что-то сказать, весь дом позади них осветился огнём — в окнах вспыхнули лампы, прожекторы у главного входа включились, словно дворец начал подготовку к штурму. Изнутри донёсся голос: — Элзи?! Элзи!!! Сатору лишь фыркнул, закатывая глаза. — Ну всё, волшебная тыква превращается обратно в адский балаган, — усмехнулся он. Он чуть сильнее прижал Элзи к себе, легко меняя хват, и побежал, пружинисто, мощно. Его шаги были почти бесшумны. Он двигался с такой лёгкостью, как будто вёл танец под ночным небом. Они подбежали к краю владений, где начинался высокий, чёрный кованый забор. Для обычного человека — преграда. Для Сатору — просто визуальное недоразумение. — Держись, — предупредил он, не сбавляя хода. И с размаха, без малейшего усилия, словно ветром подхваченный, он перепрыгнул через ограду, приземлившись мягко, точно, как будто всё рассчитал до миллиметра. Элзи вздрогнула от резкого движения, но не издала ни звука — она чувствовала, что в его руках ей абсолютно ничего не грозит. — Неплохая посадка, — пробормотал он, — по десятибалльной — двенадцать. Он пересёк тихую улочку, и вскоре впереди замаячила его машина. Небольшой, тёмный спортивный седан с тонированными стёклами. Сатору аккуратно открыл переднюю пассажирскую дверь и усадил Элзи внутрь, заботливо пристёгивая её ремнём. Её руки всё ещё дрожали, а сердце колотилось. Он обошёл машину, сел за руль, повернул ключ. Двигатель зарычал, как кот, удовлетворённый ночной охотой. Сатору кинул короткий взгляд в зеркало заднего вида, усмехнулся. И, нажав на газ, он уверенно вырулил на дорогу. Сатору мчал по дороге пригорода элитного посёлка, будто за ними действительно гналась армия охранников, родителей и семейных ожиданий вперемешку. Машина рванула с места, и мотор заревел, срываясь в высокий звук. Асфальт под колёсами стонал от резкого ускорения, звук шин, впивающихся в гладкое покрытие, разносился по пустым, безлюдным улицам, отражаясь от идеально выстриженных газонов и белоснежных фасадов. Свет фар вырезал острые тени на стенах. Всё вокруг выглядело театрально, даже гротескно — слишком идеально, слишком вылизано, слишком не по-настоящему. В салоне царила тишина, но она не была тяжёлой. Это была тишина послескачка, тишина полёта, когда сердце всё ещё колотится в груди, а в голове — один гул. Элзи смотрела в окно, пальцы чуть подрагивали, дыхание неравномерное. Сатору держал руль двумя руками, взгляд сосредоточенный, но в уголках губ угадывалась едва заметная ухмылка — он знал, что сделал безумие, и ему это чертовски нравилось. Прошло, может быть, две минуты. Или три. Они выехали из пригорода, впереди — шоссе, где можно было прибавить газу. И именно в тот момент, когда напряжение должно было лопнуть, они оба — одновременно, громко — рассмеялись. Сначала это был тихий смешок, почти нервный. Потом смех стал громче, свободнее, как будто вырывался из самых глубин души. Элзи закрыла лицо руками, уткнувшись в ладони, но продолжала смеяться. Сатору чуть приглушил газ, криво усмехнулся и тоже рассмеялся — хрипло, открыто, по-настоящему. — Господи... — выдохнула она между смешками. — Это же было... это же просто... — Сцена из экшена, — подхватил он, не отрывая глаз от дороги. — Только без дублёров. И снова смех. Этой ночью дорога была их сценой. И на ней, впервые за долгое время, они не играли. Улицы ночного города медленно расплывались в зеркале заднего вида. Свет фонарей мелькал полосами на лобовом стекле, проносился по их лицам — то озаряя, то пряча в полумраке. Сатору вёл уверенно, с чуть расслабленной хваткой на руле, а Элзи сидела, притихнув, но с сияющим лицом. Губы то и дело расплывались в лёгкой улыбке — в ней было всё: облегчение, усталость, свобода и капля безумия. — Ты хоть представляешь, как это выглядело со стороны? — вдруг сказала она, слегка повернув голову. — Я, босиком, прыгаю в окно. А ты подхватываешь меня, как в дешёвом романе. Сатору усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги. — Ну, если честно, в дешёвом романе я бы был без рубашки. И, возможно, на белом коне. Хотя, считай, что машина — это конь. Современный, японский. Быстрый. — Тогда точно не белый, — хмыкнула Элзи. — И точно не из сказки. — Да ладно, — он бросил на неё взгляд. — Было же красиво? Она прикусила губу и кивнула, отводя глаза к окну. — Да, было. Через пару минут Сатору свернул на знакомую улицу, и уже через мгновение машина замерла у их дома. Он заглушил двигатель, и на пару секунд оба просто сидели в тишине, как будто никто не хотел первым открывать дверь — словно возвращение в дом означало конец этой неожиданной главы. Но в конце концов, Элзи первой щёлкнула ремнём безопасности и, открыв дверь, выбралась наружу. Сатору последовал за ней, бросив короткий взгляд на небо — там, где луна всё ещё горела чисто и высоко. Они подошли к дому, и он открыл дверь ключом, который всегда носил в кармане. — Дамы вперёд, — сказал он с чуть преувеличенным поклоном. — С каких это пор ты стал вежливым? — усмехнулась она, проходя мимо него в прихожую. — С тех, как начал воровать жён из родительских замков. Нужно же соответствовать образу, — фыркнул он в ответ, захлопывая за собой дверь. Внутри дома было темно, но тепло. Всё на своих местах, всё знакомо до каждой мелочи. Элзи сняла куртку, которую Сатору накинул на неё перед отъездом, и положила её на спинку кресла. Прошла на кухню и, не включая свет, зажгла только небольшую лампу над раковиной. — Ты будешь чай? — спросила она, как будто всё это было самым обычным вечером. — Буду. Только если с сахаром. Два кубика. И чтоб не крепкий. — Он сел за стол, потянувшись. — После всего этого я заслужил мягкое послевкусие. — Ты заслужил психолога, — фыркнула она, но голос был добрым, почти домашним. Она поставила чайник, начала расставлять чашки. Движения были спокойными, привычными. Впервые за долгое время между ними не было тишины с острыми краями — была тишина, в которой можно было просто находиться рядом.

***

Ночь была тиха. В доме царила редкая, почти нежная тишина. Лунный свет пробивался сквозь приоткрытые жалюзи, мягко скользя по стенам, мебели, застывшим теням. В комнате Элзи всё было на своих местах, но сон не приходил. Она лежала на боку, глядя в темноту, и снова, как раньше, слышала только собственное дыхание и гул собственных мыслей. В груди вспыхивало то самое тепло, которое она пыталась похоронить. Её разум сопротивлялся, кричал, что это — ошибка. Иллюзия. Но чувства поднимались, как весенний лёд, что трескается от первых солнечных лучей. Она ощущала себя по-новому: не как жертва, не как дочь, не как брошенная жена, а как женщина. Живая, чувствующая. И в какой-то момент всё стало ясно. Она встала. Медленно, но уверенно. Не раздумывая, не взвешивая. Просто пошла — мимо тени в зеркале, мимо отголосков страха — туда, где за дверью спал он. Коридор был холоден, но она двигалась легко. Ноги босые, шаги — почти неслышные. Её белая пижама скользила по телу, как шелк. И вот — она остановилась у двери. Постояла. Сделала вдох. И толкнула её. Комната была тёмной. Только бледный свет луны очерчивал контуры. Он лежал на боку, спиной к ней, дышал глубоко, размеренно. Но стоило ей ступить на ковёр, он открыл глаза. Когда кровать слегка прогнулась от её веса, он повернулся. Взгляд — сонный, удивлённый. — Что ты делаешь? — прошептал он, сбитый с толку. Элзи медленно провела пальцем по его плечу, её голос был тёплым, как мёд: — Я просто хочу поблагодарить тебя за то, что спас меня. Его взгляд на мгновение скользнул по её телу, по вырезу на пижаме, по мягким линиям. Но затем резко поднялся обратно к её глазам. — Не нужно... — сказал он быстро, и в голосе мелькнуло напряжение. Она приложила палец к его губам, шепча: — Тс-с... тише... Затем наклонилась ближе, чтобы поцеловать. Она хотела прикоснуться к нему — как женщина, не как тень в его доме. Но он схватил её за плечи. — Элзи, прекрати! — сказал он уже громче, удерживая её за плечи. Голос был резким, почти отчаянным. Её сердце сжалось. На лице — замешательство, боль, стыд. Она отпрянула, прижав ладони к груди, словно его слова ударили куда больнее, чем могла ожидать. Смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых застыли миллионы невыговоренных эмоций. — Почему? — прошептала она. — Я думала ты... Ночь снова окутала всё густой, звенящей тишиной. В темноте казалось, будто всё замерло, замкнулось в моменте — в напряжённой секунде между словами и молчанием. — Если ты думаешь, что я спас тебя, и теперь я весь твой — то ты ошибаешься. Это ничего не значит, — холодно произнёс Сатору, почти без паузы. Резко. Жёстко. Как отрезал. Элзи будто остолбенела. Тепло её прикосновения моментально растворилось в его словах, как пар на холодном стекле. Лицо побледнело, взгляд затуманился. В горле стало сухо, и она едва сглотнула, чтобы проглотить боль, что мгновенно сжала горло. Она отстранилась, не сказав ни слова, медленно встала с кровати. Каждое её движение было натянутым, сдержанным. Пижама чуть соскользнула с плеча, но она молча поправила ткань. Глаза не поднимались — она не могла на него смотреть. Не сейчас. — Хорошо... — голос был хрипловатым от попытки сдержать эмоции. — Спокойной ночи. Девушка медленно пошла к двери. Пятки глухо касались пола, а тень её колыхалась на стене, как отрывок разбитого сна. Она не закрыла за собой дверь. Просто исчезла в полумраке коридора. И снова — холод. И снова — отвержение. И снова — надежда, что мелькнула на миг, вспыхнув как спичка и сгорела. Сатору остался лежать, глядя в приоткрытую щель двери. Его глаза блестели в темноте, но не от слёз — от внутреннего гнева. На себя. На обстоятельства. На то, что снова сделал больно. Он провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул, потом уткнулся в подушку, будто хотел провалиться сквозь неё в другое место, в другой мир. Он знал, почему сделал это. Знал, что если позволит себе приблизиться к ней — по-настоящему, искренне — то потеряет её. Потому что таких, как он, враги не прощают. И всё, что он любит — рано или поздно умирает. Но это не делало легче. Не облегчало груз внутри. Он отвернулся на бок, уставившись в пустоту. Её шаги уже стихли. Её тепло исчезло. И с каждой секундой этой ночи тишина становилась всё тяжелее. Вновь один. Потому что так — безопаснее. Только почему это так больно?

***