Часть 16

***

Третий день в Париже начался для Элзи с лёгкого стука в дверь. Когда она открыла — первым, что увидела, был курьер, почти исчезающий за громадной корзиной, наполненной алыми, нежными, благоухающими розами. Корзина была настолько велика, что казалось, будто за ней скрывается целый сад. Розы — алые, с бархатными лепестками, ещё влажные от утренней росы — заполняли не только пространство, но и воздух вокруг. Аромат был густым, глубоким, почти пьянящим. Он обволакивал, как прикосновение, оставляя невидимый след на коже. Артон стояла в дверях в халате, босая, с растрёпанными от сна волосами, и смотрела на эту необъятную композицию, как на нечто из другого мира. Ленты, обвивающие корзину, были из тончайшего шёлка, а среди цветов виднелись маленькие жемчужные бусины, вплетённые так, словно они выросли там естественно. — Pour mademoiselle Arton, — повторил курьер, деликатно улыбаясь, протягивая ей записку и чуть поклонившись. — Merci, — прошептала Элзи, всё ещё не веря глазам. Пока она раскрывала конверт, к первому курьеру присоединился второй — и вдвоём, аккуратно, с удивительным вниманием, они внесли корзину в номер. Оба кивнули на прощание и тихо удалились, оставив её наедине с этим цветочным океаном. Она взяла открытку, тонкую, кремового цвета, с золотым тиснением. Пальцы дрогнули, когда она разрезала ленту и развернула конверт. "1001 роза — за каждое «прости», которое я не сказал. За каждую твою улыбку, которую я пропустил. За каждый шанс, который ты мне дала. Жду тебя внизу в 18:00. Надень что-то, в чём ты будешь сиять. Хотя, ты сияешь всегда. — Сатору." Её сердце пропустило удар. На миг весь шум мира — шелест улиц, шорох занавесок, даже стук собственного сердца — затих. Осталась только бумага в руках и эти строки. Прямые. Простые. Искренние. Она опустилась на край кровати, всё ещё держа записку, и провела пальцами по буквам. Потом — посмотрела на корзину. Не просто красивую. Не просто дорогую. В ней было чувство. Покаяние. Мольба. Она провела ладонью по лепесткам — мягким, словно губы. Пахнущим началом чего-то нового. И, впервые за долгое время, в её груди вместо боли разлилось другое ощущение. Нечто тихое, но горячее. Надежда? Предвкушение? Она не знала. Но знала одно — сегодня вечером она не наденет первое попавшееся платье.

***

Сатору стоял у самого входа в отель, где мягкие огни фонарей окутывали его тонкой дымкой золота. Его костюм — глубокий, насыщенно-темно-синий, с лёгким благородным блеском ткани — идеально сидел на его высокой фигуре. Белоснежная рубашка подчёркивала загар, а тёмный галстук был аккуратно завязан, как будто он потратил на это больше времени, чем на любые переговоры за всю свою жизнь. Волосы были уложены непривычно аккуратно — не без фирменной небрежности, но с очевидным усилием. Он не торопился. Просто стоял, слегка покачиваясь на каблуках лакированных ботинок, держа руки в карманах и глядя вперёд, будто пытался собраться с мыслями. В глазах у него было нечто новое. Тихая решимость. Глубокое восхищение. И немного страха. Того, что приходит, когда тебе действительно важно. И вот. Дверь отеля распахнулась, и время для него остановилось. Она появилась, как видение. В платье цвета лунной розы — мягкий, тонкий шёлк струился вдоль её тела, ловя отблески заката. Материя казалась живой: то персиково-розовой, то почти жемчужной, в зависимости от того, как ложился свет. Волны светло-русых волос свободно спадали на плечи, в каждом локоне отражалась позолота уходящего солнца. На ней не было тяжёлых украшений, только лёгкие серьги и мягкий блеск на губах. Но сияла — она сама. Маг застыл. Грудная клетка сжалась. Сердце отозвалось глухим толчком. Он даже забыл выдохнуть. Просто смотрел, не веря, что это — та самая Элзи. Та, которую он однажды не заметил, а теперь не мог отвести взгляд. Она ступила на каменную дорожку, взгляд их встретился, и он шагнул вперёд. Не спеша, но с абсолютной уверенностью. И когда оказался достаточно близко — остановился. Поклонился чуть-чуть, почти театрально, но с искренностью. Протянул руку, ладонью вверх. — Ты выглядишь так, — произнёс он тихо, — будто сама Эйфелева башня попросила разрешения сиять в твоём присутствии. И, склонившись, он коснулся её ладони губами. Не спеша. Почтительно. С трепетом. Девушка на секунду замерла. Потом — едва уловимая улыбка дрогнула на её губах. Она вложила свою руку в его — мягко, почти невесомо. Он держал её за руку, не отпуская, и, словно читая её мысли, слегка наклонился к ней: — Пойдём. У меня для нас вечер, который ты заслуживаешь. Он повёл её вдоль брусчатки, мимо золотых отблесков витрин и лёгкого вечернего бриза Парижа. У тротуара стояло изысканное чёрное такси бизнес-класса с мягко сияющим логотипом на двери. Водитель уже открыл заднюю дверь, чуть поклонившись, как будто был частью тщательно спланированного спектакля. Сатору осторожно положил ладонь на её поясницу, помогая ей сесть. Движения — внимательные, уважительные, почти трепетные. Когда она устроилась на мягком кожаном сиденье, он аккуратно прикрыл за ней дверь, обойдя машину и заняв место рядом. В салоне было тихо и уютно. Просторный интерьер, запах свежей кожи и ненавязчивый аромат белых цветов, встроенная подсветка создавали ощущение камерности — будто весь Париж остался за стеклом, и теперь существовал только их маленький мир. — Я всё ещё не верю, что ты пришла, — произнёс маг, повернувшись к ней. В его голосе сквозило что-то нежное, почти уязвимое. — А я всё ещё не верю, что это всё на самом деле, — тихо ответила Элзи, скрестив руки на коленях и бросив взгляд в окно, где проносились улицы Парижа. — Вся эта корзина, записка... и ты. Он усмехнулся, глядя прямо на неё: — Я просто решил начать сначала. Но на этот раз — правильно. — И начало у тебя, надо признать, получилось эффектное, — её губы изогнулись в улыбке, а в глазах мелькнул свет, который он так давно хотел снова увидеть. — Я долго думал, что мог бы сказать, чтобы ты поверила... Но, может, я просто покажу. — Покажешь? — подняла она бровь с лёгкой, почти игривой настороженностью. — Париж умеет говорить за нас. Особенно с высоты. Она повернулась к нему, чуть прищурившись: — Неужели мы едем туда, куда я думаю? Он кивнул, взгляд его стал серьёзным: — Ужин на вершине Эйфелевой башни. Только мы, Париж под ногами и вино, если ты захочешь. Но главное — ты. Элзи замолчала, лишь опустила взгляд, пряча дрогнувшую улыбку. И в эту минуту Сатору понял, что всё не напрасно. Каждый розовый лепесток, каждая буква в записке — всё это вело их именно сюда. Машина плавно свернула, и где-то впереди, в вечернем воздухе, уже виднелся силуэт башни — словно мираж, рождающийся на фоне заката. Такси остановилось у самого подножия Эйфелевой башни, где мягкий свет фонарей сливался с золотым сиянием металлических конструкций, устремляющихся в небо. Башня возвышалась, словно гигантская светящаяся арфа, и казалась живой — дышащей, переливающейся, зовущей. Маг вышел первым. Обошёл машину, приглушённый свет фар мягко очерчивал его силуэт. Он открыл дверь и подал своей супруге руку — твёрдую, тёплую, уверенную. Она вложила свою ладонь в его, и он, не отводя взгляда, осторожно помог ей подняться. Как только она встала на мостовую и взглянула вверх, весь мир застыл. Элзи замерла — прямо у подножия великой башни. Глаза распахнулись, как у ребёнка, впервые увидевшего что-то волшебное. На губах появилась тёплая, искренняя, незащищённая улыбка. Свет касался её лица, обрисовывая нежные черты, отражаясь в глазах, полных изумления и тихой радости. Ветер чуть тронул локоны, и они затанцевали у её щёк. — Она словно живая, — прошептала она, почти не осознавая, что говорит вслух. Сатору смотрел на неё — и в этот момент всё напряжение последних дней отступило. Он не думал о словах, о прошлом, о прощении. Он просто чувствовал тепло, разливавшееся в груди от одного её взгляда вверх. Её восхищение стало для него наградой. Её свет — смыслом. — Ты смотришь на неё так, как будто это не башня, а чудо, — прошептал он, и в голосе его дрожала мягкость. — А разве нет? — повернулась она к нему. Он не ответил. Просто взял её руку и повёл вперёд — к лифту. Металлические створки распахнулись, и они вошли внутрь. Лифт был просторный, с прозрачными стенами. Пока он начинал движение вверх, под ними открывался Париж — медленно, будто город просыпался специально для них, по одному огоньку за раз. Улицы превращались в узоры, окна — в золотые точки, крыши — в море теней и света. Элзи смотрела вниз, потом снова — вверх, где уже виднелся ресторан, словно парящий среди небес. — Я не могу поверить, что ты всё это устроил, — её голос был почти не слышен в тишине кабины, но каждое слово находило дорогу к его сердцу. Годжо стоял рядом, не отпуская её руку. — Я должен был. Хотя бы раз в жизни — дать тебе вечер, достойный тебя. Они поднимались выше, и с каждым метром воздух становился чуть легче. Глубже. Волшебнее. Ресторан находился высоко — на одном из верхних уровней Эйфелевой башни, и весь Париж раскинулся внизу, как бескрайняя акварель, аккуратно вырисованная светом заката. Огни улиц начинали загораться, как маленькие свечи в окнах, и город будто шептал: «Тише. Смотри. Это для вас». Но сегодня сам Париж казался не местом, а фоном — будто вся его грандиозная красота была создана только для того, чтобы подчеркнуть магию этого свидания. Как только двери лифта открылись, девушка остановилась на пороге. Зал был словно из сна — сказка, воплощённая в реальность. Бело-розовые шарики в форме сердец плавно покачивались под куполом, будто нежные облака, уносящие тревоги. Вдоль каждой дорожки — плюшевые мишки, каждый держал маленькую табличку: «Tu es magnifique», «Je t’aime», «Pour toujours». Мягкие лепестки роз — белые, алые, розовые — были разбросаны по полу, словно кто-то шептал "люблю" в каждом шаге. Лёгкий аромат ванили и цветов витал в воздухе, и на фоне мерцали сотни свечей и гирлянд, переливающихся золотистым светом. Элзи, стоя в проёме, ахнула. Лёгкий вдох застрял в груди. — Сатору… — её голос был почти беззвучным. — Это… всё… Он подошёл, спокойный снаружи, но внутри — с учащённым сердцем. Его голос дрогнул. — Для тебя. Потому что ты этого заслуживаешь. И больше. Он подал ей руку, и они медленно прошли по залу. Они сели за столик у панорамного окна. Весь город лежал у их ног. Сияющий, бесконечный. А небо — в нежных сиренево-золотых тонах — плавно растворялось в огнях. Париж дышал их вечерней сказкой. На столе уже стояли изысканные блюда. Маленькие закуски — как искусство: фуагра, уложенная на подушке из яблочного желе, свежие инжиры с козьим сыром, устрицы, поданные на хрустящем льду с тонким лимонным кремом. Бокалы были наполнены винтажным вином с тонким фруктовым ароматом. Всё было безупречно. Они говорили обо всём: о детских мечтах (её — открыть собственную галерею, его — когда-то стать поваром, пока он не взорвал кастрюлю риса в двенадцать лет), о парижских улицах, о том, как пахнет утро в Лондоне, о кофе и о любимых книгах. Смеялись. Болтали. И между фразами витала лёгкость. Тёплая, тихая — как дыхание любви, не требующей подтверждения. А потом, в один из таких уютных моментов, Сатору наклонился вперёд. Не навязчиво, не нарушая границ — просто ближе. Чуть ближе. И сказал: — Спасибо, что согласилась. Что дала мне этот шанс. Я знаю — это риск. Быть рядом со мной, снова. Но ты выбрала быть здесь. И я... Я ценю это больше, чем ты можешь себе представить. Девушка не ответила сразу. Она просто смотрела на него — взгляд мягкий, спокойный. Впервые за долгое время в нём не было боли, недоверия или страха. Только тёплое, человеческое «здесь и сейчас». И вдруг она сказала: — Я помню, как ты впервые дал мне чашку чая. Просто молча поставил на стол. Я тогда подумала — это не о чае. Это о заботе, которую ты не умеешь выражать словами. Он рассмеялся тихо, наклоняясь ближе. — А я помню, как ты впервые уснула на диване, и я накрыл тебя пледом, не зная, что боюсь даже прикоснуться. Потому что, если бы прикоснулся — всё бы сорвалось. Она смотрела на него — и впервые за долгое время между ними не было ни боли, ни обиды. Только нежность, затерянная где-то на дне сердец, которую они почти забыли, но не утратили. Маг чуть наклонился. Их лица были слишком близко. Воздух между ними — слишком хрупким. — Я не знаю, что будет дальше, — прошептал он. — Но я знаю, чего хочу. — Чего? — Быть для тебя всем. Тем, кем не был. Тем, кем ты заслуживала меня видеть с самого начала. Его взгляд был глубоким, мягким и ранимым. Он больше не прятался за насмешкой, за лукавой улыбкой или ленивой бравадой. Сейчас перед Артон сидел не могущественный маг, а просто человек, по-настоящему влюблённый и до боли уязвимый. Он протянул руку и нежно взял её ладонь в свою. Осторожно. Почти трепетно. Как будто боялся, что она отдёрнется. — Элзи… — его голос прозвучал чуть ниже обычного, будто дрогнул где-то внутри. — Можно я скажу тебе то, что давно должен был? Она взглянула на него, чуть нахмурившись, как будто почувствовала, насколько это важно. — Конечно, — тихо ответила она. Он сделал глубокий вдох. Сжал её пальцы чуть крепче. Не вцепился — просто искал опору. — Прости. За всё то, каким я был. За молчание. За холод. За безразличие, которое ты чувствовала каждый день. — Он опустил взгляд, потом снова поднял глаза — полные боли и любви. — Это не ты была недостаточной. Это я был сломан. Я... Он сглотнул. — Я боялся. Не за себя. За тебя. Ты была первой, кто стал по-настоящему... важен. Ты — свет, тепло, жизнь. И это сделало тебя уязвимой. А в моём мире, если враги узнают, что ты — моя слабость, они не пощадят тебя. Они будут искать способ уничтожить то, что дорого мне. Он замолчал. Дал ей время переварить. Но она не вырвала руку. Она слушала. — Я думал, что защищаю тебя, отталкивая. Что так будет лучше. Безопаснее. Но я ошибался. Потому что боль, которую я причинил тебе... — голос задрожал, — она сильнее, чем любой удар. И ты не заслужила её. Ни капли. Он сделал паузу, прижав её ладонь к своим губам. Не для поцелуя — для покаяния. Выдохнул медленно, словно готовясь прыгнуть в ледяную воду — не из-за холода, а потому что в глубине этого признания было слишком много правды. — Я был эгоистом, — наконец сказал он, тихо. — Прости меня. Он поднял глаза, полные боли, и они встретились с её — удивлёнными, настороженными, но не закрытыми. — Я всё время думал, что поступаю правильно. Что если я буду холодным, если не подпущу тебя близко... — он глухо усмехнулся, — то смогу защитить тебя. Я считал, что быть рядом со мной — это угроза. Я пытался спрятать тебя от мира, как стеклянную статуэтку. От всех. И от себя. Он оторвался от неё на миг, опуская взгляд на переплетённые пальцы. — Но знаешь, в чём настоящая ирония? Я отталкивал тебя, чтобы не навредить и сделал тебе хуже, чем кто-либо другой. Потому что боль от того, что тебя игнорируют, когда ты любишь — она не уходит. Она гниёт внутри. И ты носила её. Каждый день. Из-за меня. Голос чуть задрожал, но он не отступил. Он продолжал. — Я был слеп. Не видел, как ты сражалась за нас. Как смотрела на меня, надеясь хоть на искру. Я думал, что ты просто справишься. Что всё само собой выровняется. Я говорил себе, что это нормально — не смотреть в твои глаза, не слышать, как ты зовёшь, не отвечать на твою боль. Он покачал головой, и уголки его губ чуть дрогнули — не в улыбке, а в горечи. В отвращении к себе. — Я был глупцом. И трусом. Потому что на самом деле... Я тоже что-то чувствовал к тебе... Просто не признавал себе. Не позволял себе. Потому что, если бы признал — ты бы стала реальной. А значит — уязвимой. А значит — мне было бы страшно. Он замолчал. Тишина повисла между ними, густая, насыщенная дыханием, эмоциями и светом далёкого Парижа. Потом он заговорил снова — ещё тише, но с такой искренностью, что сердце могло разорваться от каждого слова. — Прости меня, Элзи. Не как мужа. Не как мага. А как человека, который тебя предал. Который оттолкнул самое дорогое. Который ранил тебя каждый день своей тишиной. Я не прошу забыть. Но если в тебе осталась хоть капля тепла ко мне, хоть тень воспоминания о том, что мы могли бы быть — позволь мне попытаться. Не исправить. Потому что это невозможно. Но стать тем, кем ты могла бы гордиться. Кем ты сможешь доверять. Он снова прижал её ладонь к губам. Медленно. Осторожно. Почти благоговейно. Как будто боялся, что она исчезнет от одного прикосновения. — Прости меня. Пожалуйста. Его голос сорвался на выдохе. И в нём не было ни силы, ни гордости — только человек. По-настоящему раскаявшийся. И по-настоящему влюблённый. — Я люблю тебя, Элзи. Не как муж, к которому ты была «прикреплена». А как мужчина. Как человек, который готов стоять за тебя перед всем миром. Клянусь, я буду защищать тебя. Всегда. Всем, что у меня есть. Даже если ради этого придётся отдать свою жизнь. Он замер. Ожидая. Боясь. — Мне не нужна от тебя жалость. Или ответ прямо сейчас. Я просто... больше не мог молчать. Я должен был сказать тебе. Потому что если однажды я потеряю тебя навсегда — я хотя бы хочу, чтобы ты знала, что была любимой. До последнего вздоха. Слова Сатору повисли в воздухе, как молитва, которую произносишь в тишине, не зная, услышат ли её. Он смотрел на неё, на лицо, которое так долго любил издалека, боясь признаться даже себе. Ожидание было почти физической пыткой. Его сердце билось слишком громко. Казалось, сама ночь затаила дыхание. Лампы на террасе, мягко мерцая, словно дрожали вместе с ним. Девушка сидела молча. Глаза её были широко раскрыты, губы слегка приоткрылись. В груди у неё всё сжалось, будто слова Годжо ударили прямо в сердце. Не больно — сильно. Глубоко. — Сатору... — выдохнула она, и в её голосе было столько всего: нежности, боли, воспоминаний. Он не двигался. Не моргал. — Я... — она замолчала. Отвела взгляд. Глубоко вдохнула, словно собиралась с духом, словно внутри неё шла внутренняя борьба. Прошла минута. Может, две. А для него — вечность. Наконец, она повернулась к нему. Глаза её блестели. Улыбка была слабая, неуверенная. Но настоящая. — Я люблю тебя... до сих пор, — сказала она тихо, но чётко. Каждое слово — как луч света в его темноте. — Я долго... слишком долго старалась разлюбить тебя, — продолжила она, голос чуть дрожал, но не слабел. — Заставляла себя забыть. Злилась. Обещала себе, что больше никогда. Потому что каждый день твоего молчания… он кричал во мне. И каждый раз, когда ты смотрел мимо, часть меня умирала. — Я… — начала она, но голос дрогнул. Она сглотнула. Улыбнулась через слёзы, которые не просились наружу, но были рядом — на краю. — Знаешь, я столько раз представляла, как ты однажды попросишь прощения. Что ты скажешь. Как ты скажешь. Иногда я даже думала, что это всё фантазия. Что ты просто не способен на признание. Сатору не проронил ни слова. Он только слушал. — А потом я начала убеждать себя, что не люблю тебя. Что это прошло. Что всё это — пустая привязанность. Иллюзия. Она сжала его пальцы чуть крепче. — Но... — её голос стал тише, но твёрже, — знаешь, что самое странное? Несмотря на всё это любовь не ушла. Она пряталась. Ждала. И, наверное, я всё это время ждала тебя. Настоящего тебя. Этого. Он на миг будто перестал дышать. А потом расплылся в улыбке — настоящей, такой, какой не было давно. Он чуть подался вперёд, рука дрогнула, словно он хотел прикоснуться к её лицу. — Ох, Элзи... — он едва не рассмеялся от облегчения и восторга. — Я не знаю, что сказать... Я... Но она вдруг подняла руку, мягко перебивая его. — Мои слова правда, — её голос дрогнул, — но, Сатору... сейчас я не знаю, что чувствую. Я не знаю, как это всё вместить в себя. Потому что... Она замолчала. Повернулась к перилам. Ночная панорама Парижа сияла перед ними, но в её глазах были только он и страх. — Сатору, — сказала она наконец. Медленно. Почти шёпотом. — Я беременна. От Эйдзи. Улыбка, распустившаяся на его лице, была живой. Теплой. Настоящей. Такой, которую Артон никогда раньше не видела на нём. Как будто вес её слов сжимал каждый мускул его лица. Губы, ещё секунду назад приподнятые в счастливом, почти детском выражении, дрогнули, опустились, едва заметно приоткрылись, будто он хотел что-то сказать — но не знал что. Он моргнул. Раз. Второй. Его взгляд заметался — сначала по её лицу, потом в сторону, на перила, в темноту над Парижем, снова на неё. Он искал опровержение. Подтекст. Шутку. Сон. Что угодно. — Что? — выдохнул он, почти беззвучно. Его голос звучал так, будто он ослышался. Но нет. Он всё услышал. Четко. Ясно. Каждое слово врезалось в грудную клетку. Элзи прижала ладонь к лицу, как будто хотела спрятаться от него, от себя, от реальности. — Я... — её голос дрожал, сбивался. — Так не должно было случиться... Видимо, это всё из-за чёртовых витаминов, которыми меня пичкала мать. Это повлияло на фертильность... — Она говорила быстро, слишком быстро, словно пыталась убежать вперёд словами, пока не догнало молчание мужа. Он всё ещё молчал. Она подняла взгляд, полный слёз. Синие, пронзительные глаза, наполненные болью и виной, смотрели на него — и умоляли о пощаде, которой не могло быть. — Сатору... Я правда не хотела этого. Я знаю, что это была ошибка... Но ты так долго... — её голос сорвался, она глотнула воздух. — Ты так долго не уделял мне ни капли внимания... А он... Он дал мне всё, что я не получала. Ласку, тепло, взгляд. Он держал меня за руку, когда я плакала. Он слушал, когда я не могла молчать... Годжо всё ещё не шевелился. Затем, очень медленно, он откинулся назад на спинку кресла. Его плечи поникли. Руки бессильно упали между ног, словно все силы покинули тело. Голова опустилась вперёд. На миг он выглядел не как сильнейший маг, а как просто мужчина. Сломленный. Потерянный. Его глаза потускнели. Внутри него что-то медленно, но неотвратимо умирало. Он пытался дышать. Но воздух будто застревал в горле. Пульс бился где-то в висках — глухо, больно. Ни гнева. Ни крика. Только пустота. Непонимание. Обида. Ревность. Любовь. Всё слилось в одно тяжёлое кома в груди, которую нельзя проглотить, нельзя вырвать, нельзя проигнорировать. Он не смотрел на неё. Потому что если бы посмотрел — возможно, разбился бы окончательно. Он закрыл глаза. — Ты имеешь право на свою жизнь, — сказал он, медленно, но с такой тяжёлой грустью и каплей отчаяния, что казалось, что его голос прикован к огромному валуну. — И на выбор. Даже если это не я. Даже если это его ребёнок. Он глубоко вдохнул, подошёл к перилам и опёрся, чтобы не упасть. Сердце колотилось, как будто билось не в груди, а в горле. — Но, чёрт... — он засмеялся, горько, безрадостно. — Почему именно сейчас, Элзи? Почему именно тогда, когда я впервые за всю чёртову жизнь хотел быть не магом, не сильнейшим — а просто мужчиной, которого ты могла бы любить? Она наклонилась чуть ближе, не зная, можно ли касаться его, не зная, что ещё сказать. — Мне больно не меньше, — прошептала она. — Я не просила у жизни этого. Но я не могу стереть прошлое. Сатору медленно оперся подбородком о ладонь. Пальцы чуть сжались в кулак, а локоть тяжело упёрся в колено. Он глубоко вздохнул, выдохнув почти с хрипом, как будто воздух был слишком тяжёлым, чтобы его нести. — И что ты собираешься делать? — спросил он глухо, не поднимая головы. Девушка тяжело дышала. Её плечи вздымались, грудь всё ещё сжата от напряжения, но слёзы прекратились. Она вытерла их дрожащей рукой, уткнувшись в мятую салфетку. — Я... Я не знаю, — прошептала она. — Я вчера сделала тест. Всё ещё не верю. Я сама не знаю, что теперь делать... Я правда не хотела такого. Он молчал. И на пару минут повисла глухая, вязкая тишина. Только их дыхание заполняло пространство между ними. Как будто весь Париж замер, отступил, исчез, оставив их одних — в этом узком коридоре боли, вины и опозданий. Каждый думал. Каждый варился в собственной воронке из мыслей. И вдруг, резко, будто цепляя за что-то важное, Сатору поднял глаза и спросил: — Ты сказала о каких-то витаминах. Он слегка нахмурился. — Что это за витамины? Элзи моргнула, как будто её вернули в прошлое. Снова вытерла остатки слёз, выпрямилась на стуле. На лице отразилось что-то более глубокое — не просто вина, а сдержанная обида, тревожное воспоминание. — Это было... — она провела рукой по щеке, будто смахивая остаток чего-то невидимого. — Когда я была у родителей ту неделю. Тогда, перед тем как ты забрал меня оттуда. Он кивнул. Медленно. Артон посмотрела в окно, словно нуждалась в точке опоры, чтобы не сорваться. — Мама... Ей не важно было, счастлива я или нет, важен был «результат брака». И я... я была слишком подавлена, чтобы спорить. Тогда всё казалось безысходным. Ты меня игнорировал, я была никем в собственном доме. А там хотя бы делали вид, что я важна. И мама... — голос её дрогнул, — она начала давать мне какие-то витамины. Сказала, что это комплекс для поддержки женского здоровья. Я не читала состав. Просто пила, как робот. Она перевела взгляд на мужа. — Потом уже, спустя несколько дней, она мне сказала что это для повышения фертильности. Что-то о том, чтобы "максимально увеличить шансы зачатия". Сатору медленно выпрямился. Его пальцы сжались на колене. Он слушал, не перебивая, но в глазах уже разгоралось что-то другое. Не ярость — глубокое, тяжёлое недоверие к происходящему. — Они хотели быстрее. — Элзи сглотнула. — Чтобы я забеременела от тебя. Чтобы ты был обязан. Привязан. Навсегда. Ты — сильнейший маг. Они... хотели вплести тебя в семью на крови, Сатору. Потому что твой клан очень могущественный. Она опустила голову. Маг откинулся назад. Он закрыл глаза, запрокинув голову, стиснув зубы. Они оба молчали. Мир снова замирал. Только теперь — уже не от шока. А от новой, разрастающейся тяжести между ними.

***