Часть 4

Северус Снейп с тяжестью на душе отправил Минерве Макгонагалл сову с уведомлением о временном увольнении из Хогвартса. Профессор, который не представлял своей жизни без школы магии и волшебства, тем не менее, чувствовал, что не может позволить себе отвлечься на иные дела, кроме как спасения Гермионы и возвращения её к прежней жизни. Перед самим собой он объяснял это тем, что, совершив слишком много ошибок в прошлом, он должен искупить свою вину, помогая тем, кто заслуживает жить нормальной жизнью больше него самого. Макгонагалл, опечаленная, но понимающая серьёзность ситуации, дала свое согласие, взяв с Снейпа обещание вернуться в Хогвартс, как только ситуация с Гермионой улучшится. И попросила его периодически связываться с ней, рассказывать о том, как продвигаются лечение и исследования Северуса и остальных врачей в больнице. Она желала помочь своей бывшей ученице, но совершенно не представляла, каким образом может это сделать, если никакие известные, привычные и всегда помогавшие заклинания и зелья на Гермиону не действовали. В клинике Снейп погрузился в работу с фанатичной одержимостью. Он предоставил Адриане список редчайших ингредиентов, необходимых для его экспериментального зелья. Список был настолько экзотическим, что Адриана, привыкшая к типичным маггловским и магическим медикаментам, лишь удивленно подняла брови. – Корень мандрагоры, выращенный под полнолунием в Антарктиде, – читал Снейп, его голос был сухим и бесстрастным. – Кровь горного тролля-альбиноса из русских лесов. Пыльца лунного цветка, собранная на обратной стороне Луны. Слезы феникса, собранные в момент его возрождения. Чешуя василиска, сброшенная в год затмения. Яд акромантула, живущего в Запретном лесу, но особого, способного жить более 200 лет. Волосы единорога, белой самки, которая пала от маггловской руки. – Это… невероятно, – прошептала Адриана, её глаза расширились. – Где мы это достанем? Оно вообще существует? – Министр обещал посодействовать, – ответил Снейп, – он понимает, что время – решающий фактор. И действительно, через десять дней в клинику прибыл заместитель Министра Магии, держа в руках несколько странных контейнеров. Он выглядел уставшим, но удовлетворенным. – Все ингредиенты, как вы просили, профессор Снейп, – сказал он, передавая контейнеры Адриане. – Корень мандрагоры – из Антарктиды, тролль – из России. Лунный порошок было сложнее всего достать – пришлось заплатить огромные маггловские деньги НАСА. Слезы феникса – мой знакомый мракоборец помог, а на остальных пришлось сильно потратиться, но это того стоит, я уверен. Адриана, пораженная, посмотрела на Снейпа. – Это… просто чудо, – повторяла она. – Десять дней? Так быстро достать все необходимые ингредиенты... О которых отродясь никто не слышал... Профессор, я восхищаюсь вами! – Время не ждет, доктор Уильямс, – ответил Снейп, не отрывая глаз от контейнеров и не реагируя на похвалу. – Нам нужно действовать быстро. Тем временем состояние Гермионы оставалось неизменным. Она продолжала лежать на больничной койке неподвижно: её тело, словно заточенное в хрустальную клетку, не реагировало ни на какие внешние раздражители. Сиделки, с помощью магии и физических действий, переворачивали её, проводили гигиенические процедуры, кормили через трубочку диетической смесью. Рон, Гарри, Джинни и родители Гермионы ежедневно посещали её, но врачи, а также Адриана и Снейп, с каменным лицом, сообщали им, что никаких изменений не происходит. – Я работаю над этим, – говорил Северус, его голос был холоден, но в глазах мелькала искра отчаяния. – Это не так быстро. Мы никогда не сталкивались с подобным, - поддерживала его Адриана. - И не знаем, получится ли у нас что-либо вообще. Снейп проводил бессонные ночи в лаборатории, смешивая ингредиенты, экспериментируя с пропорциями, пытаясь найти идеальную формулу для того самого зелья. Он чувствовал, что время уходит, и с каждым днем его надежда таяла, словно лунный порошок в его руках. *** Северус Снейп понимал, что создание такого сложного зелья – это титанический труд. Каждая капля, каждый порошок, каждый листик должны быть точно измерены, смешаны, настояны при определенных условиях: влажность, температура, вибрации, освещение - всё играло важнейшую роль. Он посчитал, что на создание зелья уйдёт как минимум три месяца непрерывной работы, ежедневного контроля и кропотливого труда. Но желание спасти Гермиону, эту молодую, умную девушку, запертую в клетке собственного тела, подгоняло его, заставляло работать на пределе возможностей. Дни и ночи Снейп проводил в лаборатории клиники, окруженный склянками, пробирками, котлами. Он был словно алхимик, стремящийся превратить свинец в золото, или, скорее, алхимик, стремящийся вернуть жизнь из небытия. Он был одержим, фанатичен, и временами казалось, что он забывает о еде и сне. Гермиона, неподвижная, словно спящая красавица, лежала в своей палате. Её глаза были открыты, но взгляд был пустым, словно она смотрела сквозь стены. Она была заключена в собственном теле, слышала и видела все, но не могла ни двигаться, ни говорить. Иногда, когда Снейп оставался с ней наедине, он начинал говорить. Впервые это произошло спустя полтора месяца после трагедии. Это был день гибели Лили. Северус провёл его в одиночестве в своём доме в Паучьем Тупике, осушив чуть ли не залпом бутылку огневиски, а затем вдруг аппарировал в больницу в палату Гермионы, где как раз под вечер все сиделки разошлись, оставив девушку на четыре - пять часов одну в палате. Северус сел напротив Гермионы, внимательно рассматривая её лицо. Он был пьян, но не настолько, чтобы не контролировать свою речь и поведение. Но тем не менее он вдруг произнес вслух: - Знаешь, Грейнджер, я был таким идиотом... Я сам испортил себе жизнь ещё с ранних лет... Хотел популярности, славы... Ведь у меня на момент окончания Хогвартса не было ничего... И никого... Он рассказывал Гермионе о своей жизни, о своих ошибках, о своих сожалениях. Он рассказывал ей о Лили, о своей первой и единственной любви. – Я любил ее, Гермиона, – говорил он, глядя на ее неподвижное лицо. – Любил так, как никто никогда не любил. Но она выбрала Джеймса. Она видела в нём героя, а во мне… лишь тень. Тень детской дружбы, которая давно закончилась. Закончилась по моей вине. Он рассказывал ей о своём восхищении Волдемортом, о своем стремлении к власти, о том, как он постепенно осознал свою ошибку. – Я был глуп, – признался он, глядя на лежащую неподвижно девушку. – Я был ослеплён тьмой. Я думал, что найду в ней силу, но нашел лишь пустоту. Он рассказывал ей о Дамблдоре, о его мудрости и прощении, о том, как он помог ему найти свой путь. – Он верил в меня, Гермиона, – говорил он, – даже тогда, когда я сам в себя не верил. Он видел во мне то, чего не видел никто другой. Он смотрел на Гермиону, и в его глазах отражалась боль и отчаяние. – Ты такая умная, Гермиона, – говорил он, – такая красивая. Ты не заслужила этого. Ты не должна страдать. Он рассказывал ей о зелье, над которым работает, о надежде, которую он возлагает на этот эксперимент. – Это рискованно, – признался он. – Я не уверен, что это сработает. Но я должен попытаться. Ради тебя, Гермиона. Ты не заслужила этого. Он говорил и говорил, словно пытаясь разорвать пелену молчания, окружавшую её. Он рассказывал ей о своих ошибках, о своих сожалениях, о своей надежде на искупление. – Я знаю, что однажды ты сможешь вернуться к нормальной жизни, – прошептал он как-то раз во время очередного своего монолога рядом с девушкой, – но я прошу тебя, Гермиона, не сдавайся. Борись. Он говорил, и его голос звучал все тише, словно он говорил сам с собой, словно он пытался достучаться до той Гермионы, которая скрывалась за непроницаемой стеной паралича.