Глава 1. Дважды победитель

      Я звонко смеюсь и прижимаюсь к Финну. К своему Финну. Все, что угодно, лишь бы он передумал. Что угодно, лишь бы снова не ощущать всепоглощающее чувство одиночества. Я готова сделать что угодно, лишь бы он не переставал меня любить.       — И все же, — продолжает капитолийская журналистка Ариса, прислоняясь к перилам нашего коттеджа в Деревне Победителей, — как так вышло, что ты полон решимости вновь участвовать в Играх? Разве не все трибуты возмущены самой мыслью, что им вновь придется отправиться на Арену?       Дурацкий вопрос. Скользкий вопрос. Если бы она задавала его не нам, могла бы нарваться на слова, которые совершенно не соответствуют субъективной действительности Капитолия. Я иногда не понимаю мотивов Арисы. Она не обладает капитолийской наивностью, и скорее, в ней есть что-то такое, что однажды приведет ее к верхушке правящей элиты. По крайней мере, если бы меня спросили, я бы сделала именно такую ставку. И вечные ее внезапные вопросы. Вопросы, которые стоит задавать только в том случае, если точно знаешь, что камера выключена.       Финн немного смущается, поэтому я демонстративно поднимаю правую руку вверх и шевелю пальчиками. Закатное солнце отражается в чистом бриллианте помолвочного кольца.       — Неужели это то, о чем я думаю? — глаза Арисы загораются, как загораются бы у сороки, заметившей очередную блестяшку в траве.       — Я все голову ломала, когда ты заметишь! — игриво надуваю губки.       Тускнеющее небо над заливом Дистрикта Четыре — прекрасное зрелище. Кровавое зрелище, как и то, что будет происходить на Арене. То, что начнется завтра.       — Почему же не объявили об этом? — Ариса приходит в восторг. В конце концов, мы с Финнником — самая прекрасная пара Панема, по крайней мере, были...       — Сама знаешь, не одни мы теперь свадьбу планируем... Любовь витает в воздухе!       — Да, поэтому я решил, что дважды победитель Голодных Игр — не это ли самый завидный жених Панема? — Финн умеет быть неотразимым, когда хочет.       — И тебя не пугает, что Финнник может не вернуться? — внезапно серьезно спрашивает Ариса. Ненавижу, когда она так делает.       — Не нам с Финном жаловаться на Игры. Ты же сама знаешь, дорогая, если бы не они, мы бы никогда не встретились, — улыбаюсь.       — Но вы ведь из одного дистрикта...       — Это не одно и то же, — вмешивается Финнник. — Наш дистрикт такой большой, не факт, что мы смогли бы найти друг друга...       Я поднимаю на него взгляд: как же Финн красиво говорит о том, что я никогда не была одного с ним уровня, что он был принцем, а я — помойной крысой. Как же давно мне не напоминали, где мое место. Как бы я хотела, чтобы все вернулось на свои места, чтобы я не знала, зачем он идет играть на самом деле.       Мы еще немного болтаем, а потом Ариса мчится монтировать видео для ночного блока вещания. Завтра все будут обсуждать, что на Арене в этом году два жениха. Глупо как-то, будто бы мы повторяем за Китнисс и Питом, будто бы нам есть до них дело... На самом деле — есть. В прошлом году я помню, с каким ужасом смотрела их финал. Не так часто в Играх побеждают настолько красиво. Настолько громко.       Потом этот дурацкий Тур Победителей, и снова все внимание на влюбленных. Я не из тех победителей, которых достают, будто парадный сервиз: раз в год и только по случаю новой Жатвы. Нет. Такие, как мы с Финном, — постоянно в центре событий. Постоянно в Капитолии. Однако в этом году фокус настолько не на нас, что ко мне возвращаются кошмары.       — Зачем ты ей рассказала? — строго спрашивает Финн, встает так, чтобы я могла видеть всю суровость его взгляда. Лучше бы он и со мной притворялся легкомысленным повесой. Почему только мне достается эта его суровая взрослость?       Я ничего не отвечаю, только подбираю кудрявые волосы в хвост и иду в сторону моря. Он окликает меня, но я не оборачиваюсь. Я не буду оправдываться перед женихом. Он сам знает, что не прав. Знает, что обидел меня, и думает, будто имеет моральное право читать мне нотации?       Сейчас главное — не зацикливаться на том, что будет происходить в ближайшее время. Прожить еще один вечер так, как будто все хорошо. Сосредоточиться на том, что мне нравится. Мне нравится чувствовать песок под босыми ступнями. Нравится, как с веранды Мэгз доносятся отзвуки музыки ветра. Мне нравится гулять по берегу вместе с Финном. Нравится, когда он немного отстает, и мне остается лишь чувствовать его молчаливое присутствие. И если сосредоточиться только на форме, не думать о том, что за этим всем скрывается, то я могу вообразить, будто бы все по-прежнему.       Вот только завтра всему этому придет конец. Завтра нас ждет Третья Квартальная Бойня. Если бы не эта глупая девчонка из Двенадцатого, ничего бы этого не случилось. Финн бросит меня, и я вновь останусь одна... Одиночество — мой самый большой страх, и он это знает. Так почему уходит?       — Си, постой!       Я не оборачиваюсь на его голос. Слишком уж зла. К воде я практически подбегаю и бросаюсь в ее объятия. Лучшее, что есть в моем дистрикте, — залив. Соленый и холодный. Наш залив кажется обманчиво бескрайним. На самом деле, едва ли его можно покинуть, оставшись в живых, однако мне достаточно иллюзии свободы. Как, собственно, и многим. Холодная вода принимает меня, мокрое платье помогает погружаться на дно. Финн знает, как хорошо я задерживаю дыхание, и все равно всякий раз пугается. Я знаю, что прямо сейчас он бросится за мной, его сильные руки обхватят меня и вытащат. Он так делает всегда... Я жду, но ничего не происходит. Когда кислород в легких и в самом деле начинает заканчиваться, я все же выныриваю на поверхность. Финник сидит на берегу, уткнувшись лбом в колени. Впервые он не пошел за мной. Меня уже не нужно спасать. Пытаясь отдышаться, возвращаюсь к берегу. Падаю на песок, ощущая, как мелкие песчинки касаются влажной кожи, путаются в волосах.       — Не рискуй так, пожалуйста, — шепчет Финн, не поднимая на меня взгляд.       Мне ничего не стоит дать ему такое обещание. Я ведь всегда знаю, чего от меня хотят. Но сейчас физически не могу. Слезы обиды подступают к глазам, а обида лишает возможности говорить. Почему он не пошел в воду за мной?       — Ты знаешь, я делаю это ради тебя. Я просто хочу, чтобы у тебя было будущее, — обреченно говорит мой жених.       — Ты уходишь спасать другую женщину...       — Я иду спасать нас всех...       Это страшно эгоистично с моей стороны, но я вовсе не желаю спасения всем. Я желаю спасения себе. Только себе. Почему Финник не может понять, что без него я умру? Что я существую только тогда, когда кто-то на меня смотрит. А без него кто будет?       — Пожалуйста, не оставляй меня... — я говорю это безнадежно, по привычке. Финник это знает.       — Я вернусь, — врет он.       Я снова ничего не отвечаю. Только поднимаю руку вверх и внимательно смотрю, как закатное небо отражается в чистой слезе кольца. Финну не нравится эта излишняя роскошь. Он бы подарил мне что-нибудь более скромное... Но я бы не обрадовалась. По крайней мере, так подумал он, раз приобрел мне подобную вещицу. А мне уже плевать. Завтра на Жатве я снова окажусь в своем маленьком одиноком кошмаре... А виной всему грубая девчонка из Двенадцатого.       Я поднимаюсь на ноги и подхожу к Финну. Наклоняюсь к нему и целую. Если бы только существовало средство заставить его не ходить. Я увлекаю его за собой. Мы идем в наш дом — в дом, который стал моим после 68-х Игр. Дом, который я делила с Финником. Светлый и обманчиво безопасный. То место, где я могла быть собой.       Молча мы скрываемся в нашей спальне. Молча ложимся рядом. Его пальцы медленно скользят по моему запястью, будто пытаясь запомнить каждую прожилку, каждый изгиб. Я прижимаюсь к нему так близко, что слышу, как бьется его сердце — неровно, как после долгого бега.       — Ты дрожишь, — шепчет он, и губы его касаются моих волос.       Я не отвечаю. Просто впиваюсь ногтями в его спину, будто боюсь, что он растворится, если ослаблю хватку хоть на мгновение. Он пахнет морем и чем-то теплым, домашним — тем, что я больше никогда не смогу вдохнуть после завтрашнего дня.       Финник приподнимается на локте, и лунный свет скользит по его лицу, высвечивая веснушки, морщинки у глаз, шрам на плече.       — Си… — его голос звучит хрипло, будто он только что вынырнул из воды.       — Не говори, — перебиваю я, прижимая ладонь к его губам. — Ничего не говори. Словами мы все портим.       Он целует мои пальцы, один за другим, медленно и сладостно. Потом наклоняется ко мне, и его губы находят мои — мягкие, соленые, знакомые до боли. Этот поцелуй — как нырок в темную воду: я задыхаюсь, но не хочу всплывать. Он ведь все понимает. Все! Он будет по мне тосковать, так зачем возвращается в тот ад?       Его руки скользят под мою рубашку, ладони мягкие, как у всех, кого принимает Капитолий. И прикосновения — нежные, будто он боится раздавить меня. Он касается так многих. Я ведь это знаю, знаю, какую цену мы заплатили за то, что смогли жить лучшую из возможных жизнь. Я вцепляюсь в его волосы, тяну его ближе, глубже, пытаясь стереть расстояние между нами. Если бы я могла вдохнуть его в себя, спрятать под ребра, унести с собой в небытие — я бы сделала это.       — Ты помнишь наш первый раз? — вдруг спрашивает он, касаясь лбом моего плеча.       Как будто я могла забыть? Я тогда думала, что это просто игра. Но не возражала, потому что знала, что могу никогда не ощутить этого. Никогда. А никогда — очень долгий срок. Слишком долгий.       — Ты плакала, — продолжает он, и его голос дрожит.       — Врешь, — я прикусываю губу, но предательские слезы уже застилают глаза.       — Ты плакала, а я… я думал, что делаю что-то не так.       Я резко переворачиваю его на спину, прижимаю ладони к его груди, чувствуя, как бешено стучит его сердце.       — Ты всегда все делал правильно, — говорю я, целуя его шею, ключицу, шрам над сердцем. — Слишком правильно.       Он вздыхает, его руки опускаются на мои бедра. Мы движемся медленно, словно пытаясь растянуть время, продлить эти секунды до бесконечности. Но чем ближе рассвет, тем отчаяннее становятся прикосновения.       Потом мы лежим, сплетясь, как выброшенные на берег водоросли, и я слушаю, как его дыхание выравнивается.       — Обещай мне, — шепчу я в темноте, — что если ты… если тебя…       — Сиена, — он резко обрывает меня, прижимая к себе так сильно, что мне больно. — Не надо.       Я зажмуриваюсь. Он прав. Обещания сейчас — это ложь. А мы и так уже утонули в ней.       Мы лежим на нашей постели до самого утра. Просто глядим друг на друга, будто стараемся закрепить в памяти родные черты. Я всматриваюсь в его морские глаза, в россыпь веснушек, в померкшую улыбку.       — Ты помнишь, какой я была?       — Что? — интимная тишина трескается, застав Финна врасплох.       — Ты помнишь, какой я была до Игр?       — Ты была такой же, — он врет. Никто не остается прежним после Игр. Вот только зачем? Он не помнит, какой я была, или не хочет меня обидеть? Самое ужасное — я слишком хорошо помню, какой была прежде.       — Хорошо, — киваю и отправляюсь собираться на Жатву.       Я надеваю прелестное белое платье, которое делает меня моложе моих лет. Я бы и сейчас сошла за трибута, ни разу не бывавшего на Арене. Хотя, кажется мне, у каждого победителя что-то неуловимое меняется во взгляде. У меня поменялось.       Мне нечего бояться. Меня не выберут. Мы заранее условились, что добровольцем пойдет Мэгз. Мэгз — славная старушка, которая была ментором каждого из нас, а теперь собиралась отдать свою жизнь взамен наших. Взамен жизней двух других женщин-трибутов. Прагматично, как по мне. Бесчеловечно. Интересно, что страха быть выбранной у меня никогда не было. Я всегда знала: таких, как я, не выбирают.       Из дома мы с Финником выходим уже весьма жизнерадостными. Нам не о чем грустить. Мы молоды и полны надежд, а наш дистрикт — полон камер. На площади я машу рукой Арисе, которая уже несколько лет руководит съемками Жатвы в нашем дистрикте. Она тоже машет мне, хоть и не выглядит такой же счастливой, как всегда. Наверное, куда легче отправлять на убой тех, кого лично не знаешь.       Я подхожу к миротворцам и отмечаюсь. Я знаю их всех по именам. Финник вчера сказал, что наш дистрикт огромен, что мы могли бы и не встретиться. На самом деле это не так. Наш дистрикт — замкнутый мирок, и знать каждого здесь не так уж и тяжело. Главное — хотеть узнать.       Площадь перед ратушей нарядна. Все собираются довольно быстро. Конечно, это детей попробуй расставь, а в этом году и десятка трибутов не наберется. Печально дела обстоят в более бедных дистриктах, где только чудом отыскалась заветная пара. Проклятая Китнисс Эвердин.       — Где Мэгз? — спрашиваю я у Тэссы, которая зачем-то родила троих детей. Хотя это вполне в духе ее семьи. Ее дед был победителем миллион лет назад, и теперь семья Тайдс всегда кого-нибудь готовит в качестве профи. И все же мне интересно: как, лично пройдя через такой ад, можно отпустить родных детей на бойню? А если не отпускать — то какой смысл рожать так много?       Мы стоим на сцене. Перед микрофоном вырастает Калиста — в серебряном платье по фигуре и с огненным пером. Хороша сопровождающая, если так бесцеремонно поддерживает команду противников.       Тэсса мне никогда не нравилась. Она злая. Просто так. Точнее, наверное, нельзя остаться доброй после того, как ты приняла участие в убийстве двадцати четырех человек. А в случае с Тэссой — еще и головы отрубала, и на пики сажала... В любом случае, мне Тэсса не нравится.       — Мэгз? — рассеянно переспрашивает Тэсса, и только теперь я замечаю, что она совершенно заплаканная. Я просто не ожидала, что кто-то вроде Тэсс может быть зареванным во время такого важного мероприятия.       — Си, ночью она умерла.       Я удивленно округляю глаза. Вот это она учудила. Я про Мэгз. Она казалась мне такой постоянной... Может быть, даже бессмертной. Она застала Игры еще в те времена, когда трибутов перевозили в вагонах для животных, а менторы только появились... Или еще не появились? Я не помню точно — в девятых или одиннадцатых Играх она выиграла. Точно не в десятых. Все юбилейные Игры я хорошо знала.       — Теперь выберут кого-то из нас...       Тэсса плачет не потому, что ей ужасно жаль старушку, а потому что она боится. Боится за свою жизнь. Разумеется. Ей есть, что терять. Она накопила слишком многое.       — Тебе не страшно? — шепчет она.       Мне страшно. Страшно от того, что я уйду в полумрак... В сумрак. И никто обо мне не вспомнит. Никто. Меня не выберут. Никогда не выбирали.       — И первый трибут, — Калиста разворачивает листок с именем, — Тэсса Тайдс! В толпе раздается крик. Детский визг. Протяжное:       — Мама!              Драматично. Тэсса делает шаг к нашей сопровождающей. Она вся дрожит. Я хватаю ее за руку и останавливаю.       — Я доброволец! — заявляю я и перестаю чувствовать страх.

***

      Моя мать была шлюхой. По крайней мере, так считали все. По крайней мере, именно из-за этого она покончила с собой. А вот мой отец — видный миротворец, причем из тех, кто умудрился выслужиться настолько, что от рядового дошел до офицера и перевелся в Первый дистрикт. Так мне рассказывали. В любом случае выросла я в приюте в той части нашего дистрикта, где богатые и успешные горожане не селились. Семья Одейров уж точно.       Я быстро научилась быть незаметной. Про меня вечно все забывали, и я была довольна подобным развитием событий. Я бы хотела рассказать душераздирающую историю о том, как нас мучили тяжелой работой, как несправедлива с нами была воспитательница, но нет. Отношение к нам было человечное, я бы назвала его даже справедливым. Мы много работали в огородике, рыбачили, а девочки осваивали рукоделия. Я, например, отлично плела бисерные шнурки. До сих пор развлекаюсь, когда нечем заняться.       Я хорошо помнила день моей первой Жатвы. Мне было ужасно страшно. Я так боялась, что мое имя вытащат, что отправят в Капитолий, бросят на Арену. Но нет. Меня не назвали. А потом еще и доброволец вызвался. В следующем году я уже не так боялась. Я начала подозревать, что слишком заурядна для того, чтобы стать избранной. Именно в тот год, на 65-х Голодных играх, победил Финник. Это были первые Игры, за которыми я следила с такой прилежностью.       Финник Одейр — золотой мальчик. Прекрасный профи. Он вызвался добровольцем. Тогда я не совсем поняла, зачем. Нашим трибутам обычно от шестнадцати. Это позволяло им доходить до финала Игр, а иногда и до самого конца. Вот только Финник ринулся в Капитолий, когда ему было всего четырнадцать... Я не стану лукавить: мне, как и всем, Финн сперва понравился своей красотой, а уже позже — душевными качествами.       И все же я не была Финником. Меня не ждало блестящее будущее победителя. На следующий год мне было уже четырнадцать, и вновь все повторилось. В смысле — для меня ничего не произошло. Я помню, как во время жеребьевки отчетливо осознала, что ничего со мной не случится. Меня никто не знает и не узнает. Я такая обычная, что даже страшно. Я до сих пор убеждена, что меня бы не выбрали. Никогда.       Я была дочерью миротворца. Нет в этом ничего такого. У миротворцев постоянно появлялись незаконные дети. Вот только редкий миротворец признавал своего бастарда. А вот Эстебан Ли признал. Он был медиком на капитолийской базе и воспитывал свою маленькую Селестию, как настоящую принцессу, все пытаясь сделать из нее жительницу столицы. Я не знала, в чем была проблема, не знала, почему он не мог этого сделать. Но на Жатве 68-х Игр Селестии только исполнилось двенадцать, и она почему-то участвовала в жеребьевке.       Она была особенной. Ее происхождение, выдержка, внешность... Ее выбрали. Но примечательно было вовсе не это. У нас всегда были добровольцы. Особенно их становилось много после того, как кто-нибудь из нашего дистрикта побеждал. Финник в этом году впервые должен был стать ментором. Он стоял на сцене такой важный и величавый. Будто бы ему было не шестнадцать, а минимум двадцать пять!       Я равнодушно рассматривала кружевную ленту, вплетенную в рыжую косу малютки Энни. Она стояла передо мной и тревожно перекатывалась с носка на пятку. Странная нервозность, тем более что имя чемпиона уже было названо. Внезапно я поняла, что ничего не происходит. В том смысле, что жеребьевка уже состоялась, но никто не кричит заветное: «Я доброволец».       Низенькая и такая тощая Селестия побрела к сцене. Гробовая тишина. Даже чайки перестали кричать. Я огляделась. Совершенно бледный Эстебан. Славный Эстебан, который ходил в наш приют, если кто-нибудь из детей заболевал.       До меня дошло: никто не вызовется. Никто. Да, наш дистрикт был лоялен к политике Капитолия, но теперь у нас появился шанс убить настоящего капитолийского ребенка. Не только наша кровь будет проливаться на Арене! Я не испытала злорадства. Скорее напротив. Сейчас Селестию убьют просто потому, что она не одна из нас. А ее убьют. Селестия Ли не была создана для битв. Не нужно быть экспертом по ставкам, чтобы это понять.       И мне так гадко стало. Не оттого, что я жила в мире, где были Игры — нет, я в этом мире родилась, я с этим выросла, я к этому привыкла. Мне стало гадко от того, что мы готовы убить невинного ребенка просто потому, что имеем такую власть.       — Я доброволец! — воскликнула я, и на душе стало тепло. Да, у меня шансов на победу не так уж и много, может быть, даже мало, зато я не стану соучастницей убийства невинного. Так эта картина сложилась у меня в голове.       Я решительно направилась к сцене. Камера щелкнула, словно капкан. Капитолий обожал крупные планы. Я знала — через секунду меня увидят такой, какой я себя никогда не видела. И это будет первый раз, когда я, по-настоящему, стану кем-то. Смотрите на нее! Не на меня! На нее! Светлые кудри, медовые глаза, лучистая улыбка. Это я.       Я будто бы впервые себя увидела. Будто бы до появления на большом экране меня не существовало. Финник галантно протянул мне руку и помог подняться по ступеням. Селеста так и осталась стоять посреди площади, не веря в то, что все позади, что ей не придется умирать. Вот только все остальные собравшиеся были не в восторге. Я пошла против коллективного решения — и теперь они меня ненавидели. Что ж, не имело значения. Я все равно к ним не вернусь.