Глава 2. Никто

      Эффи вскрикивает, когда на экране появляются кадры с Жатвы в Четвертом дистрикте. Китнисс недоверчиво косится на тощую, будто бы уроженку Двенадцатого, женщину с черными волосами и смуглой кожей. Она в ужасе заламывает пальцы, когда объявляют, очевидно, ее имя. И детский крик разносится по серой площади возле Дома правосудия. И в тот момент, когда худосочная, чье имя Китнисс, разумеется, прослушала, делает шаг к их сопровождающей, невысокая девушка с нежными кудряшками ловит ее за кисть и останавливает. Она улыбается, как улыбаются дети, не знающие злобы. И звонко произносит:       — Я доброволец!       — Сиена Слейт, — объявляет ее Хеймитч.       — Она босая, — обращает внимание на очевидное Питт.       — Это так в ее стиле, — причитает Эффи, украдкой смахивая слезы. — Она и в прошлый раз отправилась на Игры доброволицей...       Китнисс не очень хорошо помнит ее Игры, но помнит встречу во время Тура Победителей. Нарочито приятная девушка. Лживо-приятная. Потому что нельзя убить столько людей и остаться доброй. Она смотрит на Питта и думает о том, что у него как раз это неплохо вышло.       — Как она победила? — интересуется Питт.       — Хотел бы я сказать про нее нечто ужасное, но в отличие от Джоаны, — Хеймитч указывает на девушку из Седьмого, — Сиена вела себя поразительно искренне.       — Неужели? — хмыкает Китнисс.       — Да-да! — подключается Эффи. — Джоана притворялась слабой и беззащитной, а в итоге жестоко убила всех конкурентов! Ужасная девушка! Ужас-на-я!       Китнисс недоуменно смотрит на Эффи. Ей прежде казалось, что сопровождающая просто не способна на подобные нелестные оценки в адрес Победителей. Сопровождающая возвращается к Сиене Слейт:       — И кстати, пошла Сиена на Игры не потому что профи. Я ее Игры отлично помню!       — А я вот нет, — усмехается Хеймитч.       — Не сомневаюсь! Она пошла вместо двенадцатилетней девочки...       — Точно, точно! А вот Селестию Ли я помню прекрасно...       Скоростной поезд несется по безупречному дорожному полотну, а каждый оборот колес лишь приближает неизбежное. Китнисс пытается слушать, но не может сосредоточиться на рассказе про Селестию. Она слишком зла. Слишком напугана. Перед глазами возникает улыбающееся лицо Сиены. Как можно быть такой спокойной, если не сказать — счастливой?       — Я слышала, что Си и Финник обручились... Такая бы вышла милая пара! — продолжает Эффи.       — Да, наш коварный президент лишил Панем разом двух громких свадеб! — Хеймитч насмешливо поднимает бокал.       Питт ничего говорить не стал. Он пытался понять, мог ли видеть Сиену Слейт в Капитолии во время Тура Победителей? Прежде ему не представлялось случая поразмышлять над тем, что ждет Победителя. Он и про Тур Победителей не особенно много думал, потому что не мог представить, что ему в этот Тур предстоит отправиться. И все же... Он видел Сиену в Четвертом, это однозначно. Не заметить ее было невозможно. Она, может, и не отличалась ростом, но зато уверенность будто бы подсвечивала ее изнутри.       Питт был практически уверен, что видел ее во дворце Сноу, когда во время приема отлучился в уборную. Она прошла по коридору в легком голубом платье и полумаске. Он тогда не понял, что уже встречался с ней, потому что не ожидал ее там увидеть. Она даже не обернулась, но запомнилась тем, что была без туфель. Шаги босых ног были беззвучны. И Питт наверняка бы подумал обо всем куда усерднее, но отвлекся на бытовые неурядицы — например, на то, что ему нужно вернуться на Арену.       И вот теперь, когда им с Китнисс предстоит найти себе союзников среди других Победителей, Питт внимательнее всмотрелся в изящную фигуру. На Жатве Сиена льнула к Финнику Одейру, которого сам Питт мог бы охарактеризовать напыщенным индюком. Финник точно будет представлять опасность, но вот Сиена... Что о ней говорили Эффи и Хеймитч? Что она не подлая? Что-то такое...

***

      Нужно отдать должное распорядителям Игр: в этом году они превзошли самих себя. Это очень интересная эволюция отношения к трибутам, не очень верная, на мой взгляд. Сперва нас возили как скот в грузовых вагонах, потом нас возили в приличных вагонах, но относились к нам как к скоту, теперь нас возят в роскошных вагонах, относятся как к людям, но вот забивают как скот. В сущности, так ведь даже обиднее. Или нет? Если мы скот, то не нужно делать из нас людей. А если мы люди, не нужно делать из нас скот.       Я вхожу в наш новенький поезд. Одна ночь и почти весь следующий день — именно столько длился путь от родного соленого залива до блистательного Капитолия. Почти полтора дня — и я не бесполезная девчонка, а героиня невероятной истории. И пусть у этой истории не будет счастливого конца.       Плюхаюсь на диван. Нарочито небрежно. Тэсса мнется в дверях, опасаясь встретиться взглядом с Финником. Единственный человек, которому я подняла настроение, — Калиста. Она уверенно шла на повышение до распорядителя Голодных Игр, и высокие рейтинги ее трибутов вполне вписывались в концепцию этого повышения. В Калисте мне всегда нравилось ее прагматичное отношение к нашим судьбам. Она всегда честно оценивала шансы на победу и иногда давала дельные советы. Правда, в меня она не сразу поверила. Но простим ей эту оплошность.       — Зачем ты это сделала? — наконец выдавливает из себя Финн, стараясь не сорваться на крик. Он все же одаривает Тэссу ледяным взглядом, будто бы она виновата, что я вызвалась доброволицей.       — Хотела быть с тобой до самого конца, — пожимаю плечами так, будто бы не понимаю, что своей выходкой разбила ему сердце. «Выходка» — интересное слово для описания добровольного самоубийства.       Я вижу, как белеют костяшки на его сжатых кулаках. Разумеется. Здесь он не может накричать на меня. Не может рассказать всем, что своей добровольной жертвой я просто мешаю ему отдать жизнь за символ надежды. Впрочем, я даже рада, что Финник будет мучиться чувством вины до самого конца. Не нужно было предавать меня.       — Ты не понимаешь, что погибнешь?       Если бы я хотела, чтобы этот конфликт сошел на нет, мне стоило бы расплакаться. Финн никогда не переносил моих слез и скорее бы кинулся меня утешать, чем продолжил винить. Но я хочу насладиться его отчаянием. Это ведь он не понимает, что я уже погибла. Он уже убил меня.       — Почему ты никогда ни о ком не думаешь?! — он все же начал орать.       Тэсса разрыдалась, закрыв лицо руками. А ведь я помню, как она на своем ангельском личике чертила полосы — кровь убитых трибутов. Да, наверное, ей и в самом деле не стоило идти на Арену. Она бы сгинула еще у Рога Изобилия... И тут холодный ужас пробегает по спине: я и в самом деле не подумала об одном конкретном человеке, который весьма вероятно придет в ярость оттого, что я приняла такое решение, не спросив разрешения. В этот момент я подумала, что в чаше с именами наверняка не было моего. Меня ведь и в этот раз не выбрали бы трибутом...       Я прикрываю рот рукой, осознавая, что совсем скоро мне придется столкнуться с последствиями моей немного эгоистичной выходки. Финник неверно истолковал мой жест — он подбежал ко мне и обнял. Так крепко, что мне аж дурно стало. Наверняка мой добрый милый Финн решил, что я наконец-то осознала, что натворила. Я всего на год его младше, но он почему-то все еще видит во мне ребенка.       — Все будет хорошо... — он гладит меня по волосам, но я отстраняюсь.       — Не будет. И ты это знаешь. Поэтому перестань мне врать и давай посмотрим повтор Жатвы в других дистриктах.       Я пересаживаюсь к Калисте и кладу голову ей на плечо. Она делает звук громче. Из примечательного — только то, что выбрали Джоанну Мейсон. Мы с ней вроде как подруги. Точнее, она моя почитательница, если это можно назвать именно так. В Капитолии мы часто держались вместе, потому что выигрышно оттеняли друг друга. Непокорная злюка из Седьмого и нежный ангел из Четвертого. Она была столь же востребована, сколько и мы с Финном. Поэтому держались вместе.       Кашмира и Блеск из Первого пошли вместе и совершенно добровольно. Не удивлена. Более того, уверена, что они рады возможности вернуться на Арену и кого-нибудь убить. Если задумываться о новых альянсах, я бы примкнула к ним. Быть рядом с Финником я не смогу. Мне даже мысленно не принять, что я стану свидетельницей того, как мой благоверный носится в попытках спасти нашу звездную курицу из Двенадцатого. К тому же спонсорам понравится, как символично я разыгрываю сценарий моих первых Игр.       — Знаете, что страшно? — заговариваю, указывая безгласой, чтобы та принесла мне чего-нибудь выпить.       — Что нас вновь заставляют убивать? — шепчет Тэсса.       — Зубы этой бестии из Второго? — предполагает Калиста.       — Нет, но я согласна, зубы Энобарии — модный провал... — не могу сдержать усмешки я. Серьезно, ходячая пиранья... Как вообще можно было додуматься заточить зубы так, чтобы было удобнее вгрызаться в своих врагов? Но главное — зачем она эту прелесть сохранила после Игр? — Калиста, она что, их позолотила? — удивилась я.       — Великое Солнце Панема! Ты права! Понимаю, почему ее не брали ментором... Это фирменная катастрофа!       Тэсса прерывает наше веселье громкими рыданиями, когда во время жеребьевки в Восьмом вызывают Цицилию. На экране ярко демонстрируют, как ее выводок детишек цепляется за материнскую юбку, не давая ей выйти на сцену. Какая же все же глупость — рожать столько детей...       Я так и не договариваю, что именно во всей этой истории самое страшное. А это ведь очевидно. Мы могли быть кем угодно на наших первых играх. Зато теперь все точно знают, чего от нас ожидать.       Финник отправляется утешать нашу неуравновешенную менторшу. Удивительно, что я не замечала за ней подобного ранее. Наверное, поэтому я стала ментором буквально сразу же после моей победы. Забавно, точнее — не забавно... Ладно, забавно. Моему первому трибуту Блуму было восемнадцать. Мне — шестнадцать, а Финну — семнадцать. Как же неловко ему должно было быть, когда выяснилось, что оба его наставника — малышня по сравнению с ним. К несчастью, с ним мы так и не сумели посмеяться над этим. Он умер во время битвы у Рога Изобилия. Слишком хорош он был, слишком сильно в себя верил...       Пользуясь всеобщей суматохой, ускользаю в свое купе. Мне страшно хочется спать. Наверное, оттого, что всю прошлую ночь я драматично всматривалась в бирюзовые глаза Финна и пыталась его заставить одуматься и не ходить добровольцем.       Скидываю легкое белое платье. Больше я его не надену. Шкаф ломится от изобилия одежды. Мне хочется найти пижаму. Что-нибудь мягкое. Мало кто это понимает, но нет места в мире безопаснее, чем поезд, несущий тебя на Арену. Я поняла это в тот день, когда попала сюда впервые. Несколько часов, когда тебе ничего не угрожает. Вообще ничего.       Я встаю под теплые струи воды. Вспомнила, как горячий душ впечатлил меня в первый раз. Я вошла в поезд и просто дар речи потеряла от того великолепия, которое меня окружало. Я росла в живописной части города, но такой бедной... Мы не то чтобы очень сильно нуждались, но в капитолийских поездах уж точно не рассекали.       Калиста отправила меня мыться и переодеваться в приличную одежду. Мой внешний вид совершенно не отвечал требованиям ее взыскательного вкуса. Я предпочла не спорить. Требованиям своего вкуса я тоже не отвечала. И только оказавшись в воде, кажется, поняла, что именно натворила и во что ввязалась. Я шла на верную гибель, потому что кто я такая, чтобы соревноваться со здоровенным Титаном из Первого дистрикта?       Окутанная горячей водой и паром, я разрыдалась, горько и безнадежно. Умирать не хочет никто. Поверьте. Те, кто идут на верную смерть, просто верят, что не умрут. Какой бы ужасной ни была статистика, человек склонен ошибочно полагать, что именно в его случае все закончится хорошо. Какая жуткая глупость.       Тогда я собрала все свои силенки, чтобы одеться и привести себя в подобающий вид. Не могу сказать, что стала выглядеть более презентабельно, нацепив белые шорты и какую-то майку. Зато теперь моя одежда была новой, а не латанной миллион раз.       Я выползла в вагон-столовую, где Финник хихикал вместе с Калистой. Я видела эту вытянутую женщину с черными глазами каждый год, но ни разу не видела ее такой оживленной. Калиста одарила меня оценивающим взглядом, кажется, осталась недовольна, но комментировать не стала. Во главе стола сидел Лиам — парень на два года старше меня. Он даже не посмотрел в мою сторону. Часто трибуты из одного дистрикта становятся союзниками хотя бы в самом начале игр. Что-то мне подсказало, что Лиам со мной нянчиться не станет.       Зато Финник оказался мне рад, будто бы я была ему самым родным и близким человеком, будто бы мы с ним дружили много-много лет. Он подскочил и принялся предлагать мне всякого рода яства. Хотела бы сказать, что была горда и сосредоточена, что подобное едовое разнообразие ничуть не смутило моих чувств... Но нет. Я бросилась на еду, как бездомная собачонка. Я спешила попробовать все, боясь, что кто-нибудь отберет у меня все это великолепие. Калиста осталась мной совершенно недовольна.       А потом мы приехали в Капитолий. Мы подъезжали к вокзалу, и мне стало так жутко, что пошевелиться было невозможно. И вот тогда Финник сказал мне то, что навсегда изменило мою жизнь. Точнее, было не совсем так.       Я в ужасе выглядывала в окно. Он подошел ко мне и тоже посмотрел. Поезд замедлялся, и перед нами открывался вид на перрон, переполненный встречающими. Нашему поезду махали совершенно незнакомые мне люди.       — Боишься? — спросил Финник, будто бы могли быть другие варианты.       Я могла сказать что угодно, но в итоге выпалила ту мысль, которая истерично стучала в висках:       — Мне не найти спонсоров...       — Отчего? — искренне удивился Финник.       — Я никакая...       Именно, что никакая. Я, может быть, и была наивной дурочкой, с которой ничего не случалось, но как выигрываются Игры, понимала отлично. Нужны спонсоры. А спонсируют тех, кто выделяется. Я милая, но божественной красоты Финника у меня нет. Я сильная, но не мне тягаться с Лиамом или Титаном. Я умная, но до уроженцев Шестого, конечно, не дотянуть. Я никакая.       — Очень хорошо, что ты отдаешь себе в этом отчет, — внезапно прямолинейно и очень серьезно заявил Финник. Признаюсь, я надеялась, что он соврет. Солжет, чтобы успокоить мое встревоженное сердце.       Он ухватил меня за плечи и резко развернул к себе. Ужасная близость и полное отсутствие дистанции.       — Запомни простую истину. Они тебя не знают. А если они тебя не знают, значит, ты можешь рассказать им любую историю.       Он сжимал мои плечи еще несколько секунд, всматриваясь в глаза. Финник будто бы пытался понять, дошло ли до меня послание. Оно дошло. Я никакая. Поэтому могу быть какой угодно.       На параде трибутов меня нарядили в ужасное платье. Точнее, платье-то было прекрасным, но оно совершенно ничего не скрывало. Обнаженная плоть, покрытая мерцающей пленкой. Словно я окунулась в карамель, и она прозрачным стеклом застыла на мне, позабыв о том, что основная функция одежды — скрывать наготу. Моя мать была шлюхой, а я быть шлюхой не хотела. С другой стороны...       Я подошла к колеснице. Очень высокая, такая, что прикроет почти все, не покажет главного. Голос в динамиках велел нам занять свои места. Лиам был выше меня. Его нарядили в плащ. Он занял столько места, что я на его фоне совершенно померкла. Ну уж нет. Меня увидят! Меня заметят.       Я деловито посмотрела на Лиама и спросила:       — Хочешь, чтобы все увидели, какой ты сильный?       Он лишь усмехнулся. Конечно, он хочет. Он профи и прекрасно знает, как важно выслужиться перед спонсорами.       Колесница пришла в движение.       — Подними меня на плечо! — Раньше, чем Лиам успел возразить, я продолжила: — Представь, как мы будем смотреться! Никто так не делает, а мы сделаем. И нас запомнят. Лиам, мы из Четвертого дистрикта. Не первые и не последние. Как нам показать себя?       Он колебался еще мгновение, а затем, будто бы я ничего не весила, поднял на плечо. Публика ликовала. А я видела себя на всех экранах. Снова то чувство. Чувство, будто бы я существую.       Бесстыдно неприкрытая, я сидела на плече Лиама, не боясь упасть. Будто бы все было нереально. Я была уверена, что Цезарь Фликерман оценил то, как в этом году выступил наш дистрикт.              Мы достигли главной площади. И тогда я увидела его — президента Сноу. Он стоял на балконе, и мы, должно быть, казались ему совершенно мелкими и незначительными. Та жертва, которую он приносит миру каждый год. Короткая дерзкая мысль: я тоже хочу быть на балконе.